Текст книги "Солнце над лесом (сборник)"

Автор книги: Леонид Васильев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

VIII

После обеда небо почернело, все загудело вокруг и ударила страшная гроза с молниями и громом и, хотя обошлось без града, лесорубам и этого хватило с лихвой. Хорошо, что вальщики успели убежать с пасек, обошлось без беды.

У трактористов крыша над головой, все полегче, но и их такое представление бьет по карману.

Мотористы мотовоза Федосеев Михаил, Беляев Антон Никитич, мастер УЖД Семенов.

Сорокин курит и машет рукавицей, выгоняя из кабины комаров. Его помощник вытащил из кармана кусок бересты, зажег и гонит кровососущих огнем и дымом, за что, к неудовольствию, получил замечание:

– Ты, Тавис, своим факелом подожжешь технику, вишь, тут везде мазут да солярка!

– Панимаю, панимаю, я астарожна! Шайтан, какой все же плахой пагода – как будем норма делать? – сокрушался в оправдание Тавис.

Ближе к вечеру дождь поутих, но появился сизоватый туман, будто в лесу за каждым деревом притаились невидимки и курят свои невидимые папиросы. Пора домой, но рабочие из лесу не вышли, вновь застрекотали пилы, стучат звонкой сталью топоры.

На станцию пришел мотовоз, собрал по разъездам груженые древесиной вагоны, затолкал их на запасный путь и подкатил к теплушкам.

Сцепщик вагонов, он же кондуктор Владимир Свинков, обошел весь поезд, удостовериться, все ли вагоны подвижного состава сцеплены и, завершив осмотр, поднялся в кабину к мотористу Михаилу Федосееву.

– Ну, вот, осталось дождаться рабочих и поедем домой, – доложил кондуктор, сняв мокрые рукавицы.

Федосеев смотрит на часы, хмурит брови:

– Уж давно пора бы всем собраться, время отправления поезда давно прошло.

– Не спешат домой работяги, – отвечал Свинков, – норму догоняют.

Поздно вечером теплушки заполнились народом. Лесорубы, затопив буржуйки смоляными дровами, сушат одежду.

Кондуктор заглядывает в каждый вагон, спрашивает – все ли рабочие пришли из делянок.

Наконец поезд трогает с места, колеса вагонные, набирая обороты, выстукивают знакомую дробь.

Хуже всего в теплушке мокрым женщинам, при работе холода не чувствуешь, а вот сидят на лавках и зуб на зуб не попадает. Прилюдно лишней одежды возле буржуйки не снимешь, так и едут до дому мокрые.

Железная печка раскалилась докрасна, парафиновые свечи осветили уставшие лица, послышались разговоры.

– Как дела? – спрашивал бригадир Ялагин бригадира Батманова Михаила Петровича.

– Такие вот дела! – лениво отвечал Батманов. – Видал, что происходит?

– А что происходит-то? – не унимался Павел Васильевич.

– Ты, поди, и не знаешь?.. Вот ты сегодня сколько кубов свалил?

– Ага-а, так я тебе и сказал! Я сегодня тебе выдам заготовленную кубатуру, а завтра меня перещеголяешь!

– Нужен ты мне, – бурчал Батманов, – меня вон чуть молнией не шарахнуло.

В разговор вмешался Виктор Николаев – бойкий на язык мужичок с аккуратными усами. Родом он из деревни Моршавино, что недалеко от райцентра. Он, встав и размахивая руками, показывая, как рубанула молния по дереву, как оно вспыхнуло, шутливо воскликнул:

– Она ка-ак даст! Все мужики упали, а моршавински стоят!

Но глас Николаева оборвал мастер леса Лобанов:

– Мужики! Михаил Петрович, вот по кой хрен ты в грозу под самую высокую сосну полез, а?.. Тебе что, жизнь надоела, больше всех надо? Эко мальчишество, и это совершает человек, прошедший войну!

– На войне не убило и тут пронесет, – виновато улыбнулся Батманов.

– Да ладно вам, проехали! – примирительно произнес вальщик Шатохин и вытащил из сумки шмат копченого сала с чесноком. По вагону с потоками тепла поплыл аромат, вызывающий голодную слюну.

