Текст книги "Этносфера: история людей и история природы"

Автор книги: Лев Гумилев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Иное дело сочетание двух и более этносов в едином социальном организме. Это ксении, принужденные жить вместе, мирящиеся с фактом сосуществования, но тяготящиеся друг другом. Такова Бельгия, куда валлоны и фламандцы оказались задвинуты, как жильцы в коммунальную квартиру. Такова Канада, где англичане, французы, франко-индейские метисы, а теперь еще славяне сосуществуют, но не сливаются и не делят функций, что свойственно симбиозам. Аналогичное положение в Скандинавии кончилось отпадением Норвегии от Швеции, что пошло на пользу той и другой.

Но еще болезненнее контакт двух и более суперэтносов. Тогда часто происходит не только этническая аннигиляция, но и демографический спад, попросту сказать, вымирание от невыносимых условий существования или физическое истребление слабой стороны. Такие ситуации возникали в США – отстрел индейцев с платой за скальп, в Бразилии во время каучуковой лихорадки, в Австралии при захвате ее англичанами и в долине Желтой реки, где цивилизация Древнего Китая сталкивалась с культурой кочевников Великой Евразийской степи. На этом моменте следует остановиться подробнее.

С III в. до н. э. до конца III в. н. э. земледельческий Китай и Великая степь, населенная скотоводами-хуннами, существовали рядом [64]64
  Людовик имел в виду остатки этноса подлинных аваров (обров), уцелевшие после поражения, нанесенного им франками в 795 г. Эти авары продолжали жить в Паннонии под властью собственного кагана еще в середине IX в. [44, т.? стр. 432].


[Закрыть]. Каждый этнос жил в своем ландшафте, но в совокупности с соседями входил в суперэтнические конструкции кочевой культуры и дальневосточной цивилизации. И та и другая были полиэтничны. В кочевой мир входили, кроме хуннов, сяньбийцы (древние монголы), цяны (кочевые тибетцы), малые юечжи, усуни, кыпчаки и другие племена. В Китае, кроме китайцев, жили аборигены: жуны, ди, мань, и, юе, принадлежавшие по языку к тибето-бирманской, тайской и малайской группам [131]

[Закрыть]. Продолжительность существования этих суперэтносов, связанных общей культурой, давала повод современникам рассматривать себя как «состояния», но на самом деле это были медленно текшие процессы. Объединение китайского суперэтноса в государство и обострение классовых противоречий, ставших антагонистическими в III в. до н. э., унесло свыше 60 % жителей, а распадение этой империи в III веке н. э. – свыше 80 %. [20]20
  Подробности этих событий см. в нашей книге «Хунны в Китае», где впервые сделано их обобщение, достигнутое путем применения этнологического подхода.


[Закрыть]

В конце III в. обезлюженная и обнищавшая страна была объединена династией Цзинь. В III в. население Китая исчислялось в 7,5 млн. человек вместо былых 50 млн. Потом, к IV в., возросло до 16 млн.

В степи господствовал родовой строй, и разложение его шло столь медленно, что не причиняло большого ущерба кочевникам. Зато их угнетало усыхание степи, начавшееся в I в. и к III в. дошедшее до максимума. Сокращение пастбищных угодий заставило хуннов и сяньбийцев жаться к рекам Хуанхэ и Ляохэ и входить в контакт с китайцами. Поскольку земли лежали в запустении, правительство Цзинь допустило поселение на границе 400 тыс. кочевников и около 500 тыс. тибетцев разных племен. Китайские политики III в. считали, что этническая принадлежность – социальное состояние и численно ничтожное вкрапление нетрудно ассимилировать: князей обучить культуре, а племена превратить в податное сословие.

Расчет был дерзкий и плохой. Родовичи терпели произвол чиновников и эксплуатацию землевладельцев, но не превращались в китайцев: князья выучили иероглифику и классическую поэзию, но при удобном случае, наступившем в 304 г., вернулись к соплеменникам и возглавили восстание, ставившее целью «оружием возвратить утраченные права» [35]35
  Альманах «Истоки», 1989, вып.20, стр. 359 – 372.


