Текст книги "Холодная война: политики, полководцы, разведчики"

Автор книги: Леонид Млечин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

ЦРУ заинтересовалось работами Камерона по амнезии, потому что хотело знать, как сделать так, чтобы человек забыл секреты, которые он узнал. У разведки были проблемы с бывшими агентами, отправленными в отставку, но знавшими слишком много. Единственная возможность – заставить их все забыть. Но как?

В июле 1953 года бывший сотрудник ЦРУ, превратившийся в хронического алкоголика, должен был подвергнуться хирургической операции. Он боялся, что под наркозом выдаст секреты, и настоял на том, чтобы во время операции присутствовал его коллега по управлению. И он действительно во время операции постоянно говорил, и в том числе о ситуации в ЦРУ.

Так что же делать с бывшими сотрудниками? Нельзя же за ними присматривать всю жизнь. Обсуждали идею стереотаксических операций на мозге, но техника очень сложная, чтобы на нее полагаться. Непрактично и аморально.

С апреля 1957 по июнь 1960 года Камерон получил по программе «МК-ультра» от ЦРУ семьдесят пять тысяч долларов. Проверка его работы показала, что ему ничего не удалось. Сотрудники ЦРУ потом говорили, что прибегнуть к его услугам было большой ошибкой: «Нам не стоило этого делать. Мы крайне сожалеем». Охранники рассказывали, что комнаты, в которых шли опыты, походили на камеру пыток: «Возникало ощущение, что ты в концлагере». Прозрачные с одной стороны зеркала позволяли Камерону наблюдать за поведением испытуемых.

В разгар холодной войны специальные службы практически были вне контроля и считали, что для достижения цели все средства хороши. Однажды директор ЦРУ Уолтер Беделл Смит пришел к президенту Трумэну и рассказал, что его подчиненные представили план такой операции, которая нарушает все законы. Гарри Трумэн вытащил из письменного стола какой-то бланк, написал на нем несколько слов и отдал директору ЦРУ. Выйдя из Овального кабинета, Смит увидел, что это бланк президентского помилования, в котором значится его имя.

8 июня 1962 года второму секретарю американского посольства в Берне позвонил коллега из Женевы: на конференции по разоружению советский чиновник попросил устроить ему встречу с представителем американского правительства. Разведчики понимали, что имеется в виду. Второй секретарь был в реальности заместителем руководителя советской линии в резидентуре ЦРУ и попросил коллегу назначить время и место встречи, а сам поспешил на самолет в Женеву. С собой он взял помощника – хорошо говорившего по-русски Джорджа Кизевальтера.

С опозданием в полтора часа появился высокий и самоуверенный человек с квадратной челюстью. Он извинился за опоздание – проверялся – и представился: подполковник Юрий Иванович Носенко, второе главное управление КГБ. Американцы переглянулись: если сказанное правда, то это редкая удача. Еще ни одного агента из второго главка у ЦРУ не было, о его существовании в ЦРУ узнали всего пару лет назад.

Юрий Носенко предложил сделку: его жена и дети в Москве, поэтому он не хочет просить политического убежища. И шпионить на американцев он не собирается. Но он прогулял девятьсот швейцарских франков – казенные средства, вернуть их ему неоткуда, и он в беде. В обмен на эту сумму Носенко готов передать американцам служебное наставление КГБ по организации наружного наблюдения. Американцы выдали ему деньги вперед и сказали, что предложат больше, если он принесет не только это наставление, но и другие материалы. Если он назовет имя советского агента внутри Соединенных Штатов, то ему заплатят двадцать пять тысяч долларов.

Подполковник не спешил с ответом: большинству агентов нужно время, чтобы освоиться с новой ролью. Но между делом Носенко рассказал во время двухчасового разговора, где находятся микрофоны в здании американского посольства в Москве.

Через три дня они встретились вновь. Носенко принес наставление. Там было много такого, о чем американцы и не подозревали: например, служба наружного наблюдения КГБ опрыскивала подошвы нужного человека специальной жидкостью, чтобы собаки всегда могли взять след.

Но в Вашингтоне подполковнику Юрию Носенко не поверили. Начальник контрразведывательной службы ЦРУ Джеймс Энглтон сказал, что другой перебежчик, Анатолий Голицын, который перешел к американцам за полгода до этого в Хельсинки, предупреждал: КГБ задумал операцию дезинформации. В ЦРУ будут засылать мнимых перебежчиков, чтобы пичкать американскую разведку ложными сведениями. Джеймс Энглтон решил, что Носенко и есть подстава.

