Текст книги "Счастливый оборот"

Автор книги: Леонид Ленч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

На практичную Анну Тихоновну торжественная эта витиеватость впечатления не произвела, и она сказала:

– Обождали бы, пока наш дом не снесут, Максим Петрович. Получите комнату в новом доме со всеми удобствами, а тогда уж сам бог велел!

Максим Петрович в ответ на эти дельные слова только вздохнул, продолжая глядеть на потолок.

Тут Анна Тихоновна испугалась, подумала, как бы причуды «старого хрена» (так звали Сапелкниа соседи) и впрямь не обернулись его кончиной, и предложила вызвать дежурного врача из районной поликлиники.

Однако от врача Сапелкин отказался, а попросил лишь, «если не трудно», разогреть супчик да сказать по телефону племяннику, тоже Сапелкину, Льву Сергеевичу, директору магазина «Галантерея», чтобы тот немедленно приехал прощаться с дядюшкой.

Анна Тихоновна выполнила оба поручения точно и быстро: и разогрела и позвонила. Умирающий выкушал две ложки супа, поданного ему в постель все той же сердобольной соседкой, потом отодвинул тарелку и слабым голосом стал всячески ругать своего племянника, называя его и «скотиной бездушной», и «барбосом холодным», и «жадиной несусветной», и еще по-разному. А когда удивленная Анна Тихоновна спросила «За что вы его так поносите?» – Максим Петрович ответил.

– А что я от своего племянника хорошего видел за всю жизнь? Хоть бы раз он подкинул сотняжку дядьке на его стариковские прихоти. Хоть бы путевочку какую завалящую ему поднес в дом отдыха или в санаторий на день рождения! Да бог с ней, с путевкой! Хоть бы пяток пирожных привез к празднику Первого мая или на Октябрьскую, – ведь знает, барбос холодный, что дядя обожает сладенькое, а средства у дяди мизерные! Куда там! А позвонишь по телефону, просто так позвонишь, для родственного порядка, пугается, скотина бездушная Я, говорит, дядя Макс, сейчас крайне занят. Боится, как бы я не обременил его, жадину несусветную, какой-нибудь ничтожной просьбишкой!

Так он долго жаловался и причитал, пока не впал в забытье.

Наконец приехал племянник, Сапелкин Лев Сергеевич, мужчина саженного роста, с красным, расстроенным добродушным лицом. Анна Тихоновна деликатно вышла из комнаты, оставив родственников вдвоем.

Племянник оглядел невзрачное дядино вместилище с утлой кроватью, на которой, накрытый неряшливым одеялом так, что наружу торчал один лишь бледный, уже слегка заострившийся нос, лежал виновник этого прискорбного, так сказать, события, и подумал, что дядины не то что часы, а, пожалуй, минуты сочтены.

Он тяжело вздохнул и негромко сказал:

– Привет и лучшие пожелания, дядя Макс! Это я, Лева. Прибыл по вашему требованию.

Дядя Макс открыл глаза и произнес почти беззвучно:

– Крючок накинь на дверь!

Племянник закрыл входную дверь на крючок. Дядюшка приподнялся на постели, с трудом вытащил из-под полушки вместительную деревянную резную шкатулку, открыл ее, и племянник, чтобы не закричать от неожиданности и странною испуга, схватил сам себя за горло обеими руками. Шкатулка была битком набита плотно слежавшимися пачками облигаций «золотого» займа, золотыми часами, кольцами с бриллиантами и другими драгоценностями.

– Оставлю все это тебе, жадина несусветная! – прошептал дядя.

Ошеломленный племянник застыл на месте, не зная, что делать. В шепоте дяди было нечто подловатое, словно дядя заманивал племянника в какую то ловушку.

– Дядя Макс, а откуда у вас такие ценности? – наконец тихо вымолвил племянник.

Старичок подмигнул ему одним глазом и тем же подлым шепотом сказал:

– Да уж, конечно, не от трудов праведных! Сам понимаешь!

– Боже моя! И при таком богатстве вы так скудно жили!

– Не жил, а мучился! – кивнул лысой головой дядюшка. – Хочешь порой шикнуть, да боязно! Опасаешься, что разговоры пойдут, откуда, мол, это у него да почему? Ночью откроешь шкатулку, посмотришь. посчитаешь – вот и все удовольствие!.

