Текст книги "Пушкин: «Когда Потемкину в потемках…». По следам «Непричесанной биографии»"

Автор книги: Леонид Аринштейн

Я помню чудное мгновенье… (II, 406)

Последующие три месяца прошли под знаком влюбленности в Керн. Пушкин писал бесконечные письма в Ригу – ей самой, Осиповой, Анне Вульф – но всё равно ей: клялся в любви, умолял приехать. В октябре Анна Петровна действительно приехала в Тригорское. Но с мужем-генералом, на 35 лет ее старше:

 
Сегодня был я ей представлен.
Глядел на мужа с полчаса;
[Он важен] красит волоса
<И> чином от ума избавлен.
 

(VI, 617)

Эти строки из «альбома Онегина» появились, похоже, не без воспоминания об Ермолае Федоровиче Керне[119]119
  «Он очень не поладил с мужем», – пишет А. П. Керн (Керн. Воспоминания. С. 155).


[Закрыть]. Да и сама ситуация брака между «важным генералом» (VI, 171) и хорошенькой молодой женщиной, завершающая сюжетную линию «Онегина», подсказана, вероятно, тем же воспоминанием. Пока же отношения Пушкина с Анной Керн застопорились и получили развитие лишь несколько лет спустя, в других обстоятельствах, о чем Керн подробно и даже с некоторыми преувеличениями рассказала в своих «Воспоминаниях».

Эпизод с Анной Керн неожиданным образом повлиял на отношения Пушкина с Анной Вульф. Пробудившись наконец от полулетаргического состояния, когда «он уж не влюблялся, а волочился как-нибудь», Пушкин быстро обрел свою былую страстность. Внезапно рухнувшая надежда на роман с Керн заставила его перенести свой нерастраченный любовный пыл на Анну Вульф. Вероятно, определяющую роль сыграло то, что на Анне Николаевне лежал теперь отблеск обаяния Керн. Они были близкими подругами, поверяли друг другу сердечные тайны и только что провели вместе два месяца в Риге. Да, собственно, кроме Анны Николаевны, вокруг просто никого больше не было. Алина, которой скоро девятнадцать и на которую он время от времени не без интереса поглядывал, была всецело увлечена своим сводным братом Алексеем, и их отношения зашли довольно далеко. Само это обстоятельство подстегивало Пушкина. Получалось, что пока он «жил анахоретом» (VI, 88), его друг проявил завидную напористость и увел у него из-под носа премилую девушку. Пушкину оставалось лишь вдогонку признаваться ей в возвышенно-романтической любви:

 
Я вас люблю – хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Мне не к лицу и не по летам…
Пора, пора мне быть умней!
 

…

 
Сказать ли вам мое несчастье,
Мою ревнивую печаль,
Когда гулять, порой в ненастье,
Вы собираетеся вдаль?
И ваши слезы в одиночку,
И речи в уголку вдвоем,
И путешествия в Опочку,
И фортепьяно вечерком?..
 

(III, 28–29)

К тому же – и это тоже как-то меняло дело – выходило, что патриархальные сельские нравы не столь уж строги, и даже серьезный роман с тригорской барышней не обязательно влечет за собой брачные узы…

Так или иначе, но зимой 1825/26 г. Пушкин смотрел на Анну Николаевну уже совсем другими глазами и с присущим ему «бесстыдным бешенством желаний» начал активно ее домогаться.

Но не тут-то было!

Анна была гордая, своенравная девушка. Она была уязвлена более чем годовым демонстративным невниманием к ней Пушкина, отлично знавшего, что она в него влюблена. Особенно оскорбительным для нее был неожиданный всплеск его страсти к Анне Керн – прямо у нее на глазах: Пушкин как бы не замечал ее страданий, не скрывал своего чувства к Керн и даже все его письма в Ригу проходили через ее руки. Она была бы рада уступить настойчивости Пушкина, но ее девичья гордость требовала не легковесного ухаживания, а раскаяния, слез, признаний, – словом, любовной игры по полной романтической программе. Только это могло искупить полуторагодовое к ней невнимание и трехмесячные терзания из-за Анны Керн.