[Закрыть]. Ложная теория, примененная к действительности, вызвала катастрофу.

В 316 г. 40 тыс. хуннов захватили весь Северный Китай, в том числе две столицы, двух императоров и все накопленные богатства. Китайцы были загнаны на берега Янцзы, в то время окраину Китая, и были вынуждены в тропических джунглях смешиваться с племенами мань, что весьма преобразило их облик и психический склад. Там пошел особый процесс этногенеза, создавший впоследствии южнокитайский этнос. А оставшиеся на родине китайцы смешались с хуннами… и тем погубили их. Уже дети победителей – хуннов и китаянок – забыли о нравах степного кочевья. Воспитанные в дворцовых павильонах, они сохранили энергию и мужество, но утеряли ощущение своего, чувство локтя и императив верности. Распри подорвали их силы, а ведь до этого их отцы умели жить в согласии. Внуки превратились в избалованных куртизанов, забавлявшихся людоедством и предательством близких. Уже не было речи о наступательных войнах, даже при обороне хунны стали терпеть поражения. Наконец, в 350 г. приемный сын императора, китаец, убил своих братьев, наследников престола, и, взяв власть в свои руки, приказал перебить всех хуннов в государстве. Это было исполнено с таким рвением, что погибло много бородатых и горбоносых китайцев. Геноцид не спас узурпатора. Сяньбийцы-муюны разбили китайское войско и казнили его самого. Китайцам не помогло численное превосходство; они тоже потеряли традиции былой военной доблести вместе с национальной культурой.

Муюнов постигла судьба хуннов. Они окитаились и были побеждены степными табгачами. Те сначала консолидировали вокруг себя кочевников (смешение на уровне этнической метисации), но потом, на свою беду, завоевали Хэнань, где жило монолитное китайское население. К концу V в. они смешались с китайцами так, что их хан, приняв титул императора, запретил родной язык, табгачскую одежду и прическу, а также родовые имена. Деэтнизированная масса подданных стала жертвой авантюристов-кондотьеров, низвергших династию и обескровивших несчастную страну, которую вдобавок опустошил голод, унесший около 80 % людей [271, стр. 1428]. Так повлияло на народы смешение двух суперэтносов, но оставшиеся в живых в IV в. внезапнообъединились в новый этнос, называвшийся тогда табгач (сяньбийское название), употреблявший китайский язык (отличавшийся от древнего) и принявший иноземную идеологию – буддизм. Это была великая эпоха Тан, положившая начало средневековому китайскому этносу, потерявшему самостоятельность только в XVII в., когда Китай завоевали маньчжуры. Но это новый цикл этногенеза, относящийся к древнему, как Византия к Риму [86]86
  [170, т.І, стр. 47]. Там сказано: «И градъ их и Бълу Вежю взя». Значит, «градъ» не Белая Вежа [см.: 18, стр. 427. Примеч. 9].


[Закрыть].

Попробуем интерпретировать описанное явление. Если этносы – процессы, то при столкновении двух несхожих процессов возникает интерференция, нарушающая ритм обоих компонентов. Складывающиеся на уровне суперэтносов объединения химерны, а значит, нестойки перед посторонними воздействиями и недолговечны (см. таблицу). Гибель химерной системы влечет аннигиляцию ее компонентов и вымирание людей, в эту систему вовлеченных. Таков общий механизм нарушения заданной закономерности, но он имеет исключения. Именно при разболтанности первоначальных ритмов иногдавозникает новый ритм, т. е. новый этногенетический инерционный процесс. С чем это связано – мы пока говорить не будем, потому что это слишком серьезный вопрос, чтобы решать его между делом. Да и к нашему спору он прямого отношения не имеет.

Этническая иерархия

Но ясно, что для сохранения этнических традиций необходима эндогамия, потому что эндогамная семья передает ребенку отработанный стереотип поведения [38]38
  Дербент был окончательно оккупирован арабами в 685 – 686 гг. и отделился от халифата в X в. вместе с Ширваном.