Тут он жалостливо засопел и, чувствуя, видимо, что силы его оставляют, быстро и невнятно закончил.

– Если бы ты, Левка, ко мне по-родственному относился, привечал бы меня хоть изредка, я бы себе такой подлости не позволил. Но за то, что ты был для меня скотиной бездушной, шкатулку оставлю тебе. Помучайся и ты, как я. При твоем положении директора тебе тоже ведь надо аккуратность соблюдать!

Племянник посмотрел на скрюченные дядины пальцы, судорожно сжимавшие шкатулку, на его лысый, маслянисто-желтый, с голубоватыми разводами череп, и его всего передернуло.

– Я не возьму, дядя Макс! Не нужно!

– Врешь, возьмешь! Я тебя знаю!

– Не возьму, дяди Макс! Святая икона, не возьму! Хотите, сейчас набросаю бумагу от вашего имени, а вы подпишите!

– Какую бумагу?

– Ну, такую. Мол, в случае, если со мной произойдет роковая неприятность, все мои ценности завешаю Государственному банку!

– Ты что, очумел, барбос холод… – коснеющим языком проговорил дядя, откинулся на подушку, закрыл глаза и умер.

Приблизившись к дядюшкиной кровати. Лев Сергеевич убедился, что дядюшка уже не дышит, и хотел позвать соседей, чтобы при всем честном народе объявить, что покойный поручил ему, своему душеприказчику, сдать в Государственный банк накопленные ценности. Он осторожно взял резную шкатулку и, перебирая часы и сверкающие кольца, стал прикидывать, сколько же примерно нащелкал резвый старичок за свою длинную и смрадную жизнь, как вдруг услышал хриплый стон.

Обернувшись, Лев Сергеевич с ужасом увидел, что покойник сидит в кровати в смотрит на него тяжелым, сверлящим душу взглядом.

– Не могу помереть… при такой ситуации, – сказал дядя Макс. – Еще хочу хоть немножко помучиться! Левка, отдай шкатулку, а то я буду кричать. За врачом скорей!..

…Теперь Максима Петровича часто навещает его племянник Лев Сергеевич.

Как-то Анна Тихоновна – нечаянно, конечно. – задержалась у дверей «старого хрена» и слышала, как дядя и племянник о чем-то спорили, даже ругались «Сдайте, дядя, вам легче будет!» – гудел басом племянник. А дядюшка отвечал ему тенорком: «А фигу не хочешь, барбос холодный?»

Рассказывая потом соседкам про этот разговор. Чипа Тихоновна долго и со вкусом ругала бессердечного племянника бедного Максима Петровича.

Вместо того, чтобы помочь одинокому старику-дяде, он, представьте, с него еще хочет что-то содрать. Вот уж действительно барбос холодный! У нищего суму отнимает!

ПОМЕЩИЦА

Пенсионерка Ольга Ивановна Хворостулина, бывшая больничная сиделка, грузная старуха, совсем седая, но чернобровая, с большим орлиным носом, в очках, вылезла из троллейбуса и, опираясь на палку с резиновым наконечником, пошла по переулку к себе домой. В пальто из толстого драпа, закутанная в теплый пуховый платок к в ботах на застежках, она двигалась медленно, осторожно, боясь поскользнуться и упасть, и при этом размышляла вслух:

– Ну, будет история, если я, не дай бог, грохнусь и чего-нибудь себе поломаю! И меня – здравствуйте, пожалуйста! – привезут в нашу больницу! Вот будет разговоров!

Так размышляя и бормоча. Ольга Ивановна добралась наконец до своею дома. Теперь оставалось лишь пересечь пустынный скверик, к которому примыкал огороженный новым забором большой школьный двор. Ольга Ивановна остановилась, чтобы перевести дух перед последним броском, и вдруг увидела то, что сразу заставило се забыть ледяные колдобины над ногами. Мальчишка лет тринадцати – четырнадцати, в расстегнутом пальтишке, в шапке с болтающимися развязанными барашковыми «ушами», деловито, не спеша, со знанием дела выламывал из школьного забора новенькую планку. А двое других прикрывали его, наблюдая за сквериком: не появится ли опасный и похожий.