На встрече в Женеве Носенко говорил, что работал в том отделе второго главка, который занимался иностранными туристами. Через два месяца после убийства президента Джона Кеннеди Носенко опять приехал в Женеву. Теперь он был готов бежать на Запад. Надеясь заинтересовать ЦРУ, он сказал, что все знает о Ли Харви Освальде. Он занимался этим молодым американцем, когда тот приехал в Советский Союз, и участвовал в служебном расследовании, которое проводилось после убийства Кеннеди. Носенко сказал, что он единственный в КГБ, кто все знает об Освальде.

Его посадили в американский военный самолет и вывезли во Франкфурт-на-Майне, оттуда переправили в Вашингтон. Для его советского начальства он словно исчез с лица земли. 12 февраля 1964 года он уже был в Соединенных Штатах.

Теперь в ЦРУ не знали, что с ним делать: он действительно перебежчик или подстава, как предупреждал Голицын? Надо же, к ним обращается именно тот человек, который занимался делом Ли Харви Освальда! Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Будущий директор ЦРУ Ричард Хелмс распорядился провести допрос с пристрастием: русский должен заговорить.

4 апреля Носенко сказали, что ему проведут медицинское обследование и заодно проверят на полиграфе. Исходили из того, что Носенко, как профессионал, обучен обманывать полиграф, поэтому с ним надо обращаться жестко. После длительной процедуры ему сообщили, что он не прошел проверки. Двое охранников сорвали с него одежду, завязали глаза, посадили в машину и увезли на конспиративную квартиру в пригороде Вашингтона, где могли делать с ним все, что хотели.

Бывшего подполковника поместили в комнату с закрытыми окнами. Из мебели только железная кровать. Его плохо кормили – на доллар в день. Побриться и принять душ разрешали раз в неделю. Ни радио, ни телевидения, ни книг, никакого человеческого общения. Сигарет ему не давали. Дверь в туалет отсутствовала, он постоянно находился под наблюдением. Летом было очень жарко, зимой холодно – в домике отсутствовали и кондиционер, и отопление.

Время от времени Носенко допрашивали. Делали это двое, на него кричали, стараясь запугать. Иногда допрос продолжался сутки, следователи твердили:

– Мы точно знаем, что ты выполняешь задание КГБ, так что лучше признаться.

Через семнадцать месяцев его перевели в другое место – специально для него построили камеру в учебном лагере ЦРУ в двух часах езды к югу от Вашингтона. В камере постоянно горел свет. Кровать была слишком мала, с жестким матрасом и без подушки. Плохая еда, зато с кухни постоянно распространялись манящие запахи – как средство психологического давления. Полчаса в день прогулка, но за оградой, так что он никого не видел.

Ему не давали зубной щетки, зубы стали портиться. Во время медицинского осмотра доктор запустил палец в перчатке в анус и держал его там нарочито долго. Носенко говорил потом, что не мог понять, зачем это, а потом решил: просто чтобы его унизить. Во время следующей проверки на полиграфе ему сказали, что он гомосексуалист, и требовали, чтобы он рассказал, с кем у него были интимные отношения. Очередная проверка на полиграфе продолжалась пять часов.

Следователи включали и выключали свет в его комнате без окон, так что он терял представление о подлинном ходе времени. Он объявил голодовку и похудел на двадцать килограммов. Он говорил все, что от него требовали, но сотрудники ЦРУ не знали, можно ему верить или же он все еще продолжает врать?

В ЦРУ все перепробовали и оказались в тупике. После того как в Москву в 1963 году бежал Ким Филби, главный контрразведчик Энглтон только уверился в мысли, что внутри ЦРУ есть столь же высокопоставленный агент КГБ. А Носенко молчит, потому что это часть крупного плана проникновения в ЦРУ.