К такому повороту событий Пушкин был явно не готов, и как он говорил в подобных случаях, был взбешен. Памятником его раздражения по этому поводу стали резкие и довольно грубые стихи:

 
Увы! напрасно деве гордой
Я предлагал свою любовь!
Ни наша жизнь, ни наша кровь
Ее души не тронет твердой.
Слезами только буду сыт,
Хоть сердце мне печаль расколет.
Она на щепочку на<…>,
<Да> и понюхать не позволит.
 

(II, 452)[120]120
  В заключительных строках обыграно грубоватое просторечие: «с… духами», то есть «много о себе воображает», которому здесь придан еще и дополнительный смысл – «недотрога».


[Закрыть]

Но Пушкину не свойственно было долго сердиться. Когда раздражение улеглось, на первый план выступил комизм ситуации: он-то был уверен, что Анна от него только и ждет…

 
Притаила нежну страсть —
И стыдливыми глазами
Ищет робко между вами,
Кто бы ей помог упасть.
 

(II, 359)

А тут, вопреки всем ожиданиям, она повела себя как новоявленная Лукреция Новоржевского уезда. Было над чем посмеяться! 13–14 декабря 1825 г. Пушкин переписывает набело только что сочиненную на одном дыхании поэму «Граф Нулин», где весело обыгрывается подобный же неожиданный поворот любовной игры, и даже пририсовывает себя в знаменитой широкополой шляпе скачущим в Тригорское[121]121
  Это, конечно, не охотник, как иногда считают (ср. Цявловская Т. Г. Рисунки Пушкина. М., 1980. С. 108–110): на охоту не надевают такую шляпу; ни ружья, ни других охотничьих атрибутов у всадника нет; а что касается собаки, то известно, что Пушкин всегда появлялся в Тригорском с большими собаками (см. Керн. Воспоминания. С. 40).


[Закрыть].

Анна Вульф. Рис. Пушкина

Пушкин вскоре добился своего. В феврале 1826 г. он отправился провожать до Пскова Осипову с Анной, ехавших в Тверь. В Пскове они провели несколько дней под одной крышей. О том, что там произошло, вполне откровенно рассказывают письма Анны, адресованные Пушкину:

«…Боже, почему я не уехала раньше..? – Впрочем, нет, сожаления мои излишни, – они, быть может, станут лишь триумфом для вашего тщеславия; весьма вероятно, что вы уже не помните последних дней, проведенных нами вместе» (XIII, 552).

«Евпраксия пишет мне, что вы ей сказали, будто развлекались в Пскове – и это после меня? – что вы тогда за человек, и какая же я дура!» (XIII, 553).

Письма Анны к Пушкину свидетельствуют и о том, что сексуальная близость не добавила его отношению к ней ни нежности, ни страсти; оно по-прежнему оставалось снисходительно-дружеским. Горестные сожаления и упреки на эту тему составляют основное содержание ее писем:

«…Боюсь, вы не любите меня так, как должны бы были, – вы разрываете и раните сердце, которому не знаете цены…» (XIII, 554).

«Я была бы довольна вашим письмом, если бы не помнила, что вы писали такие же, и даже еще более нежные, в моем присутствии к Анете Керн, а также к Нетти»[122]122
  Нетти – Анна Ивановна Вульф, еще одна племянница П. А. Осиповой, появление которой в Тригорском в марте 1825 г. вызвало мимолетное увлечение Пушкина.


[Закрыть] (XIII, 554).

«Я очень боюсь, что у вас совсем нет любви ко мне; вы ощущаете только мимолетные желания… мне всегда страшно, что письмо мое покажется вам слишком нежным, а я еще не говорю всего, что чувствую…» (XIII, 555).