[Закрыть], а экзогамная семья передает ему два, взаимно погашающих друг друга.

Итак, экзогамия, отнюдь не относящаяся к «социальным состояниям» и лежащая в иной плоскости, оказывается реальным деструктивным фактором при контакте на суперэтническом уровне. И даже в тех редких случаях, когда в зоне контакта появляется новый этнос, он поглощает, т. е. уничтожает, оба прежних.

В заключение отметим, что в указанном примере, а также в подавляющем большинстве случаев расовый принцип не играет никакой роли. Речь идет не о соматических различиях, а поведенческих, ибо степняки, тибетские горцы и китайцы принадлежали к единой монголоидной расе I порядка, а при уточнении до II порядка видно, что северные китайцы по расовым признакам ближе к сяньбийцам и тибетцам, нежели к южным китайцам. Однако внешнее сходство черепных показателей, цвета глаз и волос, эпикантуса и пр. для этногенетических процессов значения не имело.

Из приведенного примера очевидна и подвергаемая сомнению М.И. Артамоновым связь этноса с ландшафтом. Хунны, заняв долину Хуанхэ, пасли там скот, китайцы заводили пашни и строили каналы, а их помеси, не имея навыков ни к скотоводству, ни к земледелию, хищнически обирали соседей и подданных, что повело к образованию залежных земель и восстановлению естественного биоценоза, хотя и обедненного за счет вырубки лесов и истребления копытных во время царских охот.

Приведем еще пример для того, чтобы показать, что перед нами не случайный вариант какого-то этнического «броуновского движения», а закономерность, которая может быть моделирована. В XIII в. в Малую Азию прикочевала небольшая орда Эртогрула (по нашей таксономии – консорция), осела около Бруссы и привлекла к себе добровольцев – газиев для борьбы с «неверными» византийцами (т. е. превратилась в субэтнос этноса иконийских сельджуков). В начале XIV в. при Османе и Урхане турки захватили много византийских земель, быстро размножились, чему способствовала полигамия, и превратились в этнос – османов, – вскоре создавший социальный институт – огромную империю Оттоманскую Порту. Что это этнос – бесспорно, но единого языка он не имел. Воин-тимариот в строю слушал команду по-турецки, дома беседовал с матерью по-грузински или по-гречески, на базаре торговался по-армянски, стихи читал персидские, а молился по-арабски. Но это не мешало ему быть турком, ибо он вел себя, как турок. «Состояние» это или процесс? Если бы это было «состояние», то оно бы и оставалось таковым до нашего времени, так как Турция была самой сильной державой Европы, использовала все технические изобретения, владела богатейшими землями и тем не менее постепенно стала терять силу. В XX в. османский этнос исчез, потому что современные турки – потомки не османов, а сельджуков, развитие которых было задержано после того, как они были завоеваны Магомедом II в XV в. Попробуем объяснить это явление этнической истории.

Турки в XVI в. придерживались тех же взглядов, что и ныне М.И. Артамонов, считая, что достаточно произнести формулу исповедания ислама и подчиниться султану, чтобы стать истинным турком. Иными словами, они рассматривали этническую принадлежность как «состояние», которое можно было менять произвольно. Поэтому турки охотно принимали на службу любых авантюристов, если те были специалистами в каком-либо ремесле или в военном искусстве. Последствия этого дали себя знать через 100 лет.

Упадок Высокой Порты в XVII в. привлек внимание турецких писателей-современников. По их мнению, причиной упадка были «аджем-огланы», т. е. дети ренегатов [21]21
  Название «ренегат» в те времена не имело оскорбительного оттенка, и переход на службу к врагу был явлением обыденным. Но если переход в рамках одного суперэтноса даже не считался изменой, то уход к мусульманам лишал ренегата былой этнической принадлежности. «Теперь я турок, не казак» («Запорожец за Дунаем»).