Пять недель с ним работал один из психиатров, участвовавших в программе «МК-ультра» и применявший ЛСД. Носенко давали препараты, от которых у него начинались галлюцинации. Все это было бесполезно и не приблизило следователей к ответу: можно или нельзя верить Носенко. Прием ЛСД всякий раз давал иной результат: человек то говорил правду, то фантазировал. Технологии воздействия на подсознательное просто не работали. Контрразведчики так и не определили, могут ли они верить Носенко. В октябре 1967 года его выпустили. Он провел в одиночном заключении три с половиной года…

Документы ЦРУ, в которых содержится анализ того, что произошло с пленными в Северной Корее, свидетельствуют: в распоряжении советских и китайских следователей не было чудодейственной или дьявольской техники по промыванию мозгов. Наркотики или иные препараты не использовались. Признания в том, чего американцы не совершали, выбивались путем насилия, угроз, лишения самого необходимого и создания невыносимых условий.

Попавшие в плен американские солдаты и офицеры пали духом, думали только о том, как выжить в плену. Исследование, проведенное университетом Джорджа Вашингтона, показало, что семьдесят процентов американских военнослужащих, попавших в плен, не выдерживали давления и участвовали в антиамериканской пропаганде. Для Пентагона это было невыносимо. Разрабатывались программы подготовки военнослужащих к плену.

Сорок англичан в корейском плену обратили в коммунистическую веру. Вернувшись в Англию, они забыли об этом, как о тягостном бреде. Один англичанин – морской пехотинец Эндрю Кондрон остался в Китае. Он вернулся на родину в 1960 году. Из американцев, оставшихся после войны в Корее, вернулись все, кроме троих.

Термин «промывание мозгов» был придуман американским журналистом по имени Эдвард Хантер из газеты «Майами дейли ньюс». Никто не знал – журналист получал деньги от ЦРУ. Шум вокруг этой истории позволил ЦРУ проводить свои программы.

«Промывание мозгов» – очень удачное выражение, которое позволяет объяснить поведение человека, совершающего нечто необычное. Если люди присоединяются к тоталитарным сектам или к радикальным исламистам, подкладывают бомбы или стреляют в людей – значит, им промыли мозги. Нормальные люди этого же не делают, верно? «Контроль над разумом» – самая популярная среди теорий заговоров. Но промывание мозгов не получается. Человек не теряет воли. Возможности человеческого мозга остаются прежними. Люди совершают неожиданные или безумные поступки, потому что они оказались в ситуации, которая подтолкнула их к этому решению.

Как правило, мало кто в состоянии противостоять умелым следователям, которые не нуждаются в химических препаратах.

Опыт, здравый смысл, познания в разных сферах жизни, способность ассоциировать себя с самыми разными людьми – вот что им помогает. Очень важна ненависть к врагу. Эта ненависть питает агрессию следователя, дает ему железную решимость расколоть шпиона. Он должен уметь думать недогматически, ожидать неожиданного, принимать парадоксы. Профессионалы говорят, что главное оружие следователя – не жестокость, не инструменты для пыток, а стакан и бутылка. Страх – вот что помогает следователю.

Военнопленный – очень уязвимый человек. Он не знает, что с ним будет, освободят ли его, увидит ли он когда-нибудь свою семью, накормят ли его или медленно умертвят. Он очень уязвим для давления и уговоров. Следователь может держать его в этом состоянии как угодно долго, чтобы постепенно сломить волю к сопротивлению и доказать, что пленному лучше заговорить.

В управлении исследований и развития ЦРУ все время что-то придумывали. Амбициозные ученые предлагали разведчикам новые разработки. В начале шестидесятых возникла идея вживлять микрочипы непосредственно в мозг. Однако в июне 1964 года проект «МК-ультра» прекратили. В июне 1972 года вообще закрылись все программы по тематике промывания мозгов. На следующий год Сидни Готлиб и его покровитель – директор ЦРУ Ричард Хелмс ушли в отставку. Они договорились материалы всех программ уничтожить, чтобы не компрометировать управление. Но документы в таком бюрократическом учреждении хранятся не в одном экземпляре…

Когда в 1975 году сенатская комиссия под председательством Фрэнка Чёрча занималась тайными операциями ЦРУ, Готлиб, уже вышедший в отставку, уехал в Индию и работал в лепрозории. Он, сославшись на плохое состояние здоровья, отказался прибыть для дачи показаний перед сенатской комиссией.

Но в пятьдесят втором году американцы об этом еще не знали. Джордж Кеннан, склонный к депрессиям, к тому времени уже посол Соединенных Штатов в Советском Союзе, опасался, что русские смогут им управлять, и плохо справлялся с этим психологическим давлением. Он не хотел причинить вред родной стране и потому попросил яда.