Анна так никогда и не вышла замуж и еще много лет оставалась, пожалуй, самой преданной Пушкину женщиной. Он знал это и приезжал к ней в трудную минуту залечивать свои душевные раны. Так было осенью 1828 г. после болезненного разрыва с Анной Олениной. Так было и осенью 1829 г., когда Пушкин был «в полном отчаянии», получив фактический отказ на его предложение Наталье Гончаровой (XIV, 404). Пушкин нагрянул тогда незваным гостем в Малинники, где застал Анну одну (Осипова была в Тригорском). Они провели вместе три недели, о которых позволяют судить написанные там два стихотворения («Зима. Что делать нам в деревне?» и «Зимнее утро»), проникнутые редким для Пушкина ощущением безмятежного покоя и счастья:

 
Мороз и солнце; день чудесный!
Еще ты дремлешь, друг прелестный —
Пора, красавица, проснись:
Открой сомкнуты негой взоры…
 

(III, 183)

Любовные истории Пушкина с Анной Керн и Анной Вульф проходили на фоне его достаточно непростых отношений с Прасковьей Александровной Осиповой. Здесь многое неясно. Почему Осипова столь решительно пресекла ухаживания Пушкина за Керн, поспешно отправив ее подальше от Тригорского? А вскоре поступила так же с собственной дочерью Анной, как только заметила, что Пушкин принялся за ней всерьез ухаживать. Что это, желание соблюсти нравственный порядок в своих владениях или просто женская ревность?

П. А. Осипова. Рис. Пушкина

Анна Николаевна считала, что ревность: «Вчера у меня была очень бурная сцена с маменькой… она заявила… что безусловно оставляет меня здесь <в Малинниках>… и что она не может взять меня с собой <в Тригорское>… – Я в самом деле думаю, как и Анета Керн[123]123
  Из воспоминаний Керн видно, что из опасения вызвать ревность П. А. Осиповой она даже воздерживалась от поездки в Тригорское, причем она считала, что Пушкин перестал ей писать «из угождения» к Осиповой (Керн. Воспоминания. С. 154).


[Закрыть], что она хочет одна завладеть вами, и оставляет меня здесь из ревности…» (XIII, 553).

Что же до «нравственного порядка», то заботу о нем Осипова проявляла избирательно – только в отношении Пушкина. Когда ее собственный сын Алексей соблазнил свою сводную сестру Алину, это, похоже, ее не очень взволновало – никого из них она из своих владений не вывезла. Алексея же, напротив, нравственная сторона отношений Пушкина с его матерью занимала. В его дневнике есть такая запись: «<Пушкин> хочет ехать с матерью в Малинники, что мне весьма неприятно, ибо оттого пострадает доброе имя и сестры, и матери…»[124]124
  Пушкин в воспоминаниях. Т. 1. С. 416.


[Закрыть]. Иными словами, и дочь и сын склонны были считать, что их матушка неравнодушна к Пушкину. Так ли это?

Осипова была дважды замужем. Ее второй муж умер за несколько месяцев до появления в Михайловском Пушкина. Ей было всего сорок два года, причем здоровая деревенская жизнь сохранила ей бодрость и энергию. Так что допущение, что Пушкин мог интересовать Осипову не только как собеседник, не столь уж безосновательно.

Но это со стороны Осиповой. А со стороны Пушкина?

Еще во время первых приездов в Михайловское (1817–1819) тридцатишестилетняя Осипова произвела на Пушкина сильное впечатление своей доброжелательностью и образованностью, а уклад жизни ее семьи показался ему настолько характерным воплощением русской усадебной культуры, что именно его он положил в основу описания деревенского быта в «Евгении Онегине». Хозяйка усадьбы Ларина списана почти с натуры: поскольку принципиальной роли в романе ей не отводится, Пушкину не было необходимости существенно менять ее прототипические черты (как это было сделано для центральных образов: Онегина, Татьяны и др.).

