Текст книги "Рука Москвы. Разведка от расцвета до развала."

Автор книги: Леонид Шебаршин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Новая служебная постройка посольства – шестиэтажная плоская коробка – поставлена так, что представительское здание закрывает ее от глаз посетителя, вошедшего в центральные ворота. На уровне вторых этажей оба здания соединяются крытым узким переходом. По мере того как нарастали буйства исламской революции, а враждебность хомейнистов к нам приобретала все более заметный характер, в посольстве появилось все больше металлических дверей и решеток. Переход между зданиями перекрылся наглухо тремя массивными дверьми со смотровыми глазками. С лязгом плотно западает в пазы металлический брус, и дверь можно выбить только взрывом. Поставили металлические решетки на окна первого этажа, где жили шифровальщики посольства, и на окна второго этажа, куда легко можно добраться снизу.

Постепенно по обилию железа, предназначенного для стеснения свободы передвижения, посольство стало напоминать что-то среднее между зоопарком и тюрьмой. Предосторожности оказались нелишними. Пригодились и сирены, и гранаты со слезоточивым газом, и решетки, и телевизионные камеры. Об этом речь дальше.

Под близкие раскаты грома укрепляли мы свою крепость, с горечью и опасением наблюдали, как пинками отбрасывались казавшиеся незыблемыми нормы международной дипломатии: неприкосновенность территории, личности, почты и т. п.; уповали на то, что наше посольство иранцы тронуть побоятся, но не очень верили в их благоразумие. Те из нас, кто не утруждался попытками проникнуть в сложности жизни, ратовали за решительные военные меры. «Одна танковая дивизия должна войти со стороны Мешхеда, а другая – через Тавриз... Надо высадить воздушный десант в Тегеране... Вот когда-то Ляхов... Наш полк пройдет весь Иран за три дня...» и т. п. (Надо сказать, правда, что афганские уроки были еще впереди.)

Хотелось бы верить в прогресс цивилизации, в то, что наступит время, когда иностранный дипломат перестанет быть легкой добычей для экстремистов, авантюристов, когда ворота посольств будут вновь распахнуты и охранять их будет домашнего вида, невооруженный и добродушный страж. Совсем недавно так и было. Пока же продолжается соревнование сил наступления и обороны, снаряда и брони. Террористы вооружаются, посольства уходят в глухую защиту.

...Нападение на посольство не было неожиданным. Первая попытка налета была предпринята в новогоднее утро 1980 года. Я плохо помню этот день. Группа (кого?– бандитов? налетчиков? иранцев?) проникла к зданию посольства и небольшими силами полиции была выкинута за пределы парка. Существенных потерь от действий противника мы не понесли. Правда, поспешили уничтожить кое-какие бумаги и оборудование связи в посольстве, хотя можно было этого и не делать.

Следующий налет – 27 декабря 1980 года, в годовщину ввода в Афганистан наших войск (ограниченного контингента советских войск, пользуясь официальной терминологией того времени), – причинил нам серьезные неприятности.

...Вой сирены выбивает человека из равновесия, это истошный голос надвигающейся беды. Сирена запомнилась с 1941 года. В начале войны она каждый день выла в Москве, и мы прятались в наспех отрытом во дворе бомбоубежище. В нашем районе падали только зажигалки, их быстро гасили, и самым страшным в воздушных тревогах был именно вой сирены, установленной на крыше школы. Четырехэтажное здание школы было самым высоким среди деревянных домишек Марьиной Рощи.

Сирена в посольстве была установлена летом 1980 года. Полагали, что дежурный комендант в будке у основных ворот включит ее тогда, когда произойдет вторжение на нашу территорию.

Мы отслеживали движение толпы. Она двигалась к посольству со стороны площади Фирдоуси. Подкатили грузовики с полицией, грузовики со стражами. Стражи рассыпались по пустынной улице у посольских ворот. Толпа вышла к дальнему углу посольского парка, мимо английского посольства двинулась к нашим воротам. Здесь столкнулась с полицейским заслоном. В это время из переулков улицы Мирзы Кучек Хана вырвалась группа в полсотни человек и решительно направилась прямо к воротам. На наших глазах охрана расступилась. Группа моментально перемахнула через ажурные металлические ворота, и охрана вновь сомкнулась перед надвинувшейся толпой.