[Закрыть], причем искренность неофитов не подвергалась сомнению. Некоторые ренегаты были энергичными и полезными людьми, например француз Кеприлю и австриец Хайрэддин Барбаросса, но большинство их были подонки, искавшие теплого местечка и добывавшие синекуры через гаремы визирей, наполненные польками, хорватками, итальянками, гречанками, армянками и т. п. Эти проходимцы, не имея ni foi, ni loi, разжижали османский этнос, и настоящие османы были уже в XVIII в. сведены на положение этноса, угнетенного в своей собственной стране. Прилив инородцев калечил стереотип поведения, что сказалось на продажности визирей, подкупности судей, падении боеспособности войска и развале экономики. К началу XIX в. Турция стала «больным человеком».

По поводу столь странного превращения сильного народа в слабый В.Д. Смирнов в своей диссертации пишет [219, стр. 266 – 267]: «Неужели же кто-нибудь хоть в шутку станет утверждать, что гг. Чайковский, Лангевич и т. п. личности из славян, греков, мадьяр, итальянцев и др. приняли ислам по убеждению? Без сомнения, никто. А между тем на долю подобных-то перевертней и выпал жребий воспользоваться плодами доблестных подвигов османского племени. Не имея никакой религии, они чужды были всяких нравственных убеждений; не чувствуя никаких симпатий к народу, над которым они властвовали, они жили одною животного жизнью; гаремные интриги заменяли им настоящую, интересующую всякого истинного гражданина политику. Семейные связи не вызывались у них изуродованным состоянием организма или восполнялись гнусным пороком… Понятие о благе не шло у них дальше благополучия собственного кармана. Чувство долга ограничивалось приисканием законных предлогов, которыми бы можно было прикрыть свои беззакония, не рискуя сделаться жертвою происков других подобных им общественных деятелей. Словом сказать, будучи османами только по имени, они не были ими в действительности». Вот блестящая характеристика инородных «бродяг-солдат», обостривших и без того нараставший кризис классовых противоречий в Османской империи. Для последних превращение этнической целостности в химерную играло роль катализатора, ибо каждому понятно, что искренние лояльные чиновники ценнее, нежели лицемерные и беспринципные. И наоборот, развитие классовых противоречий для этногенеза османского этноса играло роль вектора; вместе же они оказались фактором антропогенной ломки ландшафтов, так как замученные поборами крестьяне бросали свои участки, запускали ирригацию и превращали страну, некогда богатую и обильную, в пустошь. Аналогичные явления имели место и в Риме, и в Древнем Иране, и во многих других странах, но при наличии эндогамии как этнического барьера процессы шли медленнее и менее мучительно [191]

[Закрыть], а ведь для этноса не все равно, просуществует ли он триста лет или тысячу.

Итак, не только теоретические соображения, но и необходимость интерпретации фактических данных заставляет отвергнуть концепцию этноса как «состояния». Но если этнос – долго идущий процесс, то он является частью биосферы Земли, а поскольку с процессами и фазами этногенеза связано изменение ландшафтов путем использования техники, то этнологию следует причислить к географическим наукам как по предмету (этносфера – оболочка Земли), так и по методу, хотя первичный материал она черпает из истории в узком смысле слова, т. е. изучения событий в их связи и последовательности.

Думается, что причина столь неточного восприятия новой мысли лежит в том, что М.И. Артамонов незаметно для себя подменяет этнос археологической культурой [19]19
  Вестник ЛГУ, 1971, № 12, стр. 86 – 95.


[Закрыть], которая действительно «состояние», отражающее былые социальные целостности. Но если работа на стыке наук приносит большие результаты, то подмена этнологии археологией путем механического перенесения методики одной науки на другую на пользу делу не идет.

Сущность этнической целостности [22]22
  Вестник ЛГУ, 1971, № 24, стр. 97 – 106.