В ЦРУ решили удовлетворить просьбу посла. Несколько ампул с цианистым калием переслали с дипломатической почтой в американское посольство в Москву. Но Джорджу Кеннану они уже не понадобились. Его нервы не выдержали.

5 августа 1952 года посольство СССР в Вашингтоне отправило в Москву политический отчет за второй квартал:

«Правящие круги Соединенных Штатов продолжают форсировать осуществление своей политики агрессии, политики подготовки и развязывания новой мировой войны… Во втором квартале, особенно в июне, на страницах американской печати был поднят большой шум вокруг вопроса о «кампании ненависти к Америке», якобы проводимой в Советском Союзе. Печать указывает, что на эту «кампанию ненависти» обратил внимание американского правительства Кеннан, который по прибытии в СССР якобы был «поражен и обеспокоен ее размахом»…

Следует отметить, что желтая пресса США и некоторые члены конгресса пытались поднять в связи с назначением тов. Зарубина грязную кампанию злобной клеветы и измышлений, утверждая, что тов. Зарубин был «замешан в шпионской деятельности во время его пребывания в Канаде» и что он «причастен к катынскому делу».

Американские журналисты, надо понимать, спутали двух Зарубиных.

Майор госбезопасности Василий Михайлович Зарубин после раздела Польши осенью 1939 года был командирован приказом наркома внутренних дел Берии в Козельский лагерь для польских военнопленных. Он возглавил бригаду следователей, которая сортировала пленных. Признанных опасными решением политбюро расстреляли. Василия Зарубина осенью 1941 года отправили в Соединенные Штаты резидентом внешней разведки. Правда, в Америке работал он под другой фамилией – Зубилин.

А послом летом 1952 года Сталин назначил другого Зарубина – Георгия Николаевича, выпускника текстильного института, которого в 1940 году взяли на дипломатическую работу. Работу за границей он начал с Канады. При нем бежал шифровальщик Гузенко, может быть, поэтому посол Зарубин ассоциировался со спецслужбами.

Что касается Кеннана, то в Москве давно хотели от него избавиться.

Когда президент Гарри Трумэн отправлял Джорджа Кеннана в Москву, то полагал, что сделал идеальный выбор: Кеннан – лучший специалист по Советскому Союзу. Кеннан стал первым профессиональным дипломатом на посту посла США в СССР.

Кеннан приехал в Москву послом, когда шла корейская война и антиамериканская кампания достигла апогея. Он поразился откровенной враждебностью к Соединенным Штатам. К Сталину он не попал. Вождь больше не принимал американских послов. Даже те, кому раньше разрешалось общаться с дипломатами, исчезли.

Кеннану особенно было обидно, что советские власти так пренебрежительно относятся к человеку, влюбленному в Россию. Кеннан с нежностью описывал жизнь русского народа и замечал, что «Россия у него в крови», что он ощущает «какое-то таинственное родство с Россией, которое я не мог бы объяснить даже самому себе».

Приезжавших американцев в Советском Союзе поражало почти все. Одна американка, вспоминает Ребекка Мэтлок, жена другого посла США в Москве, удивлялась тому, что в Советском Союзе повсюду бордовый плюш – из него шьют платья, портьеры, им обиты стулья в театре, накрыты постели в гостинице. И запах: смесь мокрого меха, вареной капусты, дешевых духов и пыли…

А вот Кеннану нравилась Россия. В июле 1952 года он описывал патриархальную жизнь на садовых участках на окраинах Москвы: «Все происходит как-то интимно и непринужденно: стучат молотки, поют петухи, козы пасутся на привязи, босоногие женщины окучивают картошку, маленькие дети играют, семьи сидят за грубо сколоченными деревянными столами в садах под фруктовыми деревьями. Матушка Россия, забытая ради детских индустриальных фетишей раннего периода коммунизма, кажется, вновь распространяет свое тепло на человека. И только американский посол изолирован, как будто невидимой стеной, от общего благотворного влияния природы и общения человека с человеком».

В Джордже Фросте Кеннане, как выразился один историк, пресвитерианский церковный староста сосуществовал с геополитиком бисмаркского толка.

19 сентября в западноберлинском аэропорту один из журналистов поинтересовался у американского посла, как ему живется в Москве.