Толстая старуха, которая вдруг выползла со своей палкой из переулка в сквер, по мнению сторожевого охранения, не представляла никакой опасности, и добытчик материала для приготовления первоклассной хоккейной клюшки продолжал спокойно заниматься своим делом.

– Прекратить разбой! – утробным басом выкрикнула Ольга Ивановна, грозя добытчику палкой.

Тот испуганно обернулся, но, мгновенно наметанным взглядом оценив габариты массивной фигуры противника и его малые маневренные возможности, снова принялся раскачивать полуоторванную планку. А Ольга Ивановна уже шла по целине прямо к забору со всей быстротой, на которую была способна.

Мальчишки ждали ее. Они не собирались покидать поле боя.

Ольга Ивановна подошла к забору. Тот, кто ломал планку, шагнул ей навстречу. Шапку свою он сбил на затылок Лицо у него было бледное, испитое, чубчик на лбу подстрижен ровно, с этаким хулиганским кокетством. Но глаза были хорошие, темные, с длинными ресницами, смелые.

– Ты что же это делаешь, нечистый дух?! – задыхаясь, сказала Ольга Ивановна.

«Нечистый дух» посмотрел на своих «боевых соратников» и пожал плечами. Жест этот говорил: «Зачем задавать глупые и, главное, лишние вопросы?»

Однако старуха ждала ответа. С той же силой она повторила:

– Ну, отвечай, что ты сейчас делал?

«Нечистый дух» ответил точно и кратко:

– Забор ломал!

«Боевые соратники» рассмеялись.

– Зачем же ты ломаешь школьный забор?

– А тебе, бабушка, какое дело? Ты что, в этом заборе гвоздем работаешь?

Ольга Ивановна стукнула палкой по льдистой, твердой, как камень, заснеженной земле.

– Не смей мне говорить «ты»! Я тебе, может быть, даже не в бабки, а в прабабки гожусь! Ты в этой школе учишься?

– Нет, в другой!

– У своей школы, небось, не стал бы ломать забор?

– Знамо, не стал бы!

– Почему?

– Потому что у нашей школы нет забора. Она прямо так на улицу выходит!

Обескураженная Ольга Ивановна переменила топ и сказала мягко.

– Тебя как зовут?

– Жорка.

– Давай с тобой, Жора, по-хорошему поговорим. Ведь ты же народное добро портишь!

– Я не порчу, я на клюшку.

– Обожди! Если ты дома у себя начнешь ломать, к примеру, скажем, стул, чтобы сделать из него эти ваши салазки.

Жоркины глаза жадно блеснули.

– Если у него задние ножки отломить, – сказал он, обернувшись к соратникам, – а передние оставить со спинкой, финские сани получатся – свободное дело!

– Обожди ты! Я говорю: если ты дома, к примеру, сломаешь стул, нарочно сломаешь, что тебе за это будет от отца или от матери?

– Лупцовка!

– То то! Потому что ты свое добро попортил. А народное добро разве можно портить, Жора? Ведь все кругом наше! Возьмем тот же забор. Если каждый из нас по планочке выломает, что останется от забора? А ведь он денег стоит! Что же у нас получается с тобой, Жора? Одной рукой, выходит, строим, другой – ломаем? Хорошие мы с тобой хозяева, нечего сказать! Ты понял меня?

Жорка промолчал.

– По глазам вижу, что понял! Ну, все, договорились. Школьные заборы больше ломать не будем. Так? Идите, дети, гуляйте, и я пойду!

И она пошла, тяжело опираясь на свою палку, по снежной целине, на которой цепочкой темнели ее собственные следы. Она шла и слушала, как ребята за ее спиной обсуждают неожиданное происшествие:

– Вот старая курица! Пришла, накудахтала!

– Вредная бабка!

А Жорка сказал убежденно:

– Так она же помещица! Вы что, не знаете?

«Старую курицу» и «вредную бабку» Ольга Ивановна еще могла снести, но «помещицу»… Дочь бедняка-крестьянина, десятилетней девчонкой работала в поле наравне со взрослыми, после революции уехала в город и всю жизнь протрубила в больнице… За такими сорванцами горшки выносила, когда работала в детском отделении! Помещица! Она подумала: «Он, наверное, так сказал потому, что я толстая, в очках, с палкой…»

Ольга Ивановна повернулась и пошла назад к Жорке.