[Закрыть] (Ландшафт и этнос). XII

Кажется странным, что этнографы, историки и даже просто наблюдатели явления этноса, ни минуты не сомневаясь в его реальности, не смогли дать удовлетворительное определение понятию «этнос» как таковому. Всегда отмечались те или другие отличительные черты: язык, происхождение, культура, государственность, юридически оформленное социальное состояние, но оказывается, что все эти черты и черточки только указывали на факт этнических разграничений, но не были непременными атрибутами феномена этноса. Не будем упрекать наших предшественников. В их руках еще не было методики, необходимой для решения проблем такого рода. Так же мучительно и бесцельно метались биологи между механизмом и витализмом, причем первый объяснял наблюдаемые явления заведомо неточно, а второй вообще ничего не объяснял.

Что мы знаем об этносах, существовавших в историческое, т. е. доступное изучению, время? То, что они возникают, проходят фазы развития и исчезают. Этот повторяющийся процесс именуется этногенезом. Мы знаем также, что степени близости этносов между собою колеблются весьма значительно. На этой основе строится иерархическая систематика этносов. Скопления этносов, сходных по структуре, стереотипу поведения и генезису, мы называем суперэтносом, подразделения внутри этноса – субэтносами. Оказывается, что этнос, как атом, делим до бесконечности, ибо даже один человек не является лимитом деления. Ведь в разные возрасты человек ведет себя по-разному, следовательно, поведение его вариабельно. И, наконец, мы знаем, что этнос всегда взаимодействует с ландшафтом и техносферой. Эти связи не случайны и зависят от характера адаптации и уровня развития производительных сил. Итак, этнос не случайное сборище людей, а явление развития географической оболочки планеты Земля, совершающее на ней перестройки, сопоставимые с геологическими переворотами малого масштаба, о чем писал еще В.И. Вернадский [47, стр. 273].

Анализ фактического материала, проведенный нами в предшествующих статьях серии «Ландшафт и этнос», привел к выводу, что стремление к преобразованию окружения как природного, путем создания антропогенных ландшафтов, так и этнического, путем войн и миграций, происходит по сложным причинам, отнюдь не лежащим на поверхности наблюдаемых явлений. Сам факт разнообразия этнических типов и распространения человека по всей суше Земли показывает наличие особой линии эволюции Homo sapiens, где филогенез преображается в этногенез [95]95
  Подразумевается происхождение Мустансира от Али и Фатьмы, сестры Мухаммеда. На самом деле родоначальником Фатимидов был Убейдулла – пасынок Абдуллы ибн Мафмуна, еврей, обращенный в исмаилизм.


[Закрыть]. Считать эту линию развития плодом общественной формы движения материи нет оснований, хотя социальные моменты все время коррелируются с природными закономерностями [100]100
  Викинги двигались на Русь по Днепру, который был вне контроля Хазарии.


[Закрыть].

На уровне, доступном этнографическому изучению, мы наблюдаем субэтносы, обычно составляющие части этносов, а в отрыве от них образующие изоляты. На уровне компетенции исторической науки мы видим этносы, растущие и гибнущие, иногда делящиеся, иногда сливающиеся воедино. Но в любом случае можно констатировать лишь перестановку уже имеющихся элементов, создающую причудливые, своеобразные коллизии, а не творческий процесс возникновения того, чего до тех пор не было. Зато на уровне суперэтносов наблюдается именно появление не существовавших ранее форм, структур, стереотипов поведения, восходящих не к исторической судьбе, моделируемой для этносов, а как новое явление, самим фактом своего существования меняющее привычную историческую картину [101]101
  Дата взята из апокрифа и ошибочна. Компетентный автор X в. – Масуди указывает, что это произошло в царствование Гаруна ар-Рашида, а точнее – в IX в. (см.: 18, стр. 262 – 282).


[Закрыть].

На этом уровне этногенез обладает всеми качествами природного феномена, ибо не исторический процесс порождает его, а он сам зачинает новую цепь закономерности этнической истории, которая через много веков затухает в гомеостатическом равновесии. Эти «толчки» или «взрывы» редки, и наиболее древние известны нам только по Срединным или конечным фазам процессов этногенеза [99]99
  Авары, болгары и мадьяры воевали с Византией на Дунае, куда хазары никогда не достигали.