Судя по тому, как Пушкин изобразил Ларину, ее прототип – Осипова представлялась взору его, девятнадцатилетнего юноши, весьма пожилой женщиной, пережившей и возраст любви, и романтические увлечения молодости:

 
Бывало, писывала кровью
Она в альбомы нежных дев,
Звала Полиною Прасковью
И говорила нараспев,
Корсет носила очень узкий,
И русский Н как N французский
Произносить умела в нос;
Но скоро всё перевелось:
Корсет, альбом, княжну Алину,
Стишков чувствительных тетрадь
Она забыла; стала звать
Акулькой прежнюю Селину…
 

(VI, 46)

При всём при том она была не лишена женского обаяния:

Но муж любил ее сердечно… (VI, 46)

Прошедшие пять лет, конечно, не прибавили ей женской привлекательности. Но и Пушкин был уже не тот, что в 1819 году.

И ссыльный Пушкин, и недавно овдовевшая Осипова были в равной степени одиноки, и каждый по-своему несчастен, что, собственно, и сделало их друзьями. Духовная близость углубила их дружбу, общение стало повседневным, они сделались буквально необходимы друг другу. Значит ли это, что их отношения захватили и сексуальную сферу? Утверждать это с уверенностью едва ли возможно: фактов для этого недостаточно. Но и исключить подобное развитие событий нельзя, поскольку целый ряд обстоятельств подводит именно к такому выводу.

Прежде всего это относится к характеру самой Осиповой: его отличительными чертами были властность, практичность, умение добиваться своего, что, между прочим, Пушкин отметил еще при первом с нею знакомстве:

 
Она меж делом и досугом
Открыла тайну, как супругом
Самодержавно управлять…
 

(VI, 45)[125]125
  Как это выглядело на практике, вспоминает А. П. Керн: «Муж нянчился с детьми, варил в шлафроке варенье, а жена гоняла на корде лошадей или читала Римскую историю…» (Керн. Воспоминания. С. 340).


[Закрыть]

Если Осипова не только ценила и понимала Пушкина, но была, как полагали ее дочь и сын, неравнодушна к нему, она не могла не чувствовать, что всё дальнейшее зависит только от нее, что гонимый, неустроенный поэт с его неустойчивым импульсивным характером не будет противиться ее воле.

О его подавленности в первые месяцы Михайловской ссылки выше было сказано достаточно. Написанные позже строки: «…для бедной Тани / Все были жребии равны» (VI, 188) вполне применимы к его собственному состоянию в то время. У него не было ни любовницы, ни брачных планов, ни желания ухаживать. Собственно, единственным препятствием на пути сближения Пушкина с Осиповой была разница в возрасте. Но Пушкина, судя по его объяснению Карамзиной, ухаживанию за Голицыной, это мало смущало. С другой стороны, если б он оскорбил чувство Осиповой невниманием, он мог совсем ее потерять, а это в положении, в котором он находился, было бы для него невосполнимой потерей.

Пушкин определенно не стремился к тому, чтобы его дружеские отношения с Осиповой переросли в нечто большее. Она была для него не более чем «милая старушка». Так назвал он ее в письме к В. Ф. Вяземской в октябре 1824 г.: «В качестве единственного развлечения я часто вижусь с одной милой старушкой-соседкой» (XIII, 532). Такое же выражение употребил он и по отношению к Лариной в третьей главе «Онегина»:

 
А кстати: Ларина проста,
Но очень милая старушка.
 

(VI, 53)

И вот в начале октября 1824 г., заканчивая третью главу «Онеги на», Пушкин внезапно прерывает работу над очередной строфой (чего он, как правило, не делал) и записывает на полях слева:

 
Старушка милая жила
Приятно и немного блудно…
 

Одновременно он набрасывает справа рисунок, в котором Т. Г. Цявловская видит изображение няни[126]126
  Цявловская Т. Г. Рисунки Пушкина. М., 1980. С. 65–70.


[Закрыть], С. А. Фомичев – «едва ли не карикатурное изображение Екатерины II»[127]127
  Фомичев С. А. Рабочая тетрадь Пушкина ПД № 835 (из текстологических наблюдений // Пушкин. Исследования. Т. XI. С. 56.


