Текст книги "Проклятое клеймо"

Автор книги: Лев Шейнин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Снова рыбаки засмеялись. А Закир, помолчай, добавил:

–      Я не знаю, кто напечатал эту карту, друзья. Но зато я знаю русских. Трижды меня спасали русские рыбаки, когда буря относила мою фелюгу к их берегу. И я всегда находил место за их столом и стакан водки, чтобы согреться, и сухое белье, и чистое платье. И потом русские отравляли меня на родину, и я не слыхал от них ни одного дурного слова... Зато на родине меня каждый раз отправляли в тюрьму и кормили селедкой, не давая пить, и били палками по пяткам, чтобы я признался, что выдал русским какие-то военные тайны и что я коммунист.

Закир замолчал, о чем-то думая. Задумались и остальные старики.

–      Я видел уловы русских рыбаков, – вновь заговорил Закир. – Ия могу дать вам клятву на коране, что им вполне хватает своей кефали и камбалы. Нет, они не зарятся на ваши финики...

Сильный стук в дверь прервал эти слова. Потом, не ожидая разрешения, вошел сам господин жандармский офицер Хасан Юджель. Рыбаки встали.

–      Селям алейкум,. старики, – прохрипел жандарм, зорко оглядывая стол. – По какому случаю такой праздник в доме?

–      Моя дочь Хайшет стала невестой, высокий господин, – ответил, низко кланяясь, хозяин. – Окажите честь мне и моим уважаемым гостям – выпейте рюмку «раки». Или, может быть, кофе?

'Жандарм выпил, не садясь, рюмку водки, а затем сказал:

–      Есть приказ стамбульского вали. Пять молодцов должен завтра дать в армию наш поселок. Пять здоровых, молодых парней. И одним из этих пяти будешь ты, Джемиль Баяр...

3

И вот прошел год и один месяц с того теплого июньского вечера. Джемиль часто вспоминал о нем в холодной, грязной солдатской казарме на окраине Анкары, где он отбывал воинскую службу. Ученья начинались с рассвета. Марши и переходы, муштра, какая бывает только в турецкой армии, офицерские зуботычины, серо-желтая рваная, цвета пустыни, шинель, ношенная бог знает сколько лет до того, как ее надел Джемиль, вонючая казарма, короткий, тревожный сон.

В полдень, в разгар ученья, на плац приезжал толстый генерал, командовавший бригадой, в которой служил Джемиль. Генерал с трудом вылезал из старого, обшарпанного форда, офицеры по очереди подходили к нему и, как положено, целовали его пухлую руку. Генерал обходил застывший строй солдат, придирался к выправке, а затем, сердито махнув рукой, уезжал. Офицеры, очень не любившие своего ворчливого командира и называвшие его старым кабаном, сразу веселели и давали команду «вольно». Через час снова начинались марши и зуботычины.

Но Джемиль терпел, хотя такая жизнь скорее походила на каторгу, нежели на военную службу, терпел, так как верил, что впереди, рано или поздно, снова будут родной дом и улыбка Хайшет, и привычный с детства терпкий запах тополей и кизячного дыма, и ласковый синий Босфор, и свежий ветер, заботливо надувающий парус его фелюги.

Так шли дни, и каждый из них был тоскливее минувшего. А с воли приходили дурные вести. Родные писали, что жизнь становится все более беспросветной, что голод и нужда вконец измучили народ. В газетах сообщалось, что министерство юстиции приступает к строительству трехсот новых тюрем «по американскому образцу». Вообще все в стране перестраивалось на «американский образец». В армии открыто командовали американские инструкторы, во всех министерствах, банках и акционерных обществах орудовали финансовые, экономические, торговые и военные американские советники. Тюрьмы были переполнены. Полтораста тысяч человек томились в них только за то, что не были согласны с– политикой правительства, открыто продававшего их родину американским капиталистам.

Но самое страшное было впереди.