Именно в этот момент и взвыла заполошным, истерическим воем сирена. Наши дежурные отступили от комендатуры и укрылись за железными дверьми посольства. Налетчики ворвались в представительское здание, за ними проследовали на посольскую территорию силы поддержания порядка.

Состояние этих сил, если немного отвлечься от налета, точно соответствовало общему положению дел в Иране. Стражи ненавидели лютой ненавистью исламских комитетчиков и не доверяли полицейским, полицейские презирали и тех и других, комитетчики доверительно предостерегали нас в отношении стражей. Такая охрана внушала не меньшие опасения, чем сами налетчики, но выбора у нас не было, а единственным оружием оставалась бдительность.

Толпа размеренно бушевала за воротами, стражи делали вид, что готовы грудью стать на защиту иностранных дипломатов, полицейские прикидывались, что гоняются за налетчиками, налетчики тем временем крушили наше историческое здание, а мы в бессильной ярости прятались за железными решетками и дверьми. Слушали, как били окна в представительском помещении. (Кстати, не было выбито ни одного стекла ни в здании консульства, в которое упиралась своим флангом наружная толпа, ни в служебном шестиэтажном здании. Налетчики не были ни фанатиками, ни хулиганами, они работали.)

Список повреждений, представленный в дальнейшем иранским властям, потянул (разумеется, по несколько завышенным расценкам) на шестьсот тысяч американских долларов. Туда вошли разбитые окна числом около шестидесяти, разрезанные картины и подожженные ковры, расшибленные в щепу двери, разбитые старинные (чистейшие, таких уже не делают) зеркала, вазы, люстры, сломанная мебель, располосованный ножом киноэкран, разбитая мемориальная доска и прочее, и прочее. Разумеется, счет иранцами не оплачен, но он существует.

Налетчиков наконец выгнали, толпа, совершив намаз, удалилась, оставив за собой испачканные гнусными надписями стены, а в парке с нашего согласия разместили дней на десять отряд стражей – охранять нас от происков афганской эмиграции. Стражи держались от нас подальше, а мы от них. Лишь однажды в обеденное и однажды в ночное время грохнуло по одиночному выстрелу. Юный страж задремал и нажал на спуск винтовки. Оба случая были объяснены тем, что кто-то, дескать, пытался перелезть через стену.

Толпа врывалась на территорию посольства еще раз в начале марта 1988 года по случаю обстрела Тегерана ракетами советского производства.

Отношение хомейнистов к налетам на посольство было нам известно. Поступали к тому же от доброжелателей и достаточно точные данные о времени нападения, о замыслах противника, примерных силах, которые будут использованы в налете. Демарши посольства по этому поводу чиновники МИДа Ирана выслушивали с вежливыми улыбками, заверяя, что, разумеется, все необходимые меры будут приняты.

Лето 1981 года в Тегеране. Об этом времени хочется рассказать особо.

По бывшей улице Резы Шаха, а ныне улице Исламской революции идет демонстрация моджахедов. Мы наблюдаем за происходящим с крыши. Выходить на улицу небезопасно. Видно не очень хорошо – мешают высокие дома, деревья, но отдельные участки улиц просматриваются полностью.

Первые пулеметные очереди раздаются со стороны университета. Нервно вздрагивает движущаяся внизу черная людская масса. Пока нельзя понять, стреляют ли в толпу или над головами. Вскоре ситуация проясняется. Стражи исламской революции пытаются блокировать демонстрацию, перекрыть ее со всех сторон, отогнать спешащие на помощь отряды моджахедов.