Мужики еще бы долго злословили в дело и без дела, но этот запах, возбуждающий аппетит, всех увлек, глаза влюбленно взирали на стол, где Шатохин делил сало на тонкие золотистого цвета дольки простым перочинным ножом.

Если рассуждать о запахах, то в свое время баснописец писал: «Вдруг сырный дух лису остановил, лисица видит сыр, лисицу сыр пленил!» Но разве может какой-то там сыр идти в сравнение с салом.

Наконец Шатохин скомандовал: «Налетай, у кого нет аллергии!»

Десятки рук потянулись к столу.

Федор Шатохин родом из Курской области, со стороны знаменитых курских соловьев. Он не то хохол, не то казак, но с усами и папахой не расстается.

На фото (слева направо): секретарь парторганизации Карасьярского лесопункта Свинкова Лидия Ивановна; известный вальщик леса, бригадир Батманов Михаил Петрович; Хуртин Павел Александрович – технический руководитель.

На фото в первом ряду (слева направо): работницы Старикова, Немцева, Федосеева, Храмова.

Павел Васильевич, кусая сало железными коронками, удовлетворенно говорит:

– Да-а, умеете вы, хохлы, сало приготовить, это у вас традиционное.

– Эх, под такой закусон да стаканчик бы! – воскликнул Чумаков.

– Я бы тоже не отказался! – зябко поежился Батманов.

– И мы! – встрепенулась остальная часть населения теплушки.

– Поздно, господа-товарищи, ночью все магазины в лесу закрыты, а в связи с продленным рабочим днем мы и в дежурный опоздаем! – шутил Чумаков.

Народ оживился, разговорились и женщины. Алевтина Храмова жалуется Насте Казначеевой:

– У меня по ночам вот тут болит, – указывает на грудь.

– Левая грудь, что ли? – уточняет Настя.

– Нет, под грудью.

Группа рабочих на заготовке леса. Немцева Вера (в первом ряду в центре); Храмова Алевтина (во втором ряду пятая слева).

– Так это сердце, наверно, – догадывается Казначеева.

– Да, пожалуй, сердце, – соглашается та.

Алевтина Ивановна Храмова родилась в 1929 году в деревне Сумки, что на противоположном берегу Волги от Юрина, в большой крестьянской семье. В молодые годы приехала на лесоразработки в Карасьяры. Здесь нашла свою любовь, но ненадолго, не успела поменять фамилию, как любимый по трагической случайности попал под поезд. Так бы и жила в одиночку, но вскоре после родов умерла старшая сестра. Ее муж, Николай Калинин, оставил Алевтине сына Сережку, а сам уехал в Нижегородскую область и там образовал новую семью. С тех пор живет Алевтина с приемным сыном, не пытаясь изменить девичью фамилию.

– Слушай меня, – продолжает Настя, – чтобы сердце не болело, надо на это место положить кошку, в кошках целительная сила.

– А кота можно? – подключился к разговору тракторист Володя Кузьмин.

– Можно и кота, кот-то получше будет, – не чувствуя подвоха, ответила Настя.

– А чем, чем кот лучше будет?

– Ну дак кот, он побольше площадь закроет, потяжелее, лучше придавит и прогреет больное место.

– Вот-вот! – торжествовал Володька, – вы бабы молодые, вам грелку надо во весь рост, и все болезни пройдут!

– А где ее взять, грелку-то? – повысила голос Настя.

– Это уж ваши проблемы! – и, трижды подмигнув, Кузьмин отвернулся.

– У меня кошки нету, – пожаловалась Алевтина.

– Кошек надо брать у Тольки Василькова, – снова посоветовал тракторист Кузьмин. – Они у него организованные. Вот захожу как-то к нему, а они на полу лежат в один ряд. Одна кошка из чашки ест, а другие от нее молоком питаются.

– А почему они лежат в ряд? – несмело спросила Алевтина.

– Вот и я спрашивал Тольку, что это за фокус – здоровенные четыре кошки, а сосут одна другую? Он отвечал: «Это не фокус – это экономия, всех кошек не прокормишь. Кормлю одну, а остальные подпитываются одна от другой – например, четвертая кошка сосет третью, третья – вторую, вторая потягивает молочко у первой, а она кушает из чашки!»

– Ба-а! – воскликнули женщины. – Неужели такое бывает? Кузьмин, а ты не врешь?