4

12 ноября 1949 года солдат разбудили еще раньше, чем обычно, и приказали надеть новое обмундирование. Потом бригаду маршем провели через весь город на анкарский аэродром. Солдаты еще не знали, что должен прилететь личный представитель американского президента Трумэна, который везет подарок турецкому президенту Исмету Иненю (тогда президентом был еще Иненю) – живого индюка.

Бригада была построена на каменистом поле анкарского аэродрома. Фотографы и кинорепортеры не дыша нацелились на приземлившийся самолет. Гремели оркестры, исполнявшие американские и турецкие марши. Президент и министры, все в черных фраках и сверкающих цилиндрах, почтительно выжидали появления дипломатического индюка.

За ними, несмотря на ранний час, толпились специально приглашенные лица: английские, французские и иные дипломаты, журналисты, богатые помещики, специально прибывшие из своих поместий на это торжество, осанистые генерал лы, банкиры и коммерсанты с беспокойным блеском глаз, самодовольные содержатели публичных домов с изысканными манерами и бриллиантовыми перстнями, дамы в кричащих туалетах, сверкающие улыбками и золотыми зубами.

Но вот двери самолета распахнулись – и появился личный представитель господина Трумэна. Надутый и важный, он остановился на пороге самолета, позируя перед направленными на него со всех сторон фотообъективами. Грянул гимн. Защелкали фото– и кинокамеры. Президент и министры почтительно приподняли цилиндры, держа их на отлете.

Именно в этот момент два американских офицера вынесли из самолета живого индюка, разительно похожего на личного представителя американского президента. Толпа взвыла от восторга. Индюк, измученный дальним перелетом и болтанкой и испуганный ревом оркестров и толпы, что-то жалобно прокурлыкал. Может быть, честная птица хотела заявить, что она непричастна к этой глупой и грязной игре, может быть, напротив, индюк намеревался произнести несколько торжественных слов касательно прочности американо-турецкой дружбы. Словом, мало ли что может быть...

Солдаты вытянулись по команде «смирно» и с удивлением смотрели на странную церемонию. В Турции тоже водятся индюки, но никогда еще эти птицы не были окружены таким великим почетом.

Солдаты удивились, но не были испуганы. Они знали, хотя и не читали старика Брем*а, что индюк – птица нехищная. И как могли они предположить, что эта мирная птица, из мирного семейства куриных, будет стоить их родине нескольких тысяч солдатских жизней!..

Да, все началось с индюка. Через некоторое время президент Исмет Иненю ушел в отставку. Вместо него был из-* бран президентом однофамилец Джемиля – Джеляль Баяр, ранее бывший министром. Но он продолжал политику своего глуховатого предшественника, хотя имел отличный слух я не мог не слышать ропота своего народа.

В июле 1950 года в Анкару прилетела другая американская птица – сенатор Кейн. Сенатор прибыл за пушечным мясом для корейской кампании. Посол Соединенных Штатов мистер Уодсворт, встречавший высокого гостя на анкарском аэродроме, почтительно доложил, что сегодня, 18 июля, все турецкое правительство во главе с президентом находится на курорте под Стамбулом по случаю религиозного праздника.

–      Они молятся Магомету, сэр, – добавил улыбаясь Уодсворт. – Эти лентяи рады любому случаю увильнуть от работы. Нам, американцам, приходится работать на этих турецких ишаков...

–      К дьяволу эти религиозные праздники! – загрохотал раздраженный долгим перелетом сенатор. – Я не намерен в такую жарищу тащиться в их вонючий Стамбул. И пусь едут немедленно: я привез ультиматум!..