– Ну-ка, скажи мне, почему ты назвал меня «помещицей»?

А уже зло, дерзко Жорка ответил:

– Думаете, мы вас не знаем! Никто никогда слова нам не скажет. Одна вы кидаетесь! «Ах, не рвите, не ломайте! Ах, что вы делаете?» И сейчас какой лисой прикинулись: «Ах, это наше! Ах, это ваше!» Твое все это было раньше и дома, и деревья, и все. Вот ты и злишься, дрожишь! Дрожи не дрожи, а времечко твое все равно не вернется. Помещица!

Ребята убежали. Ольга Ивановна осталась одна у школьного забора. Кое-как она доплелась до скамейки и опустилась на нее, даже не смахнув снег.

– Гражданочка, что это вы так сидите? Вам плохо?

Ольга Ивановна полнила голову. Перед ней стоял мужчина в коротком полупальто из бобрика, в шапке-ушанке, в длинных валенках.

Усатое румяное лицо прохожего с крупными симпатичными рябинками на носу и на щеках выражало тревогу и сочувствие, и Ольга Ивановна рассказала ему о своем столкновении с Жоркой.

Прохожий сочувственно кивал головой, поддакивал.

Ольга Ивановна разошлась. Она говорила горячо, убежденно:

– «Одна ты кидаешься»! В том-то и беда, что другие, может, и видят, да молчат. А ведь это дело всех касается: и родителей, и учителей, и всех вообще граждан, которые сознают.

– А как же? Все за них отвечаем, точно! Потому смена!

Они поговорили еще. Потом прохожий попрощался с Ольгой Ивановной, пожелал ей «Спокойной ночи, приятных снов» – и пошел, но не на дорожку, а к школьному забору.

И тут Ольга Ивановна увидела, что он раскачивает полуоторванную планку дабы завершить то, что начал Жорка. Ошеломленная Ольга Ивановна от удивления почти шепотом сказала:

– Что вы делаете, больной?

– Так ведь теперь все равно планку эту оторвут, поскольку она наполовину оторватая! – рассудительно ответил ей прохожий, пропустив «больного» мимо ушей. – А у меня самоварчик дома. На растопочку пойдет! Раз почни сделан – все! Не я, так кто-нибудь другой отдерет!

И он с треском рванул на себя качающуюся планку.

ПОМИДОР И ТРЕСКА

(Рассказ американского солдата)

Все это вышло из-за помидора. Впрочем, если глубже копнуть, то из-за жены лейтенанта Роджерса – Бетти.

Вы не знаете Бетти Роджерс? Представьте себе молодую, горячую, дикую кошку в узких брючках, с нечесаной модной головой с голосом хриплым, как у боцмана на портовом буксире, необузданную, как сам сатана, когда он пляшет свой рок-н-ролл с приближенными сатанихами у себя в преисподней, – и вот вам точный портрет красотки Бетти Роджерс.

Эта милая крошка где-то нализалась с подружками, села за руль своего «форда» в совершенно ошалелом состоянии и, конечно, тут же въехала на тротуар. Ну, натурально, переполох. Крики, визги, охи и ахи!

В общем то ничего особенного не произошло, но какую-то старуху-немку бедняжка Бетти все же немножко придавила, и ту отвезли в больницу. Оказалось, одно ребро пополам! Всего лишь одно!

Кто бы мог подумать, что из за паршивого старушечьего ребра поднимется такой шум и начнутся такие неприятности! Правда, если глубже копнуть, то надо сказать, что ребро в истории человечества вообще играет печальную роль, поскольку первая фрау создана из ребра. Но ведь то ребро было полноценное, мужское ребро. А тут – тьфу! – старушечье! Да на него пальцем подави – оно и треснет!

В общем, газеты Восточной Германии пронюхали про эту истерию, и пошло… Как из мешка посыпалось. Что ни день, то новая сенсация. Там два американских солдата побили немца-таксиста, отняли выручку. Тут американский капрал, выпивши, приставал в поезде к католическому священнику, приняв его с пьяных глаз за дамочку. Одним словом, как говорят французы, шерше ла фам! II все это с одним припевом: «Янки, убирайтесь домой!», «Долой НАТО!» – ну, и так далее и тому подобное. Скандал!