– Нам, трактористам, врать не полагается, – хохотнул Кузьмин и, отвернувшись, подумал о доме, о семье: «Хорошо бы если жена Вера догадалась сегодня баньку истопить, она так нужна после такой проливной грозы».

Не каждый день бывает дождь, но каждый день в жаркой кабине трактора рубашка прилипает к потному телу.

Трудящийся народ на лесоразработках занят с раннего утра до позднего вечера. А дома у каждого семья – дел невпроворот, но на их решение приходится один день в неделю – воскресенье. Надо бы отдыхать, но покой лесорубам только снится.

Нетесов Алексей Яковлевич. В Карасьярском лесопункте Козиковского леспромхоза работал главным механиком. Возглавлял поселковую парторганизацию, а также добровольную Народную Дружину. Впоследствии Алексей Яковлевич работал управляющим второго отделения коллектива ордена Трудового Красного Знамени совхоза «Шойбулакский». Он всегда во всем был положительным примером, опытным организатором производства. Принимал самое активное участие в общественной жизни, в воспитании молодых рабочих и служащих. За самоотверженный труд отмечен правительственными наградами

Человек слова

I

Наступил день выдачи сезонной рабочей одежды. Лесорубы, механизаторы, железнодорожники получают новенькие костюмы, с забавным поскрипыванием кирзовых сапог щеголяют на Стрелке по половицам перрона, цехам депо и ремонтным мастерским.

Механизатор Антон Беляев тоже решил заглянуть на склад. Остановив мотовоз-путеукладчик против открытой двери и покинув кабину, он вошел в полутемное помещение, пропахшее запахами краски, кожи, тряпья и смазкой запасных частей для техники. Увидев за столом русоволосую женщину, поприветствовал:

– Доброго здоровья, Мария Никитична!

– Здравствуй, Антон Никитич!

Они взаимно улыбнулись, поводом этому было не только сходство по отчеству, но и глубокое уважение друг к другу.

– Вот, зашел получить спецовку.

– Получай, Антон Никитич, получай… вот, на этой полке костюмы, а в ящике сапоги. выбирай.

Беляев перебирает свертки, подбирая для своего роста нужное, хмурится, приговаривая: «Не мой размерчик, и этот – не мой! В Царенка мать!» Этого им придуманного «Царенка» Антон Никитич будет поминать всю жизнь, не применяя в своей бытовой речи других матерных слов, как и не выкурив ни одной сигареты.

– Вот самый маленький – 48-й размер, – предлагает завскладом.

– В плечах-то, пожалуй, будет нормально, а рукава и штаны будут длинноваты – хоть топором обрубай! – жалуется Антон. В его черных глазах обозначилась по-детски наивная печаль.

– Зачем же топором? – вскрикивает Мария Никитична. – Жена укоротит.

– Не умеет она.

– Снеси швее Приваловой, она ушьет!

– Это, конечно, можно.

– Что ты такой приземленный-то? – сожалеет Немцева.

– Это наследственное. В старину марийский народ непокорным был, от нашествия татар по лесам прятался. Высоких-то мужиков стрелами побили, а маленький – он в любой яме спрячется… Я своему отцу вопрос задавал: «Что ты меня таким низкорослым породил?», а он отвечал: «Понимаешь, Антошка, мы люди бедные, а цена метра материи на штаны очень дорогая была».

Мария Никитична хохочет:

– На штанах сэкономил, значит!

Беляев расписался в ведомости и, собрав свою амуницию, пошел на выход.

– Ты, Никитич, не расстраивайся! – напутствовала Немцева. – Мал золотник, да дорог, а бывает – большая фактура, но – дура!

К вечеру в кудрявой голове Антона созрела мысль о традиционной обмывке «спецухи». Он купил чекушку водки и зашагал домой, где ждут жена и трое ребятишек.

Живет механизатор, как и многие селяне, в стандартном деревянном, построенном в пятидесятые годы пятистенном доме с соседями через стенку. Рядом болото, из которого весной вытекает красноватая вода, потому землицы возле дома хватило лишь для постройки баньки, хлева да нескольких грядок под овощи. Картошку хозяин садит на поляне, раскорчеванной в лесу.