Президент и министры срочно возвратились в Анкару, так и не успев закончить молитв Магомету. 25 июля сенатор Кейн предъявил ультиматум: либо Турция немедленно отпра-

вит свои войска в Корею, в распоряжение генерала Макар-тура, командующего «войсками Объединенных Наций», либо Америка примет меры к политической и экономической изоляции Турции, прекратит поставку вооружений и закроет кредиты, а также прикажет Англии и Франции отказаться от своих обязательств в отношении Турции, вытекающих из англо-франко-турецкого договора 1939 года.

Кейн действовал наверняка. Турецкое правительство приняло ультиматум.

И через несколько дней целая бригада – шесть тысяч забитых, ничего не понимающих турецких солдат – была отправлена в распоряжение генерала Макартура в далекую, незнакомую Корею.

Солдат везли, как скот, утомительно долго, в душных товарных вагонах и темных трюмах океанских лайнеров. Они пересекали незнакомые страны и моря и, наконец, прибыли к месту своего назначения, откуда им уже не суждено было вернуться.

5

Через шесть месяцев турецкая бригада уже была основательно потрепана и потеряла значительную часть своих солдат. Среди оставшихся был и Джемиль.

Перед рождеством, хотя праздник это не мусульманский, в бригаду прибыл американский капитан. Он строго отчитал турецкого генерала, командовавшего бригадой, за то, что его солдаты уныло настроены и недостаточно прониклись сознанием почетности своей миссии.

Но генерал и сам был в унылом настроении. Он плохо спал по ночам, потерял аппетит и разрабатывал план, как поскорее унести ноги из этой страны. Генералу уже не хотелось ни орденов, ни портретов в газетах, ни обещанных наградных. Хотелось ему немногого – остаться в живых.

Пока шли переговоры американского капитана с турецким генералом, солдаты грелись у костров. Было морозно, и продрогшие аскеры жадно тянулись к теплу. Резкий ноябрьский ветер со свистом раскачивал редкие корейские сосны, за которыми тревожно гудело море.

Джемилю захотелось пройти к морю. Оно, как всегда, тянуло его к себе. Обугленные остатки разрушенной и сожженной рыбачьей деревушки укоризненно поглядывали ему вслед. На самой окраине деревни голодные дети, копавшиеся в куче отбросов в надежде найти что-нибудь съестное, увидев солдата, с криком бросились бежать.

– Эй, чуджук-лар! (что значит по-турецки «дети») – закричал им Джемиль.

Но дети не остановились потому, чго не понимали его слов, и потому, что не верили никому из чужих солдат, неизвестно за что убивших их родителей и разоривших их родину.

А море гудело, как гудит всякое море в ноябре. На самом берегу Джемиль вдруг увидел брошенные рыбацкие сети. Он начал их привычно перебирать и подивился тому, что в этой далекой от его родного поселка стране рыбаки вяжут сети так же, как и на берегу Босфора, недалеко от Стамбула, в маленьком поселке Арбаш.

Неисповедимы пути, которыми приходят человеческие разум и сердце к пониманию самых сложных вещей на этом свете. Перебирая сети корейских рыбаков, Джемиль горько подумал о том, что и эти люди, которых он зачем-то убивал и в страну которых ворвался с американским автоматом, жили такой же честной, трудовой жизнью, как и он, и его отец, и маленькая Хайшет, и все турецкие рыбаки из поселка Арбаш; что они так же ловили рыбу, чтобы жить, и так же выручали друг друга в шторм, и так же любили своих девушек, и так же имели право на свое маленькое, бесхитростное счастье и на свою жизнь, которую у них отняли. И Джемиль понял, понял сразу и навсегда, что турецким рыбакам не за что и незачем воевать с корейскими рыбаками и что как те, так и другие являются жертвами зла, прикрываемого голубым флагом Объединенных Наций.

Ноябрьская ночь незаметно сменила вечерние сумерки. Во мраке море гудело еще тревожнее, и сердце Джемиля дрогнуло от тяжелого предчувствия, которое не обмануло его. Громовой артиллерийский залп внезапно расколол темное небо молниями разрывов. Залпы следовали один за другим, и казалось, что теперь грохочут уже и море, и небо, и сама искалеченная, сожженная корейская земля...