– Когда началась война, я работал в американском посольстве в Берлине, и нас интернировали, – откровенно ответил Кеннан. – Так вот в Москве к нам относятся примерно так же, как нацисты относились к интернированным дипломатам. Разница лишь в том, что в Москве мы можем выходить из дому и ходить по улицам под охраной.

26 сентября 1952 года «Правда» обвинила американского дипломата во лжи. Разговор Джорджа Кеннана с журналистами стал желанным поводом для того, чтобы избавиться от неудобного американского посла.

28 сентября министр иностранных дел Вышинский отправил Сталину на утверждение проект ноты, подготовленной в МИДе. Получив согласие вождя, 3 октября Вышинский пригласил американского поверенного в делах и вручил ему ноту: «Господин Кеннан на аэродроме Темпельхоф в Берлине перед представителями западно-берлинской печати и американскими корреспондентами сделал заявление, в котором допустил клеветнические, враждебные в отношении Советского Союза выпады, что является грубым нарушением общепризнанных норм международного права. Советское правительство считает необходимым заявить, что оно рассматривает господина Кеннана как нежелательное лицо – persona non grata – и настаивает на немедленном отзыве господина Кеннана с поста посла Соединенных Штатов Америки».

Временный поверенный не согласился с тем, что заявление Кеннана является лживым и враждебным. «Я добавил, – пометил Вышинский в записи беседы, – что не намерен вступать с поверенным в делах в дискуссию…»

Кеннан полагал, что советские власти припомнили ему одну старую историю.

Американское посольство занимало жилой дом № 4 на Моховой улице, построенный академиком Иваном Жолтовским в стиле итальянского Ренессанса и известный как «дом с колоннами». Утром 9 мая 1945 года у здания посольства собралась большая толпа. Москвичи приветствовали союзника по антигитлеровской коалиции. Кеннан забрался на постамент перед зданием посольства и произнес короткую речь:

– Поздравляю с днем общей победы. Желаю успехов нашим советским союзникам.

В гости к Кеннану пришел американский журналист Ральф Паркер с женой. Квартира посла находилась на пятом этаже, и с балкона было хорошо видно, как москвичи отмечают победу.

Паркер сказал:

– Какой замечательный день!

– Да, – согласился Кеннан, – но у меня печальные мысли.

– Почему? – удивился Паркер.

– Эти люди так много выстрадали, что думают, будто окончание войны устранит все их беды. Слишком много надежд. А возникнет множество проблем. Пройдет немало времени, прежде чем материальные условия жизни станут лучше…

Через четыре года Ральф Паркер издал книгу «Заговор против мира», в которой выступил против Запада на стороне сталинского режима. Эпизод на балконе он изобразил иначе. По его словам, Кеннан, скрипя зубами, произнес:

– Ха! Они празднуют и не понимают, что настоящая война вот-вот начнется!

Вот тогда, решил Кеннан, его зачислили в разряд злейших врагов. Но похоже, дело было в другом.

15 декабря 1952 года Сталин в присутствии членов Президиума ЦК принял руководителей Министерства госбезопасности. Речь шла о ходе реорганизации МГБ.

– Главный наш враг – Америка, – объяснял Сталин. – Но основной упор нужно делать не собственно на Америку. Нелегальные резидентуры надо создавать прежде всего в приграничных государствах. Первая база, где нужно иметь своих людей, – Западная Германия.

Вождь вернулся и к любимой теме:

– Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЦК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец.

На Президиуме ЦК в тот день рассматривались два вопроса: «О вредительстве в лечебном деле», что привело к позорному «делу врачей», и «Информация о положении дел в МГБ СССР». Сталин раздраженно завел речь о «неблагополучии» в госбезопасности: «лень и разложение глубоко коснулись МГБ», у чекистов «притупилась бдительность».

В резолюции, одобренной Президиумом ЦК, записали: «Многие чекисты прикрываются гнилыми и вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсий и террора против классовых врагов. Эти горе-чекисты скатились с позиций революционного марксизма-ленинизма на позиции буржуазного либерализма и пацифизма… не понимают той простой истины, что нельзя МГБ представлять без диверсий, проводимых им в лагере врага».

Сталин даже в старости казался крепким человеком. Впрочем, телевидения не было, и страна не знала, как именно выглядел стареющий вождь. На своих портретах он был по-прежнему молод и полон сил, хотя в последние годы постоянно болел. Когда он себя плохо чувствовал, он никого к себе не допускал. Болея, уезжал на юг. Во время второго инсульта Берия хотел его навестить. Сталин запретил. Он не только не нуждался в чисто человеческом сочувствии, но и не хотел, чтобы кто-то знал о его недугах.