Открывая калитку палисадника, Антон услышал напев соловья. Он поднял взгляд на белоснежную черемуху. Ее волнующий запах цветения бил в нос радостью весеннего обновления жизни. Где-то там, в белопенной кроне, затаился певец высокой эстрады, навевая воспоминания о первом свидании под луной на заре туманной юности. «Где мои семнадцать лет!» – восклицает Антон и идет вдоль бревенчатой стены до крыльца, там снимает сапоги, портянки вешает на забор.

За спиной скрипнула дверь тамбура, в проеме показалась голова сынишки.

– А-а, Витька, иди-иди сюда? – позвал отец.

Черноголовый мальчуган в майке и шортиках сел рядом.

Беляев вытащил из кармана пряник, подал сыну. Парнишка ухватил гостинец обеими руками, отец спрашивает:

– Мамка корову подоила?

– Нету мамки, еще не пришла, а корову мы с Галькой заманили в хлев.

– Так-так, – переживает Антон, – мамки нету, корова не доена. А Лариска, значит, еще в садике?

– За Лариской Галька ушла, они скоро домой придут.

Прихватив подойницу и полотенце, хозяин идет в хлев.

Поздно вечером на пороге дома появилась жена Катя.

Держась за косяк двери, шамкая губами, прищуренным глазом косясь на семью.

Другой бы муж закатил скандал, а Антон только и проговорил: «В Царенка мать!»

– Нас сегодня послали дрова колоть для пекарни, – оправдывалась мать, – вот пекарь нас угостил… какой настырный – Кереметь, налил стакан и говорит: «Пей, Катька, с устатку, а то завтра силы не будет!..»

За столом вечерней трапезы сидела вся семья. В котелке горячим паром дымит картошка «в мундире», в тарелке пучеглазая килька.

Антон все же решил обнову обмыть, и только он хотел обезглавить чекушку, как вдруг постучали в окно, и все услышали знакомый голос – посыльной Храмовой.

– Эй, Антон Никитич, иди в контору на партийное собрание. Приехали из Юркино директор леспромхоза и председатель рабочкома.

– Ну вот, обмыли сапоги – в Царенка мать!

Антон, спрятав чекушку за оконной рамой, вышел из дома.

В Карасьярском лесопункте членов компартии из числа рабочих наберется с десяток, да еще несколько человек из руководящего состава и учителей поселковой школы. Руководит партячейкой Нетесов Алексей Яковлевич – главный механик лесопункта. Народу, несмотря на поздний час, в конторе собралось многолюдно: это и сменные механики, мастера леса, бригадиры разных бригад.

В красный уголок конторы деловой походкой вошли директор Козиковского леспромхоза – Лаптев Анатолий Андреевич, председатель рабочкома – Машонкин Вениамин Михайлович и главный экономист – Дружинин Константин Иванович. Приезжие поздоровались с народом.

Лаптев сидит за столом с красным сукном. Рабочие внимательно смотрят в его смуглое лицо с сильно раздвинутыми надбровными дугами густых бровей, отчего взгляд кажется львиным, грозным, голос с хрипотцой. Он говорит спокойно, чувствуя в себе силу властного хозяина.

– Товарищи, социалистическое соревнование – это действенный метод строительства социализма и коммунизма, основанный на максимальной активности и самодеятельности трудящихся, как важнейшее средство коммунистического воспитания масс, как одна из движущих сил социалистического общества. Наша задача – поддержать в республике массовое движение рабочих за повышение производительности труда, снижение себестоимости продукции и укрепление трудовой дисциплины, борьбу с браком. И путь к этому, товарищи, – организованное социалистическое соревнование. Оно должно быть и на вашем лесопункте, например, между мастерскими участками, между бригадами лесорубов и железнодорожников, между механизаторами, да и просто рабочими…

Коммунист Беляев пришел домой, когда все спали. Антон Никитич прошел на кухню и все же решил перед сном употребить одну рюмочку, но за занавеской чекушки не оказалось. После некоторых поисков она была обнаружена обезглавленной под столом и лишенной всякой непредсказуемой силы.

Каждодневно по утрам над поселком, громко каркая, кружит воронье. Рабочий народ собирается на Стрелке. Беляева нагнал сосед – бульдозерист Пеньков Григорий, тоже партийный товарищ. Шли молча, а Гриша неожиданно рассмеялся.