Это началось знаменитое контрнаступление корейской Народной армии и китайских добровольцев. Уже все вокруг дымилось в багровых отсветах разрывов, а за валом артиллерийского огня ринулись в наступление пехота, танки и кавалерия. Они шли яростно и неудержимо, сметая на своем пути и американские, и турецкие, и австралийские, и другие части. Они шли, как идет шторм в бушующем море, который ничем не остановить, шли вал за валом, волна за волной. И гул этого шторма был такой силы, что достиг и разбудил генерала Макартура в его токийской императорской опочивальне, и американского президента Трумэна в его Белом доме, и турецкого президента Баяра, пославшего на смерть шесть тысяч своих солдат по первому окрику своих заокеанских покровителей. Этот шторм испугал тогда тысячи людей и вызвал ликование миллионов, потому что любовь миллионов была на стороне корейского народа, оборонявшего честь и свободу своей родины.

А раненый Джемиль Баяр, задыхаясь от боли, дыма и грохта, упал навзничь на мерзлую корейскую землю и вдруг увидел в багровом тебе, прямо над собой, огромного американскою индюка, распластавшего горящие крылья и медленно падавшего вниз. Но это был не индюк, а тяжелый американский бомбардировщик, зажженный снарядом корейской зенитки.

А может быть, умирающий был прав, и это впрямь был индюк, огромная и хищная птица дьявольского американского птичника, навсегда отнявшего у Джемиля и его родное море, и его маленькую Хайшет, и его скромный дом – все его простое, нехитрое счастье и единственное, чем был богат этот бедняк, – его молодость и его жизнь...

* * *

Этот рассказ был написан мною десять лет тому назад, на основании подлинных фактов и подлинных документов. В нем приводятся подлинные цитаты из газет и подлинные фамилии турецких государственных деятелей и генералов. Даже история с американским индюком – подлинная история, хотя в нее и нелегко поверить.

Да, это все было, было и это надо помнить, об этом нельзя забывать.

ЧЕРНАЯ ЭСТАФЕТА

ЕСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ биографии, вызывающие любовь и восхищение миллионов. Такие биографии не подвластны даже смерти. Время бессильно стереть их в благодарной памяти человечества. И чем трагичнее и труднее судьба таких людей, тем незабвеннее их имена, тем сильнее презрение и ненависть миллионов к виновникам мук и страданий героев.,

Таков закон человеческой совести.

Биография человека, имя которого с любовью и волнением произносят все честные люди земного шара, еще далеко не закончена. Он еще молод, этот человек, чье имя – Манолис Глезос. У него еще многое впереди. В таком возрасте редко приходит всемирная известность, а еще реже – уважение и любовь миллионов людей. В этом смысле биографию этого человека можно признать счастливой, несмотря на то, что за его плечами – многие годы безвинного тюремного заключения, три смертных приговора и снова, опять-таки без какой-либо вины, он находится в тюрьме.

Первый смертный приговор ему вынесли 18 лет назад гитлеровские палачи за то, что он, Глезос, молодой греческий патриот и антифашист, совершил героический подвиг, сорвав с Акрополя в Афинах черный нацистский флаг. Его осудили к казни. Это было чудовищно с точки зрения законов человеческой совести и морали, но это было логично с точки зрения гитлеровской скорострельной юстиции. Логично потому, что он был убежденным и смелым врагом фашизма, а следовательно, отважным бойцом великой армии свободы и справедливости.

Греческий суд весною 1949 года вновь приговорил Глезо-са к смертной казни. Уже несколько лет не было на свете ни Гитлера, ни его кровавого «третьего рейха», ни черных мундиров СС, ни страшного слова «гестапо». Но фашизм кое-где жил и действовал, хотя и прятался за разноцветными дымовыми завесами «борьбы с коммунизмом», «борьбы за цивилизацию», воплей о «железном занавесе» и необходимости оградить мир «свободного предпринимательства» от мифических козней «агентов Коминтерна».