[Закрыть], и в котором с гораздо большим основанием можно видеть карикатурное изображение Осиповой[128]128
  Эту атрибуцию подтверждает и характерная выпяченная нижняя губа; ср.: «Рот ее (Осиповой. – Л. А.)… не очень велик… но нижняя губа так выдавалась, что это ее портило» (Керн. Воспоминания. С. 152).


[Закрыть].

Вероятно, в сознании Пушкина сразу же возникла напрашивающаяся параллель между «милой старушкой» Осиповой, «самодержавно» управлявшей мужем и усадьбой, и «милой старушкой» Екатериной, столь же самодержавно и не менее успешно управлявшей теми, кто исполнял при ней роль мужа, и «бедной державой» Россией. Именно в связи с мыслями о Екатерине Пушкин завершил четверостишие, уже полностью относящееся к Императрице, как и записанные затем строки, которыми в окончательной редакции открывается стихотворение:

Мне жаль великия жены… (II, 341)[129]129
  См.: Фомичев С. А. Указ. соч. С. 55.


[Закрыть]

Не является ли шутливая характеристика образа жизни «милой старушки» Осиповой как «немного блудного», равно как и сравнение ее с Екатериной, ироническим отзвуком того, что происходило между ним и хозяйкой Тригорского?

Однако прошло немного времени, и настроение Пушкина изменилось. Ирония сменилась комплиментарностью: между октябрем 1824 и маем 1825 г. он пишет два типологически близких стихотворения, намекающих на любовное чувство к немолодой женщине. Одно из них прямо обращено к Осиповой:

 
Цветы последние милей
Роскошных первенцев полей…
 

(II, 423)

Другое, вероятно более раннее и не столь прозрачное, построено тем не менее на том же метафорическом противопоставлении преимуществ «осеннего» возраста перед незрелой юностью:

 
Не стану я жалеть о розах,
Увядших с легкою весной;
Мне мил и виноград на лозах,
В кистях созревший под горой,
Краса моей долины злачной,
Отрада осени златой,
Продолговатый и прозрачный,
Как персты девы молодой.
 

(II, 342)[130]130
  Комментируя это стихотворение, С. А. Кибальник справедливо замечает, что его «поэтическая мысль… заключается в предпочтении зрелой красоты красоте юной, рано отцветающей», однако его дальнейшие рассуждения о якобы связи стихотворения с увлечением Пушкина Анной Вульф сделаны без достаточного внимания к относящимся сюда фактам (Временник. Вып. 25. СПб., 1993. С. 107–108).


[Закрыть]

Скорее всего, именно к Прасковье Александровне, а не к одной из ее дочерей, обращено и стихотворение начала 1825 г. «Примите Невский альманах». Выдержанное в характерном для отношения Пушкина к Осиповой тоне полушутливой литературной беседы, оно завершается легким, в духе мадригального остроумия поворотом к любовной теме:

 
Примите «Невский Альманах».
Он мил и в прозе, и в стихах:
Вы тут найдете Полевого,
Вел<икопольского>, Х<вост>ова;
К<няжевич>, дальный ваш родня,
Украсил также книжку эту;
Но не найдете вы меня:
Мои стихи скользнули в Лету.
Что слава мира?.. дым и прах!
Ах, сердце ваше мне дороже!..
Но, кажется, мне трудно тоже
Попасть и в этот альманах.
 

(II, 421)[131]131
  По предположению В. П. Старка, стихотворение адресовано А. Н. Вульф (Временник. 1978. Л., 1981. С. 116–125). Исследователь убедительно обосновывает, что стихотворение могло быть обращено только к одной из обитательниц Тригорского, однако совершенно безосновательно исключает из рассмотрения П. А. Осипову. В феврале 1825 г., когда создавалось стихотворение, Пушкин не только не ухаживал за Анной Николаевной, но стремился охладить ее чувство к нему (см. выше). К тому же преподнести престижный литературный альманах дочери, минуя глубоко интересовавшуюся литературой хозяйку дома, было бы просто неприлично.