[Закрыть]. Поэтому мы ограничились описанием тех, которые можно проследить с достаточной точностью, и воздержались от попыток истолковать явление до тех пор, пока его описание не стало достаточно полным.

Но теперь мы вправе поставить вопрос: а что именно цементирует разных людей, часто непохожих друг на друга, в целостность, называемую этнической? При иной системе отсчета, социальной, эту роль выполняют производственные отношения, обладающие способностью к спонтанному развитию. Но к этническим закономерностям это неприменимо, так как они прерывисты; для этносов существует другая система отсчета, и историческая наука, исследующая события в их связи и последовательности, прекрасно описывающая возникновение и исчезновение социальных институтов, не в состоянии ответить на вопрос: почему афинянину был ближе его враг спартанец, чем мирно торгующий с ним финикиец? Она отметит лишь, что афиняне и спартанцы были эллины, т. е. единый, политически раздробленный этнос, а что такое этнос и чем связаны его члены? – история на это не отвечает [89]89
  Зиндик от персидского слова «зенд» – смысл, что было эквивалентом греческого «гнозис» – знание. Следовательно, зиндики – это гностики, но в арабскую эпоху это название приобрело новый оттенок – «колдуны» [188, стр. 136].


[Закрыть].

Но если так и если мы знаем, что этнос – явление природы, то нам следует обратиться к естественным наукам за помощью, хотя бы в отношении методики исследования. И действительно, там мы найдем основу решения проблемы этноса. Это не что иное, как ход мысли и система обобщений, в которых нуждается этнология.

В 1937 г. биолог Л. фон Берталанфи на философском семинаре Чикагского университета выдвинул «теорию открытых систем и состояний подвижного равновесия, которая по существу является расширением обычной физической химии, кинетики и термодинамики» [34, стр. 28]. Однако тогда он не был понят «и спрятал наброски в ящик стола». Лишь после войны построения моделей и обобщения стали насущной необходимостью, и тогда сложилась общая теория систем, частным случаем которой является кибернетика.

Согласно концепции Л. фон Берталанфи, «система есть комплекс элементов, находящихся во взаимодействии» [212, стр. 12]. Практический смысл применения такой абстракции в том, что первичным элементом информации является не отдельно взятый факт, а определенная совокупность фактов, обретающая особые свойства в силу наличия характерных связей, возникающих между фактами. Этот подход нашел применение во многих областях естествознания, в том числе и в биологии. Равным образом он может быть ключом к проблеме целостности этноса, ибо этнология не гуманитарная, а естественная наука.

Понятие «система» в советской науке удачно описано и раскрыто А.А. Малиновским. По его определению, «основное в системе – наличие определенных связей, меняющихся по форме и обусловливающих включение в систему то одних, то других элементов, при условии сохранения преемственности между элементами и типами связи. Система строится из единиц, группировки коих имеют самостоятельное значение: звенья, блоки, подсистемы. Каждая единица является системой низшего порядка (что обеспечивает возможность применения иерархического принципа, позволяющего вести исследование на заданном уровне). Любая система характеризуется по трем направлениям: по особенностям состава элементов, по их числу и по структуре, т. е. по типу связей, объединяющих элементы. Под элементом понимается характеристика единицы, неспособная существовать без связи с данной единицей» [174, стр. 147 – 150]. Этот тезис позволяет по-новому подойти к предмету.