На перекресток с ревом вылетают два огромных военных грузовика. С грузовиков спрыгивают вооруженные люди в черных мундирах, с черными касками на головах, с автоматами и ручными гранатометами. Они рассыпаются в цепь и быстрым шагом идут в наступление. Раздаются глухие хлопки – полетели гранаты со слезоточивым газом. Меж домами вспыхивают клубочки сизо-голубого, прозрачного дымка. Побежали плачущие, чихающие, пытающиеся закрывать лица тряпками люди. Стрельба раздается со всех сторон. Облачка газа доносятся до крыши, но спасает ветер. Побоище внизу разгорается. Отряды стражей рассекают толпу на части, сминают группки отбивающихся парней, теснят их в переулки.

Слышны громкие пронзительные вопли. Из переулка к посольской стене выкатывают возбужденные бородатые молодцы в защитных куртках, за ними несколько десятков маленьких фигурок в длинных платьях и низко повязанных платках. Их окружают плотным кольцом, девушки пытаются цепляться друг за друга, отбиваются, кричат. Мелькают приклады автоматов, дубинки, кулаки. Здоровенные парни хватают хрупкую, визжащую, сопротивляющуюся девушку и с размаху перебрасывают ее в кузов грузовика. Одну, другую, третью. Через десяток минут переулок пуст – валяются растоптанные очки, тряпка – похоже, оторванный рукав, а вопли доносятся уже из соседнего переулка. Там идет расправа с другой группой.

Девчонки остались в памяти. И рыжий детина, в куртке с закатанными по локоть рукавами, в черных высоких башмаках со шнуровкой, разгоряченный потасовкой, но деловой, сосредоточенный, выкручивающий тонкую девичью ручонку, прикладом автомата норовя побольнее задеть живое тело под мешковатым балахоном. «Мы будем расстреливать даже девятилетних девочек, если они будут нападать на стражей», – сказал один из хранителей исламского правосудия. Как говорится, и тезис, и иллюстрация.

Город тяжело погрузился в пучину гражданской смуты, ночных арестов, расстрелов, избиений, пыток. «Расстреляны... враги Ирана и ислама... слуги империализма... отступники от ислама... враги народа и ислама...» – десятки фамилий ежедневно публикуются в газетах и еще сотни остаются безвестными.

Моджахеды отвечают террором на хомейнистский террор.

Поздно вечером 28 июня 1981 года раздался глухой мощный удар в районе площади Бахарестан, рухнуло от взрыва двухэтажное здание, содрогнулись окрестные дома. Под обломками здания было погребено около сотни активистов хомейнистской Исламской республиканской партии и ее генеральный секретарь аятолла Бехешти. Был Бехешти восходящей звездой исламской революции и, пожалуй, ее закулисным дирижером. Если в Хомейни есть что-то загадочное, уходящее корнями в седую исламскую старину, в мифические времена пророков, бунтарей, ересиархов, вселенских злодеев, то Бехешти связывали с исламом тюрбан, борода и великолепное умение использовать религию в политике. Аятолла провел семь лет в Гамбурге, был имамом тамошней мечети, занимался в шахском Министерстве образования изданием учебников. Водились за Бехешти темные дела в тот период, какие-то махинации с финансами. Свидетелей не осталось. Вскоре после революции посадили в тюрьму заместителя шахского министра образования Фарсу, приговорили ее к нескольким годам заключения, а затем вдруг расстреляли. Утверждали люди, что Фарса пыталась сообщить властям что-то важное о Бехешти. Аятолла был величественно обаятелен, говорил мягким, берущим за душу баритоном, гипнотизировал собеседников умным, проницательным взглядом.

Ахнула бомба, заложенная в мусорную корзинку, рухнули стены и потолок, и в кромешной тьме, средь битых кирпичей кончил свои дни человек, который уверенно шел к верховной власти. Под утро откопали в руинах мужскую ногу в щегольском полуботинке, и все, знавшие аятоллу, удостоверили, что это его нога. Прошла по газетам фотография: стоит измызганный человек и держит в вытянутой руке для удобства фотографов эту ногу. Днем и ночью копали развалины, достали останки семидесяти двух человек (ровно по числу шиитских мучеников, погибших в 681 году при Кербеле вместе с имамом Хуссейном) и прекратили счет, дабы не ослаблять символики. С этого времени буквы заголовка газеты «Исламская республика» стали печататься в красном обрамлении, в стекающих каплях крови.