– Чего с утра-то пораньше? – бурчит Антон. – Мне вот не до смеху.

– Случай вспомнил… короче, два соседа самогону напились, поссорились, а может и поцарапались. Одного звали – Онтоном, другого – Онисимом. Вот утром проснулись каждый у себя дома и вспоминают события прошедшего вечера. На душе дурно. Онисим сунул в рукав телогрейки бутылку и пошел к Онтону. А Онтон увидел его через окошко и говорит жене: «Не хочу видеть морду Онисима – скажи ему, что я уехал в Чебоксары», а сам спрятался на печке. Вот заходит в горницу Онисим: «Здрасте – наше вам!»

«Здрасте!» – холодно отвечает хозяйка.

«Хозяин дома – нет ли?»

«Нету его, в Чебоксары уехал!»

«Ой, как жалко!.. Я его обидел, наверно? Сердце болит. извиняться пришел – мировую творить, вот шайтан – водку принес, а пить не с кем, зря хозяин уехал в Чебоксары!»

У хозяйки-то душа оказалась мягкой. «Ладно, раз такое дело, выпьем с тобой!» Вот выпили они по стакану, по второму. и забылись. Онисим уже чужую хозяйку на скамейке тискает, а Онтон – давший слово, на печи волнуется и себя ругает: «Ну зачем я уехал?!»

Закончив анекдот, Пеньков заглядывает Беляеву в глаза:

– Это не ты в город ездил?

– У того Онтона какое отчество? – обиженно спрашивает Беляев.

– Не знаю.

– А я Антон Никитич. в Чебоксары не езжу. Однако тот Онтон оказался человеком слова. Слышь, сосед, давай-ко мы с тобой в работе потягаемся – кто больше выработки даст, вот и получится у нас соцсоревнование. Начальство рассудит – кто лучше работал.

Беляев приходит на Стрелку, как и все механизаторы, раньше, чем простые рабочие. Проведя техуход мотовозу, он вытирает замасленные ладони ветошью и, запустив двигатель, едет на заправку ГСМ к Пантелееву Михаилу Ивановичу.

Ровно в семь утра диспетчер Кубарев выходит на перрон и ударом в колокол подает сигнал отправления поездам.

Перрон опустел, но Антон, шедший к диспетчеру за путевым листом, неожиданно повстречался с начальником лесопункта Тебелевым и начальником узкоколейной дороги Шестовым. Завязался разговор по итогам вчерашнего партийного собрания.

– Антон Никитич, ты определился, с кем будешь соперничать? – спрашивает Тебелев.

Пожав плечами и глядя на начальника каким-то детским взглядом, Антон отвечал:

– Партийный должен бороться за нужное дело с партийным, я вызвал Григория Пенькова.

– А он что? – интересуется Шестов.

– Куда ему деваться, он сосед мой. Мы и на поляне соревнуемся – кто вперед картошку окучит.

Начальники довольно улыбаются, Шестов Николай Васильевич дружески похлопывает Антона по плечу – своего подчиненного, говорит Тебелеву:

– Знаю Антона Никитича много лет – такой не подведет: сказал, что железная дорога будет – значит будет. Он – человек слова!

II

В делянках, где лес спилили, железная дорога не нужна, ее следует разобрать на звенья, уложить на платформы и перевезти на новое место. В бригаде Беляева работают супруги Васильевы: Михаил Васильевич и Мария Григорьевна.

Мотовоз-путеукладчик медленно толкает состав вагонов и кран с металлической стрелой. Михал Василич готовится подать машинисту Беляеву сигнал остановки поезда. Антон, высунув голову из окна кабины, смотрит на Михаила. Наконец он видит круговое вращение рукой – сигнал подан. Вагоны, лязгнув тарелками буферов, останавливаются. Все собираются у крана.

Михал Василич нажимает кнопку управления электромотором – заработала лебедка. Над головами по стреле выдвигается мощная тележка – паук. Она опускается вниз и схватывает рельсы звена.

Мария большим гаечным ключом отвинчивает ржавые гайки, снимает увесистые накладки, соединяющие звенья рельсов, и складывает в ящик. Работу с железом полагается проводить в рукавицах, но на практике, особенно зимой, это не всегда удобно, ключ из рукавиц выскальзывает. Женщина, чтобы работа двигалась быстрей, работает голыми руками. Отчего впоследствии руки у Марии опухли, пальцы болят и не сгибаются от приобретенного заболевания – полиартрита.