«Борцы за цивилизацию», осудившие последние два раза Глезоса, не носили на своих руках повязок с эмблемой свастики, в петличках их мундиров не было скрещенных костей и черепов, какие отличали эсэсовцев. Эти говорили по-гречески и ссылались, осуждая Глезоса к смертной казни, на будто бы греческие законы, хотя «законы» эти проклинал весь греческий народ, как проклинал этих судей и тех, кому они служат и по чьим приказам приговорили к смерти подлинного греческого героя и патриота, которому народ дал гордое прозвище «Рыцаря Акрополя».

Естественно, что греческий народ – и не только он один – вступился за героя. В свое время гитлеровским палачам не удалось казнить Глезоса. После них другие палачи дважды пытались его казнить, и им это тоже не удалось. Они пытались уничтожить Манолиса Глезоса за то, что он был верным и честным сыном своего народа, мужественным борцом за мир и демократию, пытались, но сделать этого не смогли, потому что любовь миллионов сердец была на стороне того, кого они хотели убить.

И вот, более года тому назад началось новое покушение на жизнь Манолиса Глезоса.

Юристы делят подготовительные стадии преступления на умысел, приготовление к преступлению и покушение. Возникновение умысла убить Глезоса началось давно, еще при гитлеровцах, но умысел этот живет и после них. Приготовления и два покушения тоже были уже после них, но убийство не совершилось по обстоятельствам, от убийц не зависящим, потому что они сделали абсолютно все возможное, чтобы донести черную эстафету, принятую из рук эсэсовцев, до задуманного кровавого «финиша».

Теперь, когда на глазах всего человечества происходит новое покушение на жизнь Глезоса, оно вызывает негодование во всех странах мира, вызывает возмущение французов и русских, англичан и негров, бельгийцев и американцев, мужчин и женщин, старых и молодых, рабочих и юристов, солдат и крестьян, врачей и ученых.

Мы не знаем, на что рассчитывают теперь убийцы, на что они надеются, не знаем, к каким решениям придут. Но мы знаем, что демонстрации и митинги в защиту Глезоса, происходящие в городах многих стран, тысячи резолюций, писем и телеграмм, хлынувших со всех континентов в Афины, стихийное возникновение международного и национального комитетов для защиты Глезоса, комитетов, вокруг которых объединились сотни тысяч людей самых различных возра-

стов, национальностей и убеждений, делегации этих людей, выехавшие в Грецию, – все это не может не остановить тех, кто задумал злодеяние, если в них сохранились хотя бы остатки здравого смысла и инстинкт самосохранения, свойственный даже диким зверям.

Ведь теперь, как это ясно видно везде и всем, сама совесть мира встала на защиту Глезоса, и горе тем, кто посмеет вступить с нею в бой!

Да, так называемое «судебное дело» Глезоса разительно не только тем, что оно вызвало возмущение всего мира, и не только тем, что по этому делу привлечен заведомо безвинный человек, и не только тем, что Глезос – жертва этой судеб–ной трагикомедии – уже в прошлом сидел в камере смертников (хотя это само по себе неслыханно!), и не только тем, что Глезос – национальный герой и гордость своего народа, но еще и прежде всего тем, что это «дело» просто поражает своей бездоказательностью и циничным отсутствием пусть даже неуклюжих попыток хоть что-то обосновать и «склеить».

Авторы «дела Глезоса», по-видимому, настолько разъярены неудачей предыдущих покушений, что теперь не дали себе труда хоть немного подумать над формулой и основаниями «обвинения».

Скорее всего, они рассчитывали на то, что дело это, направленное на рассмотрение военного суда, не станет предметом гласности и что с Глезосом удастся расправиться путем туманной и зловещей ссылки на пресловутый «закон №375», который подтверждает лишь одну закономерность: что как ни нумеруй беззаконие, оно не становится законом.