Очень быстро установили и преступника – тайно проникшего в ряды охраны моджахеда Колахи, объявили его розыск. Многим показалось подозрительной эта быстрота. Было еще одно странное обстоятельство, которое впоследствии благочестиво объявляли Божьим промыслом. Дело в том, что ровно за пять минут до взрыва помещение покинули председатель исламского меджлиса Рафсанджани и два его ближайших сподвижника – Раджаи и Бахонар. Версия о Божьем промысле не вызывала бы особых сомнений (все в воле Аллаха!), не будь Рафсанджани основным соперником Бехешти.

Темна иранская политика, грани дозволенного в ней расплывчаты, ложь не считается грехом, взятие заложников и убийство входят в набор допустимых приемов, крови шииты не боятся. На кого возведена напраслина – то ли на Колахи, то ли на Рафсанджани – история, видимо, никогда не рассудит. Бехешти ушел в иной мир, Колахи исчез, Рафсанджани правит страной. Не погибни Бехешти, пожалуй, на свете не стало бы Рафсанджани.

Наша работа продолжалась, несмотря на воздушные тревоги, стрельбу в городе, взрывы, угрозы нападения на посольство.

В Москве действовала специальная комиссия Политбюро ЦК по Ирану во главе с Л.И. Брежневым. В нее входили

Ю.В. Андропов, Б.Н. Пономарев, Д.Ф. Устинов. Более полномочного органа в Советском Союзе быть не могло. Комиссия нуждалась в информации.

Каждый день проводились встречи с источниками. В кромешной тьме кто-то из работников выходил в замерший город, ехал по пустынным улицам, шел пешком, отыскивал заветную дверь, за которой его ждал наш помощник, или же поднимал в условном месте какой-то бросовый предмет – смятую сигаретную упаковку, старый молочный пакет– и извлекал оттуда предназначенное для него сообщение. Надо было не только убедиться в отсутствии наблюдения, но и не попасть на глаза патрулям стражей исламской революции или исламских комитетов. Время было такое, что патрули стреляли и лишь потом спрашивали: «Кто идет?»

Очень хорошо проявили себя в этих условиях работавшие в резидентуре армянин, азербайджанец, узбек и туркмен – умелые, самоотверженные, преданные нашему делу люди. Они одевались, как местные жители, говорили на их языке, полностью сливались с толпой. (Один из них, Давлат, в дальнейшем работал в Афганистане. Афганская армия в то время пополнялась методом «отлова»: солдаты внезапно оцепляли какой-то район и насильно забирали всех мужчин призывного возраста. Давлат дважды становился жертвой «отлова», доставлялся на призывной пункт и лишь благодаря вмешательству официальных советских представителей не оказывался на передовой с автоматом в руках. Давлат мог бы стать прекрасным нелегалом.) Что ни вечер, кто-то из моих товарищей работал в городе. Человек уходит один, время его возвращения рассчитано, отработаны условности, с помощью которых он должен сообщить резиденту об исходе операции. Это может быть, к примеру, телефонный звонок его жены своей приятельнице в посольство на заранее оговоренную тему.

Хорошо, когда работаешь сам, когда чувствуешь ответственность только за самого себя и полагаешься на свой опыт, свою голову. Ответственность за товарищей – это тяжелейшее бремя, и нет средства отвлечься от постоянного беспокойства за того, кто сейчас в городе. Проходит обусловленное время, сигнала о благополучном завершении операции нет– беспокойство нарастает, мешает читать, думать, разговаривать. Мне неизвестно более напряженное состояние, чем ожидание возвращения своего товарища с операции.