При нажатии кнопки тележка легко поднимает чугунные рельсы со шпалами, задвигает и складирует на порожние вагоны.

В составе путеукладчика восемь вагонов, каждый вмещает по десять звеньев. При выгрузке на ровное место получается 640 метров железнодорожного пути. За путеукладчиком с лопатами, штопками и ломами идет бригада путейцев – выравнивают извилины дороги, подсыпают под шпалы песок.

Но перед тем как выложить звенья на землю, нужна ровная насыпь. Дорожным полотном занимается бульдозерист Григорий Пеньков. Родом он из деревни Круглово, одним словом – ветлугай, да и жена Мария Семеновна из этой же деревни.

Но и это не все – впереди Пенькова работает Лешка Шеин, расчищает для будущей дороги просеку от пней. Далеко слышен шум его бульдозера: замолкли птицы, белки в испуге побросали отливающие медью шишки.

Пеньков спешит, оглядывается – не подкатил ли поезд Беляева, он положит 640 метров дороги и опять сядет «на хвост». Если Григорий Пеньков не оторвется далеко вперед, у него шансов на победу не будет.

Пока Антон со своей бригадой разбирает старые пути да пока ремонтируют механику путеукладчика, у бульдозериста шанс увеличивается.

Григорий заваливает ямы песком, ровняет полотно. Работая в поте лица, Пеньков обнаружил бульдозер напарника в стороне с опущенным ножом. «Сачкует молодой, устал», – подумал Григорий. Выйдя из кабины узнать – в чем дело, он еще больше разозлился на поведение Лешки Шеина: парень развел костерок и в большой жестяной банке из-под повидла кипятил чаек, громко напевая:

 
«Шел я лесом, видел беса.
Бес похлебочку варил —
Котелок на хрен повесил,
А из носу дым валил!»
 

Григорий ощутил благодатное тепло костерка. Сухие веточки осины навевают запах копченостей. Дымок, стелющийся низом, вызывает страшный аппетит, но Пенькову не до еды.

– И не стыдно тебе, комсомольцу, этакие песни распевать?

– А что тут такого? Бес-то чертовски находчив – вырвал из земли хрен, листья съел, а на хрен котелок одел, – оправдывается Шеин.

– А дым пошто из носу?

– Курил, наверно…

– Вот ты и есть – бес у костра! – возмущался Пеньков. – Сидишь тут, куришь, чаек кипятишь вместо того, чтобы пни корчевать. Почему не работаешь?

– Мотор заглох, ничего не могу поделать.

– Не могу поде-елать! – передразнивает Пеньков. – Айда, посмотрим!

После внешнего осмотра двигателя Григорий Василич обнаружил течь топлива, затянув ключом штуцер трубки, скомандовал: «Давай заводи!»

Лешка крутит ручку заводухи, но безрезультатно.

– Все понятно, – махнул рукой Григорий, – в систему трубок высокого давления попал воздух. На этом штуцере надо заменить медную шайбу. Есть шайба?..

Лешка долго копается в инструментном ящике и наконец признается: «Нету».

– Ничего у вас, молодых, нету, – бурчит Пеньков и идет к своему бульдозеру.

Вскоре на просеке, раздирая стальными гусеницами лесной ковер, вышитый корнями плодородной земли, с натужным ревом трудились оба бульдозера.

Человек, проживающий в дремучих лесах, порой скучает по просторам, смене пейзажей. В детстве Антошка жил в небольшой деревушке среди полей, там в золотистых колосьях пшеницы на горизонте купается солнце, а за песчаными перекатами бегут по волнам белые барашки великой Волги. Антон Никитич до сих пор помнит крик голодных чаек, прохладный ветер военных лет.

Конечно, жизнь в лесном поселке совсем иная, куда ни пойдешь, то елка, то сосна, потому волжские просторы Антону снятся часто. Однажды ему подарили репродукцию картины художника Репина – «Бурлаки на Волге».

Антон Никитич прикрепил ее на самом видном месте и с восхищением смотрит на песчаные перекаты, бирюзовую гладь реки, но вот люди-оборвыши, тянущие лямками баржу, у него в душе вызывают беспокойство. Он стоит перед «Бурлаками» со слезами – лямка Антону знакома, ватагой пацанов приходилось тянуть плуг на огородах.