Использовав определения и подход А.А. Малиновского как своего рода алгебраическую формулу, мы можем подставить в нее нужные значения и получить если не сразу конечное решение, то непосредственное основание для такового. В самом деле, мы имеем право рассматривать этнос как особую систему из социальных и природных единиц с присущими им элементами. Но если так, то этнос – не простое скопище людей, теми или иными чертами похожих друг на друга, а целостность различных по вкусам и способностям людей, продуктов их деятельности, традиций, географической среды, этнического окружения и степени пассионарности, а также ее тенденции к увеличению или уменьшению. Последнее особенно важно, ибо «общим для всех случаев множеств является свойство элементов обладать всеми видами активности, приводящими к образованию статических или динамических структур» [202, стр. 445]. Применение этого подхода к процессам этногенеза позволяет решить проблему «историзма», так как все наблюдаемые факты укладываются в динамическую систему исторического развития, и нам только остается моделировать ту часть всемирной истории, которая непосредственно связана с нашей темой – этногенезом. Для развития общества модель будет другой.

Действительно, неоднократные попытки истолковать этнос как исключительно социальное, равно как и исключительно биологическое явление терпели неудачу потому, что вместо анализа (расчленения) предлагалось упрощение, которое неизбежно заводило исследователя в тупик. Даже в простой речи можно сказать «феодальное общество», но нельзя говорить «валлонское или гасконское общество». И наоборот, выражение «феодальный или капиталистический этнос» – бессмыслица, потому что общественные формы сменяются независимо от продолжительности существования этноса. Различие систем отсчета в социальном и этногенетическом планах находит выражение в общей теории систем. А.А. Малиновский выделяет два типа систем: корпускулярную и жесткофиксированную, – взаимодействующих разными способами [174, стр. 159 – 164]. Так, «в обществе развиваются типы связей, координирующие его функции (жесткая система). В виде (а в нашем случае в этносе) развитие идет за счет повышения совершенства особей, без ограничения в сроках развития и в пространстве (корпускулярная система). Следовательно, аналогии биологических и социальных уровней не обоснованы» [174, стр. 182].

Таким образом, мы можем определить реальное наличие этнической целостности как динамическое существование системы корпускулярного типа. Это замкнутая система, где первоначальный заряд энергии (пассионарности) постепенно расходуется, а энтропия непрерывно увеличивается. Поэтому живое вещество или система должна постоянно удалять накапливающуюся энтропию, обмениваясь с окружающей средой энергией и энтропией. Этот обмен регулируется управляющими системами, использующими запасы информации, которые передаются по наследству [214, стр. 112]. В нашем случае роль управляющих систем играет традиция, которая равно взаимодействует с общественной и природной формами движения материи. Передача опыта потомству наблюдается у большинства теплокровных животных. Однако наличие орудий, речи и письменности выделяет человека из числа прочих млекопитающих, а этнос – форма коллективного бытия, присущая лишь человеку.

Применение теории систем позволяет приступить к пересмотру принципа концептуальных моделей глобальной истории. То, что эта задача до сих пор неоднократно ставилась и не получила удовлетворительного решения (Д.Б. Вико, О. Шпенглер, А. Тойнби) [34, стр. 65 – 67], не должно отвращать исследователя от продолжения попыток эмпирического обобщения, сколь бы трудны они ни были. В отличие от наших предшественников, выяснявших, как идет процесс, мы имеем возможность ответить на вопрос: что именно подвергается изменению, хотя мы будем иметь принципиально одностороннюю модель, представляющую только определенные аспекты явлений. Но ведь создание концепционных моделей лежит в основе любой исторической интерпретации, что и отличает историю (буквально – «поиск истины») от хроники или простого перечисления событий [34, стр. 68].

Нашим объектом исследований является не шпенглеровская «душа культуры» и не тойнбиское «умопостигаемое поле исследования» [270, стр. 5], а этническая система на том или ином уровне [97, стр. 92 – 95]. Иными словами, непосредственно наблюдаемые этносы – лишь фазы этно-генетических процессов, причиной которых, согласно модели, является взрыв пассионарности, т. е. флуктуация энергии живого вещества биосферы. Явления, следующие за первоначальным толчком или взрывом, как то: расширение ареала, формообразование, затем упрощение структуры и переход к гомеостазу, – при всем разнообразии условий сходно интерпретируются в пределах законного допуска.