Наши операции не всегда завершались удачно. Мой заместитель Владимир Г. установил и развивает контакт с иностранным бизнесменом. Поступающая информация существенного интереса не представляет, но наша служба приучена смотреть в будущее. Иностранец молод, хорошо образован, стремится заработать, не уклоняется от контакта с советским человеком и явно заинтересован в том, чтобы этот контакт оставался конфиденциальным. Отношения, по нашей оценке, складываются удовлетворительно, и есть надежда приобрести помощника, который может быть полезен службе на долгие годы и в других регионах. Мы не спешим. Каждая встреча анализируется, в беседы вводятся проверочные элементы, создаются как бы случайные проверочные ситуации. Знакомый Владимира чист, хотя до установления с ним нужных отношений потребуются еще проверки.

Вечером Владимир уходит на встречу. Он должен быть дома в десять. Его нет в одиннадцать, в двенадцать, но начинать поиск по разработанной схеме еще рано. Надо подождать, сдержать терзающую душу тревогу, спокойно посоветоваться с коллегами.

Ночью является Владимир. По его лицу видно, что произошла беда, но главное – он жив, не ранен, не избит, не арестован. Рассказывает: обстановка в районе дома, куда он направлялся, была спокойной, хотя в начале переулка он заметил молодого человека, чей вид вызвал у него некоторое подозрение. (Надо сказать, что сотрудники наружного наблюдения, «растворяющиеся» в толпе, уверенно чувствующие себя за рулем автомашины, часто приобретают неестественную манеру поведения, оказавшись в пустынном месте. Они импровизируют, и не всегда удачно. Их выдает внутреннее напряжение.) Владимир решил тем не менее следовать к своему другу. Люди, представившиеся затем сотрудниками исламского комитета, ворвались в дом, захватили обоих собеседников и доставили Владимира в протокольный отдел МИДа. После того как его личность была установлена, отпустили.

На следующий день Владимир был объявлен персоной нон грата. Повод для выдворения был искусственным. Мы приходим к выводу, что контрразведка решила избавиться от энергичного, активного, прекрасно владеющего фарси и английским человека. Наши межгосударственные отношения в то время достигали точки замерзания, и иранская сторона не стесняла себя в методах выражения негативного отношения к Советскому Союзу. «Америка хуже Англии, Англия хуже Америки, а Россия хуже их обеих», – говаривал имам Хомейни, и иногда это изречение служило для иранских властей руководством к действию.

Теперь я понимаю, что в своих выводах мы ошибались. Измена Кузичкина вскрылась лишь на следующий год. Владимира убирали, чтобы открыть путь повышению предателя. Этим приемом пользуются все контрразведки.

Мы несли и другие потери. Ушел на фронт и не вернулся... арестован и исчез... тайком бежал за границу... переведен из Ирана в другую страну... направлен в отдаленный гарнизон...

Работа продолжалась. Комиссия Политбюро получала информацию. Но не всегда комиссия была удовлетворена. Иногда претензии были по делу, иногда упреки раздавались лишь потому, что наши данные не подкрепляли сложившуюся в руководстве точку зрения. Наш доклад о том, что смерть шаха Мохаммеда Резы Пехлеви не оказала сколько-нибудь заметного воздействия на обстановку в Иране, вывод, что монархическая идея мертва, вызвали неодобрение Ю.В. Андропова. Наши тогдашние руководители лично знали покойного шаха и, думаю, сильно переоценивали его значение. Но, как я уже отмечал ранее, наши политики склонны переоценивать роль личности.

Раздражали требования Центра давать информацию о всех важных событиях немедленно. Потерпела неудачу американская попытка высадить десант с целью освобождения заложников в апреле 1980 года. (Авторы операции не учли природные условия в районе Табаса, вертолеты подняли при посадке облака пыли, столкнулись, две машины сгорели, восемь десантников погибли. Удивительно, насколько часто просчеты в очевидных, элементарных вещах срывают самые хитроумные планы.) Попытка десанта была неожиданностью не только для иранцев, но и для американских союзников. Это естественно, такого рода операцию может погубить утечка информации, хотя, думаю, не было ни малейшего шанса на успех десанта при любых обстоятельствах. Мы дали первичную информацию по инциденту в Табасе лишь через сутки. С резидента было сурово взыскано за задержку.