[Закрыть]

Каковы бы ни были в действительности отношения Пушкина с Осиповой, он тщательно их скрывал от нескромных взоров[132]132
  Впрочем, от проницательного взора А. П. Керн не ускользнули «снисходительность и нежность к ней <Осиповой> Пушкина» (Керн. Воспоминания. С. 148).


[Закрыть]. Он уничтожил все ее письма 1820-х годов, от которых случайно сохранились только два обрывка. В одном из них читаем: «…целую ваши прекрасные глаза, которые я так люблю…» (XIII, 565).

Письма же самого Пушкина, как и письма Осиповой, написанные после его женитьбы, выдержаны в рамках вполне пристойной переписки между близкими друзьями. Спокойный тон этих писем наводит на мысль, что даже если предположить, что между Пушкиным и Осиповой в какое-то время сложились любовные отношения, то они были весьма непродолжительными и ко времени, к которому относится их интенсивная переписка, им действительно уже нечего было скрывать.

Вероятным рубежом здесь мог оказаться эпизод с Керн, после которого любовная связь между Пушкиным и Осиповой едва ли могла сохраниться. Не потому ли Осипова, уехавшая вместе с Анной Керн, не возвращалась в Тригорское более двух месяцев? А затем вскоре уехала из Тригорского вместе с дочерью еще на полтора месяца.

Прощанием выглядит и цитированное стихотворение, записанное в альбом Осиповой сразу же после ее возвращения из поездки в Ригу. Отдавая поэтическую дань их роману («Цветы последние милей…»), Пушкин завершил стихотворение стихами, которые звучат как решительное прощание, причем разрыв любовных отношений противопоставлен самим этим отношениям как несравненно более высокая духовная ценность:

 
Так иногда разлуки час
Живее сладкого свиданья.
 

(II, 423)

Впрочем, прощание не привело к разлуке: дружеские отношения с Осиповой Пушкин сохранил до конца жизни.

Более того, сама идея связи с женщиной намного его старше и сохранения дружбы с нею после прекращения этой связи, оказалась не чуждой Пушкину и позже. Как мы уже знаем, через несколько лет поэт повторил такой тип поведения в отношениях с Елизаветой Михайловной Хитрово.

Постарелой красавице

Стихотворение Пушкина «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем» – одно из наиболее откровенных в его любовной лирике – дошло до нас в нескольких списках. Однако автограф его неизвестен. Вот это стихотворение:

 
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змией,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий!
О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склоняяся на долгие моленья,
Ты предаешься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему,
И оживляешься потом всё боле, боле —
И делишь наконец мой пламень поневоле!
 

(III, 213)

Датировка его не вполне ясна. В восьми списках из тринадцати под стихотворением стоит дата 19 января 1830 г., в том числе в трех – с указанием места: «С.П.Б.», то есть Санкт-Петербург. Еще в трех списках указан только год – «1830», в одной копии стихотворение датировано 1831 годом, а в одной вообще не датировано.

Адресат стихотворения в его тексте нигде не обозначен. Тем не менее в одном из списков стихотворение озаглавлено «Прелестнице», а в двух других – «К жене» и «Жене».

Очевидное противоречие между датировкой 1830 годом и заголовком «К жене» (свадьба Пушкина с Н. Н. Гончаровой состоялась, как известно, 18 февраля 1831 г.), озадачило уже первых издателей. Так, П. Е. Ефремов в принадлежавшей ему копии переправил карандашом год «1830» на «1832». С этой датой согласился Б. В. Томашевский – в Малом академическом издании он помещает это стихотворение в раздел стихотворений разных годов (1827–1836) и в комментарии датирует его «не ранее 1832 г.» (3, 471).

Как видим, некоторые исследователи «подгоняли» дату к тому периоду, когда Наталья Николаевна уже стала женой Пушкина, полагая именно ее адресатом стихотворения.

Между тем, дата 19 января 1830 г., проставленная в восьми из тринадцати списков и принятая в Большом академическом издании, позволяет высказать и другие соображения относительно адресата стихотворения.