Наши генералы зашевелились. И командир нашей дивизии тоже решил принять меры. Начал он с того, что вызвал к себе для внушения красотку Бетти Роджерс.

Бетти явилась страшно шикарная и, как всегда, нахальная до невозможности. Сидит в приемной, ногу положила на ногу, курит сигареты одну за другой и стреляет глазами в генеральских адъютантов. Стрельнет налево – наповал, направо – наповал Точно бьет, чертовка! Потом пригласили ее в кабинет к генералу. Адъютант Каллинз под каким-то предлогом – туда же, за ней. Он-то потом и рассказывал другим офицерам, как все это было, а ребята, которые в этот день дежурили в штабе, услышали и передали нам.

В общем, генерал говорит Бетти: «Как вам не стыдно! Вы, жена офицера американской армии, подрываете своим поведением моральный авторитет НАТО!» А Бетти в ответ: «Наплевать мне на вашего НАТО». Генерал надулся: «Что значит «ваш НАТО»? Он также и ваш НАТО». А Бетти ему: «Вот уж ни сном, ни духом! Мне никогда не правились азиаты». Генерал на нее глаза выпучил «При чем здесь азиаты? Да вы вообще слыхали про НАТО?» А Бетти «Слыхала! Это какой-то знаменитый японский адмирал. Но, повторяю, мне на него наплевать». И еще язычок показала генералу. А что ей? Ее папаша в Штатах стоит триста миллионов долларов, и генерал это знает.

И вот тогда генерал навалился на нас, на солдат. В полках было объявлено такое, ну, что ли, состязание – конкурс на лучшие результаты по скромности, по хорошим манерам, вообще по поведению вне казарм. Победителям посулили приз – трехдневный отпуск. И мы – я и мой дружок Боб Строу – поклялись, что этот приз будет наш. Боже, как мы старались! Идем, бывало, по тротуару, козыряем кому ни попало, направо и налево чистенькие, вежливые, самим даже противно. Увидим старуху, обходим стороной, чтобы не задеть ее как-нибудь ненароком, а то заденешь, она и рассыплется. В общем, за три недели ни одного замечания. Объявляют приказ по дивизии. Ура! Мы с Бобом – дивизионные лауреаты этого самого конкурса-состязания по манерам и поведению.

Нас поздравляет сам генерал и перед строем громогласно называет нас гордостью американской армии. И дает нам «джип», чтобы мы могли провести наш премиальный отпуск со всеми удобствами. Нас тронула такая его отеческая забота, хотя если глубже копнуть, то, возможно, это была не отеческая забота, а совсем другое. Возможно, что наш старик дал нам «джип» для того, чтобы мы не пользовались такси. Очень много всяких скандальных происшествий с нашими ребятами случается именно в такси, и, возможно, генерал подумал так: «Лауреаты-то они лауреаты, но на всякий случай пусть разъезжают в «джипе», а не в такси. От соблазна подальше!»

И вот мы поехали. Надраенные, нафиксатуаренные, головные уборы набекрень. Погода замечательная, настроение превосходное. Красота! Но черт дернул нашего водителя Джонни Клея, тоже лауреата дивизионного конкурса по манерам и поведению, однофамильца известного генерала, свернуть в район рынка.

Ну и вот, катит наш «джин» потихоньку, а навстречу слева и справа шагают по тротуару с корзиночками и сумками на руках этакие канашечки, этакие фрау, будь они прокляты навеки! И как на грех, одна лучше другой. А, может быть, под настроение они нам такими показались?

И в общем мы начинаем с ними мило так шутить. Мы им козыряем, шлем воздушные поцелуи, приглашаем к себе в «джип». Боб даже показал одной десятидолларовую бумажку. От всего сердца показал, даю слово!

А они отмалчиваются, отворачиваются – никакого, в общем, внимания. Тогда Джонни Клей подворачивает к самому тротуару. Боб наклоняется и шутя протягивает руку к корзинке, висящей на руке у одной очаровательной куколки.