Предлагаемый подход позволяет предложить решение «больного» вопроса о взаимоотношении «человека» с географической средой. Признав этнос сложной, многоступенчатой системой, мы имеем право включить в нее кроме людей орудия, которыми они добывают пишу, предметы искусства и научные воззрения, домашних животных и культурные растения. Это будет своеобразный развивающийся антропоценоз, запрограммированный так или иначе условиями, в которых произошел начальный пассионарный взрыв, включая в их число формацию социального спонтанного развития. Следовательно, этнос – не сумма особей, в него входящих, а система связей, объединяющих особи. Эти связи простираются не только в пространстве, но и во времени, но не бесконечно далеком, а ограниченном пассионарным взрывом, вследствие которого создалась данная этническая целостность. Равным образом этнос лимитирован в своем развитии, даже в оптимальных условиях территориальной изоляции, фазой гомеостаза или равновесия со средой как природной, так и этнической, т. е. соседними этносами. Поскольку гомеостатические этносы теряют резистентность, то первое же нарушение равновесия ведет к их распаду, а следовательно, и к гибели системы.

Из изложенного следует, что пассионарность нельзя рассматривать как социально-экономическое явление, ибо это противоречило бы закону сохранения энергии. Значит, она биологический признак, возникающий, как все признаки, вследствие мутаций и устраняемый естественным отбором. Поэтому следует рассматривать пассионарность как экзогенный фактор по отношению к этногенезу и эндогенный по отношению к биосфере.

История политическая, экономическая и культурная, откуда мы черпаем сведения об этногенезе, фиксирует только явления социальной действительности и поэтому нуждается в дополнении данными природоведения. Последние не лежат на поверхности, а постигаются путем анализа большого числа фактов и эмпирического обобщения. Решительный и важный шаг в этом направлении сделал чл. – корр. АН СССР Ю.В. Бромлей, отметивший крайне важное свойство этноса – эндогамию (см. ниже).

Если считать этнос только социальным явлением, то заключение браков с иноплеменниками не может отразиться на его структуре. Если же они все-таки имеют значение, то несомненно, что наряду с социальными институтами, языком, культурой имеется определенная биологическая связь, которую нельзя ни отождествлять, ни сопоставлять с расовой. Единство людей, составляющих этнос, определяется внутренней структурой и стереотипом поведения. Если структура, формирующаяся в историческом процессе становления этноса, складывается на основе общественной формы движения материи, то стереотип поведения вырабатывается в процессе адаптации к природным условиям и передается путем «сигнальной наследственности», свойственной не только людям, но и животным, что заставляет отнести поведенческие явления к природным формам движения материи. Таким образом, этнос совмещает в себе «социальный организм» и популяцию.

Возникновение новой этнической целостности всегда связано с ломкой старых стереотипов и, следовательно, требует огромной затраты энергии. Значит, природа этноса энергетична, а биохимическая энергия, абсорбируемая его представителями и выдаваемая в виде деятельности (созидательной или разрушительной), создает в психике ее носителя эффект, который мы назвали пассионарностью. Именно через высокий накал пассионарности происходит взаимодействие между общественной и природными формами движения материи, подобно тому как некоторые химические реакции идут лишь при высокой температуре и присутствии катализаторов. Импульсами пассионарности (биохимической энергии живого вещества, преломленной психонервной организацией человека) создаются и сохраняются этносы, исчезающие, как только слабеет пассионарное напряжение. И теперь можно раскрыть значение термина «этнос», которое предварительно мы только что описали. Этнос – это пассионарное поле одного ритма, ибо у другого этноса свой ритм. Именно эти ритмы мы и улавливаем ощущением «своего» и «чужого», но индивидуальное сознание не находит объяснения чувству и предпочитает игнорировать его. Только коллективное сознание науки и накопленный ею опыт позволяют нам понять, что за разнообразными внешними проявлениями этносов кроется глубинная сущность. То, что открыли физики в отношении электричества и света, химики – взаимодействие кислот и щелочей, пора уяснить этнологам, хотя бы во имя монизма науки.