Беляеву, не получившему должного образования, трудно понять тонкости замысла художника, он пошел в библиотеку и отыскал описание картины и узнал много интересного… По берегу Волги под палящим солнцем тянут против течения тяжелогруженую баржу одиннадцать бурлаков. Медленно движутся они, усталые и измученные. Ноги вязнут в глубоком песке, яркое солнце, освещая пустынное побережье, немилосердно палит их головы, а они шаг за шагом идут вперед и тянут свою лямку. Бесконечно длинна Волга-матушка, бесконечен и тяжелый путь этой ватаги.

Во главе бурлацкой ватаги шествует Канин – невысокого роста, широкоплечий богатырь с тряпицей на голове, которая, пряча волосы, открывает лоб человека-мыслителя, много передумавшего и выстрадавшего на своем веку. На лице и в глазах – выражение простодушия, доброты, печали. По правую руку от Канина, добродушно посмеиваясь и ворчливо подбадривая соседей, с огромной медвежьей силой тянет лямку нижегородский боец, богатырь-коренник; по левую руку – в исступлении наваливается на лямку всей тяжестью своего тела Илька-моряк, ожесточенно и иронически смотрящий исподлобья в упор. Следом за ними, меланхолично покуривая трубку и не утруждая себя чрезмерными усилиями, спокойно шагает длинный как жердь бурлак в шляпе. Несколько отступя от него, еле бредет истощенный и больной старик, жестом мучительного отчаяния стирающий рукавом пот со лба. В порыве боли, обиды и возмущения на короткий миг распрямляется молоденький паренек Ларька, пытаясь поправить лямку, к которой он никак не может приноровиться. Сзади него опытный спокойный старик-бурлак на ходу, не сбавляя лямки, достает кисет с табаком и деловито набивает им трубку. За стариком как-то егозливо и неуверенно, мелкими шажками идет солдат в сапогах и картузе. А рядом Грек, который гордо и упрямо выполняет свою работу, устремляя вдаль тоскующий взор. Шествие замыкает понуро и удрученно плетущийся бурлак, с трудом передвигающий непослушные ноги.

Образы бурлаков воплощают покорность судьбе, протест и озлобление, невозмутимость или простодушие. Показывая неимоверные усилия людей, исполняющих «службу» скотинную, Репин основное внимание уделяет раскрытию характеров бурлаков и их переживаний.

… Как-то воскресным днем Толька Васильков, известный как непредсказуемый шутник, проходя мимо дома Беляева и увидев хозяина с лопатой на грядках, предложил ему передохнуть.

– Отдохни, перегрелся ведь! – с присущим ему сарказмом крикнул Васильков.

– Вот с утра грядки копаю, – вытирая взмокший лоб, отвечал Антон, приглашая прохожего посидеть на крыльце и, сняв сапоги, повесил портянки на забор.

Его мозолистые ступни тут же облепили комары.

– У тебя, Никитич, комары-то крупнее наших – как воробьи! – комментирует Толька.

– Да-а, – улыбается Антон, – этого добра хватает, вчера мошкара налетела, дышать нечем было, так и бросил лопату.

– А у меня жена грядки копает. Я в этом деле как-то не того, – Васильков витиевато покрутил рукой.

– Чево тут сложного? Бери лопату – и того. земля весной мягкая!

День набирал силу. Солнце поднялось выше крыши сарая, в поселке звонко горланят петухи, а над болотом в поднебесье с бараньим блеянием танцуют брачные бекасы.

– Бекас – птица болотная, но считается пернатой дичью, на нее городские охотники охотятся, – со знанием дела говорит Антон.

– А чего в ней есть-то, коту мяса на глоток, – смеется Толька.

– Дело не в мясе, а в традиции, такой охотой раньше промышляли дворяне, а простой народ этого не понимал. Я бы на тетеревов сходил, да ружьеца нету.

Васильков вдруг замер, насторожился:

– Слышь, где-то колесо телеги скрипит?

Антон посмотрел в синь неба:

– Это не телега скрипит, а журавль курлычет, свою подругу ищет.