Куколка шарахается в сторону, как испуганная кобыла, в ту же секунду выхватывает из своей корзинки вот такой помидорище, швыряет ею, как гранату, в Боба, и – бац! – он расплющивается у него между глаз.

Мы с Джонни глядим на Боба и хохочем во все горло, потому что зрелище человека, по физиономии которого течет раздавленный помидор, – это очень смешное зрелище, уверяю вас. И вдруг – бац! – я получаю свой помидор между глаз, а Джонни – бац! бац! – два помидора сразу. Все эти куколки и канатки мгновенно превратились в банду разъяренных фурий! Джонни дает газ, и мы обращаемся в позорное бегство!

Должен вам сказать, что я за время службы побывал во многих странах. Был во Франции, в Италии, в Норвегии. Можете мне поверить, я знаю толк в предметах, которые… ну, в общем, которыми швыряются.

В Италии – там нас больше фруктами гнилыми апельсинами, яблоками. Помидор хуже! Я даже считаю, что после тухлого яйца помидор занимает второе место. Он и сильный удар дает, и потом очень уж противно, когда сок течет по щекам. Кроме того, пятна на куртке трудно поддаются даже химической чистке.

Ну, естественно, что после такого приключения нам захотелось отдохнуть и освежиться. Мы зашли в маленький ресторанчик, сели, пригорюнившись, в утолок и заказали себе вина. Думали, что неприятный осадок от этой феерии с помидорами рассосется после двух – трех бутылок. Куда там! Пьем, а он не рассасывается. Еще обидней становится на душе. Почему нас так не любят? За что? Ведь мы приехали сюда защищать их свободу, будь она проклята навеки! Или что мы там приехали ихнее защищать? Цивилизацию, что ли? А нас за это помидорами?!

Джонни Клен говорит:

– Я не желаю сидеть под одной крышей с этими проклятыми немцами. Давайте выбросим их отсюда и будем гулять одни.

Нам с Бобом эта мысль пришлась по душе. Мы поднимаемся из-за столика к вдруг замечаем, что в углу направо за столиком сидит… негр. Пли мулат. В общем, черный. Я говорю Бобу: «Ты видишь?» Боб говорит: «Вижу!» И подходит к черномазому. Тот сидит, не встает. Боб сквозь зубы произносит тихо: «Уходи, негр!» Тот что-то лепечет по-немецки и не встает. Тогда Боб, естественно, преподносит ему справа в скулу. Черный летит вверх тормашками вместе со столиком. Но сейчас же вскакивает и со страшным воем кидается на Боба. Я бросаюсь к Бобу на помощь, но меня по дороге стукают табуреткой по башке, и я лечу на пол. В бой вступает Джонни Клей, и начинается всеобщая потасовка. Через час мы, лауреаты дивизионного конкурса по манерам и тонкому поведению, в изорванных куртках, покрытые синяками и ссадинами, сидели в полиции и давали объяснения. Красота!

А через два дня нас всех троих вызвали к генералу.

Мы вошли в кабинет и, четко откозыряв, встали в позицию «смирно».

– Ну?! – грозно произнес генерал. – Что вы скажете?

– Осмелюсь доложить, господни генерал, – начал было Боб, – но этот негр…

– Он такой же негр, как вы индюшка! Он баварец. Они все там, в Южной Баварии у себя, такие смуглые, в особенности летом. Как корсиканцы.

– Господин генерал, – говорит тогда начитанный Джонни Клей, надеясь шуткой смягчить генеральский гнев, – тогда следует сообщить куда нужно, что американская армия сражалась с человеком, похожим на самого Наполеона Бонапарта. Он ведь тоже корсиканец! И все-таки не отступила!

– Молчать! – орет генерал – Из-за вас из-за подлецов, надо мной смеется весь мир. Хороши лауреаты! Вы сегодня же все трое будете отправлены в Исландию на самую северную базу, к черту в зубы. Чтобы духу вашего больше не было в федеральной Германии!