Принятый в 1936 году, в период фашистской диктатуры в Греции, этот «закон» содержит удивительно нелепую формулу: «посягательства на внешнюю безопасность государства в целях шпионажа» со смертной казнью в качестве карательной санкции. Как ведите, авторы закона не слишком заботились о том, чтобы облечь его в мало-мальски пристойную форму, как с юридической, так и хотя бы с чисто стилистической стороны.

Во-первых, если уж шпионаж, то шпионаж для «посягательства», а не «посягательство» для шпионажа.

Во-вторых, какой шпионаж, с чьей стороны шпионаж, в отношении какого рода государственных тайн шпионаж и с какой целью шпионаж? Ведь не бывает шпионажа для шпионажа или, как написано в законе № 375, «в целях шпионажа».

В-третьих, как можно применять в 1959 году закон, принятый в период фашистской диктатуры, и не есть ли это само по себе издевательство над нормами морали и права?

Теперь перейдем к существу «обвинения», за которое Глезосу угрожает смертная казнь.

Ему инкриминируется «встреча в ночь с 16 на 17 августа 1958 года в доме своей сестры с одним из руководящих работников Коммунистической партии Греции К. Колияннисом».

Утверждая, что такая встреча имела место, обвинение приходит к головокружительному выводу, что «во время этой встречи они обсуждали вопросы, касающиеся внешней безопасности страны и составлявшие государственную тайну».

Так и сказано. Почему журналист и редактор газеты «Авги» Глезос не может встретиться с греческим коммунистом Колияннисом и почему при встрече они должны непременно касаться вопросов, «составляющих государственную тайну», хотя по своему положению ни в какие «государствен* ные тайны» современной Греции они посвящены, при всем желании* быть не могли; наконец, что именно за «тайны» ими обсуждались, а если и обсуждались, то какой ущерб это причинило или хотя бы могло причинить «внешней безопасности страны»? – ответа на все эти законные вопросы беззаконное обвинение не дает и дать даже и не пытается.

Вот и все, как это ни странно. И на этом «основании» человеку (и какому человеку!) угрожает смертная казнь.

Но самое любопытное состоит в том, что и самый факт встречи Глезоса с Колияннисом не имел места, хотя и в этом случае не было бы оснований судить Глезоса по какой бы то ни было статье какого бы то ни было уголовного кодекса в каком бы то ни было суде.

Да, встречи не было. Обвинение располагает лишь одним «доказательством» противного – показанием агента секретной полиции, который в ночь на 17 августа прошлого года будто бы выследил Колиянниса, направляющегося в дом сестры Глезоса для встречи с последним.

Ни в одной стране мира показания агентов секретной полиции не рассматриваются как судебное доказательство по той простой причине, что по самому характеру своей деятельности эти лица не могут рассматриваться как объективные свидетели, так как они служебно, лично и прямо заинтересованы в том, что показывают об объектах своей деятельности, о тех, за кем они охотятся и кого они выслеживают.

В деле Глезоса единственное «доказательство» – это показания секретного филера политической полиции, что само по себе грубейшее нарушение общепринятых правовых норм.

Встреча, как утверждает обвинение, имела место и стала известной полиции в ночь на 17 августа. Если эта встреча сама по себе квалифицируется как измена, то почему полиция занялась этим «важнейшим делом» лишь в конце октября и лишь тогда вдруг проявила такую прыть, что даже арестовала сестру Глезоса? В самом деле, почему?

Кстати, сестра Глезоса упорно отрицала факт встречи брата с Колияннисом в ее квартире и лишь после того, как ее в течение двух месяцев содержали в подземной камере политической полиции, «призналась», что такая встреча будто бы имела место и Даже «опознала» Колиянниса, которого никогда* раньше не видела, по предъявленной ей полицией фотокарточке Колиянниса, снятой 20 лет назад.