– Да, может быть, улетела она к какому-нибудь гусю, а может, это журавлиха ищет своего мужа? – умозаключает Васильков.

– В жизни всякое случается – чего гадать… если любит – далеко не улетит, а не любит – скатертью дорожка, счастливого полета. Ты, Толька, по делу что ли пришел?

– Коза не ночевала, вот хожу, смотрю – вторые сутки не доеной шляется.

– Вот-вот, и моя не ночевала, а в квартире трое «козлят», – ворчит Антон.

– Это ты о чем? О жене, что ли?

– Да я так, – и чтобы перевести неприятный разговор на другие рельсы, Беляев предлагает кое на что взглянуть.

Вынося «Бурлаков», он надеялся на взаимопонимание, что вместе с Васильковым они поплачутся по оборванцам, обездоленным людям. Но Толька, глянув на картину, громко захохотал:

– Ого-о, сколько пьяных! Гляди-гляди, вон тот – последний – уже готов, свою лямку в сторону потянул, счас упадет и уснет. А на барже в красной рубахе купец стоит и кричит: «Тяните, тяните веселей, я еще водочки налью!» А вот эти мужики, что впереди идут, – продолжал Толька, – нам с тобой не чета – богатыри, тянут, как кони, слева – который курчавый, верно бригадир, но тоже деньжат на одежонку не накопил. Лентяев в бригаде хватает – хотя бы этот длинный как жердь мужик – на нашего Кольку Сазанова похож, он баржу не тянет, потому что – не своя ноша.

Беляева коробило от рассуждений Василькова о бурлаках, он горячо объяснял:

– Ты что, белены объелся? Не пьяные они, а уставшие от рабского труда. Вот этот обросший мужик, – тычет пальцем в картину, – в Нижегородском цирке был чемпионом по борьбе, а когда постарел, его вышвырнули на улицу – он пошел в бурлаки. Второй – с бородой и умными глазами – гениальный мыслитель, вроде нашего Карла Маркса. А вот этот бурлак с крупным носом – грек, какими судьбами его на Волгу занесло?.. скучает он, все смотрит в сторону родины. Я тебе так скажу, Васильков, если правильно рассуждать, то на картине изображен шедевр назревающего пролетариата. Это ведь бурлаки сложили революционную песню – «Дубинушку», с которой в семнадцатом году разогнали буржуев, совершили революцию, установили рабоче-крестьянскую власть. Теперь у нас есть право на работу и право на отдых – живем хорошо, цены на продукты не повышают, все дешево. У тебя есть телевизор? – спрашивает Антон.

– Есть, – с готовностью отвечает Толька. – И велосипед есть!

– Ну, и какой тебе еще роскоши не хватает?..

– Не надо мне ничего, – отмахивается Васильков. – Ты уж прости, Никитич! Ошибся я – то не пьяные бредут берегом, а уставшие и голодные.

Коммунист Беляев довольно улыбается: «Оказывается, Толька мужик понятливый, но нуждается в постановке на правильный путь».

… Незаметно пришло время припозднившегося бабьего лета. На смену червонному сентябрю заступал месяц октябрь, пока такой же теплый и светлый, с сохранившимися ароматами грибов да рубиновой клюквой на шелковистых мхах болот. В ситцах березнячков и золотоствольных соснячках весь день слышится какая-то нежно-грустная мелодия прощания с сытым летом. На ум приходят стихи:

 
Золотые нити солнечных лучей
Льются через сито листьев и ветвей.
 
 
По траве пролитые росы-жемчуга,
Ежика сердитого кто-то напугал.
 
 
Над лесной тропинкой свесил на сучок
Скатерть-паутинку хитрый паучок.
 

А по ночам мелодия прощания с летом звучит в посвистах сильных крыльев и гоготании перелетных птиц, покидающих родной край до следующей весны. Ночью лес надевает черную маску – становится страшновато. Вот в самую полночь в урочище вдруг тоскливо и дико запоют свою разбойную песню серые разбойники – волки, или чем-то разгневанный хозяин тайги рванет тишину своей глоткой так, что вздрогнут лоси, а большеглазая сова повертит кошачьей головкой и громко захохочет.

Семья Васильевых: Мария Григорьевна, сын Василий, сын Леонид – будущий член Союза писателей России, дочь Александра, отец Михаил Васильевич.