XIX съезд партии – в октябре 1952 года – последнее усилие, которое сделал над собой Сталин. Потом жизнь в Кремле как бы замирает. Вождя интересует только работа Министерства госбезопасности.

Сталин полагал, что его подручные – люди слабые, что они пасуют перед империалистами, нет в них настоящей стойкости. Он думал о том, что ему придется уйти из жизни, и боялся, что старые члены политбюро Молотов и Микоян толкнут молодых на уступки, дадут слабину. Часто упрекал соратников:

– Что с вами будет без меня, если война? Вы не интересуетесь военным делом. Империалисты вас передушат.

Однажды ночью, собрав членов политбюро у себя на даче, Сталин вдруг зло сказал:

– Вы состарились. Я вас всех заменю.

Уровень представлений о том, что происходит у «главного противника» – в Соединенных Штатах, характеризует политический отчет посольства СССР в США за четвертый квартал 1952 года: «Опубликование нового произведения И.В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» и работа XIX съезда КПСС вызвали в Соединенных Штатах самые широкие отклики. Печать отметила, что «неожиданным созывом» XIX съезда Коммунистической партии «Кремль поставил себя в центр внимания всего мира»…»

Отчет отправили в Москву 12 января 1953 года.

На следующий день, 13 января, «Правда» опубликовала сообщение ТАСС «Арест группы врачей-вредителей» и редакционную статью «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Вот это событие действительно приковало к себе внимание всего мира – в Советском Союзе происходило что-то чудовищное, чего мир после сорок пятого года не видел.

Советских людей информировали, что органами госбезопасности «раскрыта террористическая группа врачей, ставившая своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям СССР». В сообщении перечислялись арестованные врачи – шесть еврейских фамилий, три русские.

«Большинство участников террористической группы, – говорилось в сообщении ТАСС, – были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой… Арестованный Вовси М.С. заявил следствию, что он получил директиву «об истреблении руководящих кадров СССР» из США от организации «Джойнт» через врача Шимелиовича и еврейского буржуазного националиста Михоэлса.

Другие участники террористической группы (Виноградов В.H., Коган М.Б., Егоров П.И.) оказались давнишними агентами английской разведки».

Страну охватила настоящая истерия. Люди отказывались лечиться, принимать лекарства. Все медики подпали под подозрение. «Дело врачей», начатое Сталиным в январе 1953 года, было частью глобального замысла. Предполагалось провести несколько судебных процессов, где бы все подсудимые признались в том, что они – американские и британские шпионы и террористы.

Чекисты давно искали людей, связанных с американской и британской разведкой, в непосредственном окружении вождя.

В бюллетене бюро информации ЦК ВКП(б) № 69 от 15 ноября 1947 года говорилось: «После войны, когда американский империализм выступил в роли застрельщика и оплота реакции во всем мире, его разведка направила свои главные силы на борьбу против Советского Союза».

21 февраля 1948 года Сталину отправили протокол допроса Виталия Васильевича Зайцева, который работал в посольстве США в Москве шофером, потом состоял в административно-хозяйственном отделе. Он подписал показания, что «по заданию американской разведки» выведывал у Киры Аллилуевой сведения о жизни вождя.

Кира Аллилуева – дочь Павла Аллилуева, брата жены Сталина. После войны арестовали его вдову. Потом дочь. Виталию Зайцеву и Кире Аллилуевой устроили очную ставку. Арестованная Аллилуева свидетельствовала: «При встречах со мной в 1945–1947 гг. Зайцев назойливо расспрашивал меня о том, какие театры и как часто посещает Сталин, где еще бывает Сталин, где находится дача Сталина и его семьи».