Современная криминалистическая наука берет под сомнение достоверность опознаний, сделанных при предъявлении фотокарточек даже свежего происхождения. Как же можно серьезно отнестись к «опознанию», сделанному по фотографии, снятой за 20 лет до этого, когда не только человек, лишь однажды видевший опознаваемого, да и то ночью, но даже его собственная жена и мать могут ошибиться. Ведь внешность человека за такой срок, увы, меняется очень сильно, и этот непреложный физиологический закон не в силах отменить даже пресловутый закон № 375 при всей внушительности своей нумерации.

Добавим к этому, что «опознание», сделанное будто бы сестрой Глезоса, как, впрочем, и все ее «показания», появилось на свет божий из зловещего мрака подземной камеры греческой охранки.

До подземной камеры сестру Глезоса, как стало теперь известно, мучили в одиночке, и она упорно отрицала факт встречи брата с Колияннисом в ее квартире. В подземелье ее, наконец, домучили...

Но Глезоса охранникам сломить не удалось. Не помогли ни ужасы заключения в бывшей турецкой крепости «Идже-дин», ни содержание в подземных камерах охранки, ни з тюрьме на острове Крит, ни перевод из этой тюрьмы снова в Афины, ни бесконечные «допросы». Не помогли!

Не один раз выслушал Глезос смертный приговор й ожи-ч дал казни в камере для смертников, но остался человеком. Многие годы он провел в тюрьмах лишь за то, что любил свою родину и боролся за ее свободу и.счастье, и ему вновь и за то же угрожала смертная казнь.

Но и теперь, после всего, что ему довелось пережить и перестрадать, он сильнее своих мучителей, и они не могут вынудить его «признать» то, чего не было.

Не было встречи с Колияннисом, утверждает Глезос. Не было. Самого Колиянниса не было в Греции, так как он находится в эмиграции. Не было того разговора с Колияннисом, который «предполагает» обвинение, и вообще разговора с ним не было. Не было того, чтобы Компартия Греции занималась шпионажем, как это утверждают фашистские «законы», не было. И не было бы

случае, если бы он, греческий журналист и демократ, встретился с коммунистом Колияннисом!

Но такая встреча была бы, если бы Колияннис находился в Греции, так как он, Манолис Глезос, как публицист и редактор, охотно взял бы у него интервью и опубликовал бы его в своей газете, как это делали многие другие газеты, помещавшие беседы с деятелями компартии т те или иные темы.

И это естественно и закономерно, потому что Коммунистическая партия Греции не перестала существовать как политическая партия лишь оттого, что ее незаконно объявили вне закона...

Такие показания дал на следствии Манюлис Глезос.

Его судил военный суд, хотя и это противоречит закону, потому что Глезос не совершил военного преступления, как, впрочем, не совершил никакого, и потому что Греция не находится в состоянии войны, и потому что сам Глезос не военнослужащий, и потому что его вообще не за что судить.

К нему применен «закон», который был издан фашистами, врагами его родины и его народа. И текст, и дух, и смысл этого «закона» противны морали и здравому смыслу. Самый факт применения такого «закона» – оскорбление чести и совести греческого народа и всех честных людей на земле. Это не закон – это расправа. Это не суд – это комедия. Это не обвинение – это кровавая чушь!

Вот почему этот судебный и трагический фарс так взволновал миллионы людей во всех странах света, так оскорбил и разгневал их.

Совесть мира не раз пресекала покушения убить Маноли-са Глезоса.

Это удалось и теперь.

Однако жизнь героя Греции, жизнь героя, которого знает весь мир, по-прежнему находится в опасности. Но честные люди земного шара не забывают людей, вся жизнь которых посвящена святой борьбе за мир. И честные люди во всем свете не могут оставаться спокойными. Они требуют:

– Свободу Глезосу!