Но ведь разведка не может соперничать со средствами массовой информации в оперативности освещения внешней стороны явлений. В этом нет нужды. Разведка должна заглядывать в глубину, и на это требуется время.

Никуда не уйдешь от действительности тех дней. Стояла чудесная, еще не жаркая погода. Синели на ярком солнце грозди глициний в парке, ласковая тень огромных чинар лежала на подметенных дорожках.

...Несколько выстрелов поодаль. На тротуар падают два молодых человека в защитных куртках. Из машин, откуда раздались выстрелы, выскакивают какие-то люди, забрасывают убитых в объемистый багажник, и машина исчезает. Через несколько минут на месте происшествия появляется пикап с отрядом стражей. Как всегда, поздно.

...Закончилась пятничная молитва в Ахвазе, и аятолла Дастгейб, читавший проповедь, направился в плотном кольце охраны из мечети к автомобилю. Навстречу старцу из толпы шагнул юноша, скромно поздоровавшийся с аятоллой и протянувший руки для традиционного иранского объятия. Видимо, охранники и сам аятолла были знакомы с молодым человеком. В момент объятия грохнул взрыв и разметал по мостовой всю группу. Граната была спрятана у юноши под рубашкой.

...На пятничном намазе в Тегеране корреспонденты окружили Али Хуссейна Хаменаи, готовившегося читать хутбу – проповедь, и кто-то из них оставил магнитофон у минбара – пульта, за которым стоит проповедник, предводитель пятничной молитвы «имам джоме». Хаменаи взял по новому иранскому обычаю в левую руку винтовку с примкнутым штыком, в правую – Коран и обрушил яростную лавину слов на головы «безбожников, лицемеров, прислужников империализма, врагов ислама и Ирана...». Взрывное устройство, спрятанное в магнитофоне, сработало в середине фразы. Хаменаи выжил. «Аллах не счел меня достойным шахадата», – скромно заметил он. В дальнейшем Хаменаи стал президентом исламской республики. Его предшественнику на этом посту – Бахонару с точки зрения человеческой не повезло, а с точки зрения ислама выпала крупная удача. Он испил «чашу шахадата» тем же летом. Бомба была комбинированной фугасной и зажигательной. Погиб премьер-министр Бахонар, погиб президент Раджаи, погибли десятки видных хомейнистов.

...А расстрелы тем временем продолжались. За каждого убитого хомейниста уничтожались десятки и сотни моджахедов. Хватали правого и виноватого, боялись собственной тени и били, били, били, заполняли тюрьмы, пытали, мучили, издевались.

...Вспыхнул мятеж заключенных в страшной тюрьме «Эвин». Во главе восстания стал моджахед Саадати, арестованный еще в апреле 1979 года. Заключенные убили начальника тюрьмы, но сами были перебиты стражей. Саадати расстреляли. Через несколько дней в газетах было опубликовано его «предсмертное письмо», в котором он будто бы отрекался от того, за что боролся всю свою недолгую жизнь. Хомейнисты понимают, что погибший герой продолжает сражаться, пока остаются на земле его враги и его единомышленники. Оклеветать замученного и расстрелянного, представить его жалким перебежчиком, издеваться над самой памятью поверженного противника стало обычным приемом хомейнистов.

Пройдет время. Обретет свое место в истории Ирана Хомейни. Были уже в Иране выдающиеся деятели, чьими именами назывались города, улицы и школы, их идеями, казалось бы, жили целые поколения иранцев. И вдруг... со скрипом, лязгом приходит в движение колесо то ли истории, то ли фортуны, и рассеиваются миражи, летят с пьедесталов бронзовые кумиры, тают в прозрачнейшем персидском воздухе грандиозные мифы.