21 июня 1948 года Сталин получил спецсообщение об аресте «террориста» художника Даниила Леонидовича Андреева, сына знаменитого писателя:

«Андреев пытался выяснить расположение дачи И.В. Сталина в Зубалово и подъездные пути к ней, но, узнав, что дача усиленно охраняется, как он сам признал, от осуществления своего вражеского замысла в этом месте отказался…

Андреев вынашивал мысль о покушении на И.В. Сталина в Государственном академическом Большом театре во время спектакля или торжественного заседания…

Несколько раз ему удавалось видеть, как машина главы Советского правительства, направляясь в город, не доезжая до Арбатской площади, сворачивала направо в Большой Афанасьевский переулок и через Малый Афанасьевский, минуя памятник Гоголю, выходила на улицу Фрунзе. Он изучал возможность произвести выстрел из квартиры зубного врача на улице Арбат, дом 9, по автомашине главы Советского правительства…»

Еще в июне 1947 года был арестован офицер главного управления охраны МГБ – заместитель коменданта сталинской ближней дачи подполковник Иван Иванович Федосеев. До Сталина дошли сведения, что его охранники устраивали пьянки, приводили проституток, угощались вином и продуктами, предназначенными для вождя. И вроде бы даже заглядывали в бумаги, лежавшие на столе у Сталина.

Подполковника Федосеева дважды допрашивал второй человек в партии Георгий Маленков. Подполковника держали в особой тюрьме для самых главных преступников. Федосеев жаловался следователю, что в камере «из разных уголков был шепот, шорох, кто-то все время говорил: «Признайся, признайся, ты предатель».

В 1947 году смертную казнь отменили, а в январе 1950 года восстановили.

1 марта Абакумов обратился к Сталину:

«В дополнение к представленному Вам списку арестованных изменников родины, шпионов и подрывников-диверсантов, которых МГБ СССР считает необходимым в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1950 года осудить к смертной казни, – прошу Вашего разрешения рассмотреть в Военной Коллегии Верховного Суда и приговорить к смертной казни – бывшего сотрудника Главного Управления Охраны МГБ СССР Федосеева, обвиняемого в шпионской деятельности.

Следствием установлено, что Федосеев, находясь на особо важном объекте охраны, на протяжении ряда лет скрытно читал секретные документы государственного значения, их содержание выбалтывал в беседах с сослуживцами и своими родственниками…»

Абакумов также просил дать по пятнадцать лет жене Федосеева – Пелагее Андреевне и его брату Анатолию Ивановичу, тоже бывшему чекисту, сотруднику отдела контрразведки МГБ по Днепровской военной флотилии.

В апреле Сталин подписал первый список на расстрел, в который включили Федосеева. 18 апреля Военная коллегия Верховного суда оформила приговор. В тот же день его расстреляли. Маленков отправил одного из своих подчиненных из аппарата ЦК присутствовать при казни: а вдруг перед смертью подполковник еще в чем-то признается?

Федосеева избивали и мучили, чтобы он дал нужные показания. Он подписал протокол допроса, в котором говорилось, что приказ отравить Сталина получил от начальника личной охраны вождя Николая Сидоровича Власика. Министр государственной безопасности Семен Игнатьев доложил об этом Сталину.

Генерал Власик, в силу своей близости к Сталину, занимал особое место во властной иерархии Москвы.

Майя Плисецкая вспоминала, как перед появлением Сталина в Большом театре «все уборные собственной персоной обходит генерал Власик с вышколенной стайкой стройных адъютантов. Не здоровается, лишь жестко, пристально вглядывается до самой селезенки так, что мороз по коже».

Генерал Власик жил весело, пил и гулял на казенный счет. Привозил женщин на правительственные дачи, случалось, устраивал стрельбу прямо за обеденным столом – стрелял по хрустальным бокалам. Обарахлился трофейным имуществом. И в своей безнаказанности зарвался. Его отстранили от должности и арестовали. Обвинили в том, что в его окружении были американские шпионы.

На допросах в Министерстве государственной безопасности от Власика требовали признаться, что он раскрыл этим людям систему сталинской охраны. Следователи получили от министра госбезопасности Семена Игнатьева указание бить арестованных «смертным боем». Игнатьев объяснил, что товарищ Сталин, узнав, что Власика не били, высказал упрек в том, что следствие «жалеет своих»…

По словам дочери генерала Власика, «его все время держали в наручниках и не давали спать по нескольку суток подряд. А когда он терял сознание, включали яркий свет, а за стеной ставили на граммофон пластинку с истошным детским криком».

Начались и аресты врачей, лечивших членов политбюро: начальника лечебно-санаторного управления Кремля профессора Петра Ивановича Егорова, академика Владимира Никитовича Виноградова, который с 1934 года заведовал терапевтическим отделением Кремлевской больницы, и профессора-консультанта Владимира Харитоновича Василенко.