Привезли нас в Исландию, в порт с названием, звучащим, как икота. В общем, кончается на «ик». Черные скалы, белый снег, серое море. Скучная картина! Приходим в казарму. Ребята говорят:

– А вчера наших двух отправили к вам в Германию. Они тут пошумели немножко в ресторанчике, драка у них вышла с местными жителями, газеты стали требовать суда над парнями, ну и наш генерал, чтобы престиж армии не пострадал… того, быстро сплавил их в Германию. А вас, значит, к нам? Очень приятно!

Я спрашиваю одною капрала:

– Скажите, капрал, а помидоры как тут у вас, растут?

Он этак понимающе мне подмигнул и отвечает:

– Помидоры не растут. А вы знаете, что такое тухлая треска?

– Не знаю!

Послужите здесь– узнаете!..

Ну что же, послужим – увидим. Наше дело солдатское!

Более подробно о серии

В довоенные 1930-е годы серия выходила не пойми как, на некоторых изданиях даже отсутствует год выпуска. Начиная с 1945 года, у книг появилась сквозная нумерация. Первый номер (сборник «Фронт смеется») вышел в апреле 1945 года, а последний 1132 – в декабре 1991 года (В. Вишневский «В отличие от себя»). В середине 1990-х годов была предпринята судорожная попытка возродить серию, вышло несколько книг мизерным тиражом, и, по-моему, за счет средств самих авторов, но инициатива быстро заглохла.

В период с 1945 по 1958 год приложение выходило нерегулярно – когда 10, а когда и 25 раз в год. С 1959 по 1970 год, в период, когда главным редактором «Крокодила» был Мануил Семёнов, «Библиотечка» как и сам журнал, появлялась в киосках «Союзпечати» 36 раз в году. А с 1971 по 1991 год периодичность была уменьшена до 24 выпусков в год.

Тираж этого издания был намного скромнее, чем у самого журнала и составлял в разные годы от 75 до 300 тысяч экземпляров. Объем книжечек был, как правило, 64 страницы (до 1971 года) или 48 страниц (начиная с 1971 года).

Техническими редакторами серии в разные годы были художники «Крокодила» Евгений Мигунов, Галина Караваева, Гарри Иорш, Герман Огородников, Марк Вайсборд.

Летом 1986 года, когда вышел юбилейный тысячный номер «Библиотеки Крокодила», в 18 номере самого журнала была опубликована большая статья с рассказом об истории данной серии.

Большую часть книг составляли авторские сборники рассказов, фельетонов, пародий или стихов какого-либо одного автора. Но периодически выходили и сборники, включающие произведения победителей крокодильских конкурсов или рассказы и стихи молодых авторов. Были и книжки, объединенные одной определенной темой, например, «Нарочно не придумаешь», «Жажда гола», «Страницы из биографии», «Между нами, женщинами…» и т. д. Часть книг отдавалась на откуп представителям союзных республик и стран соцлагеря, представляющих юмористические журналы-побратимы – «Нианги», «Перец», «Шлуота», «Ойленшпегель», «Лудаш Мати» и т. д.

У постоянных авторов «Крокодила», каждые три года выходило по книжке в «Библиотечке». Художники журнала иллюстрировали примерно по одной книге в год.

Среди авторов «Библиотеки Крокодила» были весьма примечательные личности, например, будущие режиссеры М. Захаров и С. Бодров; сценаристы бессмертных кинокомедий Леонида Гайдая – В. Бахнов, М. Слободской, Я. Костюковский; «серьезные» авторы, например, Л. Кассиль, Л. Зорин, Е. Евтушенко, С. Островой, Л. Ошанин, Р. Рождественский; детские писатели С. Михалков, А. Барто, С. Маршак, В. Драгунский (у последнего в «Библиотечке» в 1960 году вышла самая первая книга).

INFO

ЛЕОНИД СЕРГЕЕВИЧ ЛЕНЧ

Счастливый оборот

Редактор Арк. Васильев

А 10551.

Тираж 215 000.

Заказ 2351.

Издательский № 1712

Подписано к печати 4/XII 1859 г.

Объем 1 бум ч 70х108 1/32 – 2 74 п. л.

Учетно-издат. л. 3.42.

Ордена Ленина типография газеты «Правда»

имени И. В. Сталина

Москва, ул «Правды». 24.

…………………..

Сканирование и перевод в DJVu, Борис Ледин – 2014

www.cartoon-twins.ru

FB2 – mefysto, 2023