Кто же он, Хомейни? Одно из самых популярных официальных прозвищ имама Хомейни – «бутшекан», сокрушитель идолов. Он поверг в прах кумиры всех шахов, правивших Ираном, и на памяти ныне живущих, и в незапамятные времена. Хомейни объявил монархистом великого Фирдоуси, чей белоснежный памятник все же остался стоять на одной из центральных площадей столицы, но «Книга царей» – «Шахнаме» подверглась официальному неодобрению. Простодушный, деятельный ходжатоль-эслам Хальхали, все понимающий буквально – уничтожать врагов имама, так уничтожать, сокрушать идолов, так сокрушать – отправляет два бульдозера и бригаду рабочих к усыпальнице, где покоится перевезенный из Иоганнесбурга прах предпоследнего монарха династии Пехлеви, сравнивает усыпальницу с лицом земли. Ходжатоль-эслам торжественно провозглашает, что на этом месте будет сооружен общественный туалет. Народ безмолвствует. Две с половиной тысячи лет самодержавия, разбавленного долгими периодами смут, анархий, чужеземных завоеваний, завершаются планом строительства скромного общественно полезного сооружения и ходжатоль-эсламом Хальхали. Кончился миф. На месте разбитых идолов, разоблаченных и осмеянных мифов вознесся новый истукан. До очередного поворота колеса.

Детали, мелочи, из которых состоит жизнь, уйдут вместе с нами; станут неразличимы добро и зло. В этом таится опасность, ибо история – это урок для будущего. Осмысление истории современниками – часть этого урока. «Нет большего богатства, чем мудрость. Нет горше нищеты, чем невежество», – говорил первый шиитский имам, повелитель правоверных Али ибн-Аби Талиб.

ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК

Иностранец в чужой стране живет стереотипами, вольно или невольно меряет все на свой аршин, доверчиво воспринимает суждения соотечественников, если они не противоречат его собственным, самым поверхностным впечатлениям. В душу чужого народа не заглянешь. Она вскормлена другим молоком, вдохнула при рождении другой воздух, впитала другие сказки, пословицы, поверья, ненавидела своих злодеев и восхищалась своими героями. И, тем не менее, в отличие от загадочной русской, персидская душа на протяжении столетий почему-то представлялась европейцам открытой и незамысловатой книгой. Шарден, Малькольм, русский купец Федор Котов, Морьер, французский доктор Февриер и родоначальник расовой теории граф де Гобино, английский государственный деятель лорд Керзон, русский дипломатический чиновник К. Смирнов и военный разведчик А.И. Медведев, журналист Н.П. Мамонтов, коммерсанты А.И. Ломницкий и П.П. Огородников – все они не испытывали ни малейшего затруднения в оценках национальных персидских черт. «Настоящий сын Персии скорее солжет, чем скажет правду»,– высокопарно замечает лорд Керзон.

Вид сверху хорош для обозрения местности перед началом боя, но никак не для изучения народа. Европейцы всегда смотрели на персов сверху вниз. Иран никем не завоевывался в открытом бою. Он был настолько обескровлен хроническими внутренними смутами, что иностранцы были здесь полными хозяевами. Иран был колонией де-факто.

Исследователи, увлеченные Ираном,– великий знаток персидской литературы Э. Браун, А. Крымский, наш современник англичанин П. Эвери– относились к персам с тем глубоким уважением, которое испытывает равный к равному, без колониального снисхождения, высокомерия или либерального сочувствия. (Среди дипломатов, журналистов, коммерсантов, профессионально занимающихся Ираном, мне встретилось за четыре года жизни в этой стране два-три человека, читавших Брауна и Эвери и слышавших о других авторах. Два-три человека во всей иностранной официальной колонии в Тегеране– капиталистической и социалистической, восточной и западной.)

Стереотипы, сложившиеся в далеком прошлом, торопливые формулы, порожденные обманчивым блеском дутого величия последнего шаха, были никудышными ориентирами в потрясенном революцией Иране. На авансцену вышли силы, которые последние двадцать лет заграница просто не замечала, – народ и шиитское духовенство. Оказалось, что Иран – это не те лощеные, великолепно воспитанные, знающие все европейские языки персы, которые окружали шаха и украшали многие международные конференции, и не армия, устрашавшая людей ультрасовременным американским вооружением, блеском амуниции и безукоризненными проборами, и не те покорные, трудолюбивые, выносливые, безликие люди, которых бежавший шах когда-то называл «мой народ». Вот почему некоторые из нас стали подумывать, что душа перса не так ясна, как это многие десятилетия казалось Европе. Правильно писал француз В. Берар: «Всем находящимся в Тегеране персидские дела представляются безысходнейшей путаницей». Писал он это в 1910 году.

ИЗ ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК

У каждой книжной лавки в Тегеране свое неповторимое лицо и свой характер, этим они похожи на людей.

Торговое заведение Ноубари указал мне в первые же дни по приезде в Тегеран советский коллега. День был пятничный, выходной, и мы раза три проехали по полупустынной Манучехри. Мой провожатый, бурча: «Ну куда же она подевалась?» и собравшись было продолжить поиски в более благоприятное время, вдруг радостно ткнул рукой в направлении ничем не примечательной зеленой двери в обшарпанной стене меж витрин обувного и галантерейного магазинов:

– Вот она!

На Востоке чему-либо удивляешься лишь первые годы. Трудно представить, какого рода достопримечательность может уместиться в такой узости, но коллега говорит, что книг в магазинчике немало и, самое главное, в основном на русском языке.

В жаркий июньский день 1979 года (антишахская революция уже свершилась, исламская революция еще впереди, краткий миг свободы для иранцев) я знакомлюсь с Ноубари и его магазинчиком. Вместо рекламы – груды книг в картонных ящиках, поставленных прямо на тротуар, стопки книг высотой в человеческий рост у открытой двери, волнующий запах старых пожелтевших страниц.

Ноубари за семьдесят. В начале тридцатых годов он перебрался в Иран из Кировабада. Была тогда категория лиц с двойным гражданством– иранским и советским, им предложили выбрать что-то одно. Ноубари выбрал Иран. Кругленький, длинноносый старик, в черном пиджаке и традиционной персидской шапке пирожком из черного каракуля, с легким акцентом говорит по-русски: «Пажалста, смотрите! За посмотр денег не берем, выбирайте!»

Сидя на корточках под палящим солнцем, разбираю груду макулатуры. Пот стекает со лба, собирается на кончике носа и оттуда крупными каплями падает на тротуар и на книги. Ноубари читает только на фарси, поэтому вся литература разложена на две примерно равные части: персидская и иностранная – без различия языков, тематики и периодов. Моя главная задача – завоевать доверие хозяина и получить доступ в темное пространство магазинчика, где едва просматриваются с ярко освещенной улицы горы, завалы, холмики и обрывистые стены из книг. Хочется нырнуть туда, но старик Ноубари пока тверд. Постепенно, под воздействием частых посещений, сопровождающихся переходом небольших сумм из моего в его карман, старик смягчается: «Пажалста, заходи, гаспадин!»

Я ныряю в темную узкую дверь, натыкаюсь на завал. Хозяин включает свет – желтую, слабосильную лампочку без абажура, висящую на неряшливых, покрытых клочьями изоляционной ленты проводах. Кромешный книжный ад, куда брошены за какие-то грехи сотни и тысячи этих лучших друзей человека. Стеллажи до самого потолка, рухнувший под тяжестью груза стол в середине этого склада (всего в нем квадратных метров пятнадцать – шестнадцать), бумажная залежь на полу по колено, а кое-где и по пояс. Ноубари жадюга и старьевщик по натуре. Вместе с книгами валяется скелет старого радиоприемника, изодранные абажуры, половинка нового плаща, изношенные брюки и один ботинок, пара сломанных стульев, окаменевший кусок лаваша (он пролежал около двух лет, я специально следил за ним), несколько пластмассовых канистр с керосином и помятое ведро.