Дело в том, что точно такая же дата – «19 января 1830. С.П.б.» – поставлена Пушкиным под стансами митрополиту Филарету «В часы забав иль праздной скуки»: с этой датой они были напечатаны Пушкиным в «Литературной газете» уже в феврале того же года.

Известно, что Пушкин послал стансы митрополиту Филарету не непосредственно, а через Елизавету Михайловну Хитрово, с которой Пушкина в то время связывали дружеские и интимные отношения.

Поскольку та же дата стоит в большинстве списков любовного стихотворения, есть основания полагать, что вместе со стансами Филарету Пушкин передал Хитрово и стихотворение «Нет, я не дорожу…».

Однако само по себе это не означает, что Пушкин сочинил это стихотворение специально для Е. М. Хитрово. Всё, что известно об их отношениях, опровергает такую вероятность. Пушкин тяготился связью с Елизаветой Михайловной (бывшей на 16 лет его старше), хотя с присущей ему непоследовательностью писал ей иногда нежные письма (подробнее см. с. 23–27). Любовное поведение лирической героини, которая, «склоняяся на долгие моленья», остается «стыдливо-холодна» и «едва ответствует» любовным ласкам, никак не вяжется с поведением и темпераментом Елизаветы Михайловны, которая, по словам Вяземского, «пылала» к Пушкину «языческой любовью»[133]133
  ОА. Т.3. С. 193.


[Закрыть]. Что же касается сдержанности и смирения, то скорее можно говорить о противоположных качествах – страстности и императивности Елизаветы Михайловны, что порой даже пугало Пушкина. Недаром в одном из писем к тому же Вяземскому он жалуется, что она его «преследует» и сравнивает ее с супругой египетского царедворца Пентефрия, столь активно домогавшейся ласк Иосифа, что тот бежал от нее, оставив в ее руках свою одежду [134]134
  Ср.: «Я сохранил свою целомудренность, оставя в руках ее не плащ, а рубашку… Избавь меня от Пентефреихи» (XIV, 74).


[Закрыть].

Е. М. Хитрово. Рис. Пушкина

Однако отдать Елизавете Михайловне стихотворение, написанное ранее и адресованное другой женщине, Пушкин вполне мог, тем более что такой шаг содержал в себе определенную двусмысленность: стихотворение «Нет, я не дорожу…» перекликается по своему содержанию с антологическим стихотворением, обращенным «к постарелой красавице», незадолго до того переведенным Батюшковым[135]135
  См.: Ботвинник Н. М. О стихотворении Пушкина «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем» // Временник. 1976. Л., 1979. С. 150.


[Закрыть] и безусловно известным Елизавете Михайловне. А уже возможность поиграть двусмысленностью Пушкин никогда не упускал.

* * *

Кому же Пушкин мог адресовать это стихотворение первоначально?

Ответ на этот вопрос подсказывает сравнение «Нет, я не дорожу…» с упомянутым переводом Батюшкова, на который собственно и ориентировался Пушкин. Вот этот перевод:

 
Тебе ль оплакивать утрату юных дней?
Ты в красоте не изменилась
И для любви моей
От времени еще прелестнее явилась.
Твой друг не дорожит неопытной красой,
Незрелой в таинствах любовного искусства.
Без жизни взор ее стыдливый и немой
И робкий поцелуй без чувства.
Но ты, владычица любви,
Ты страсть вдохнешь и в мертвый камень;
И в осень дней твоих не погасает пламень…
 

Как видим, в переводе Батюшкова противопоставление «красавиц» идет по возрастному принципу: «незрелая краса» противопоставлена опытности «осеннего» возраста. Пушкин же дает противопоставление совсем другого характера: мятежность, страстность противопоставлены у него смирению и сдержанности в любовных отношениях. Из содержания стихотворения совершенно ясно, что Пушкин воспевает не «мятежных» и страстных в любви «вакханок» и обращается отнюдь не к ним, а к совершенно иной женщине – «смиреннице», чье любовное поведение видится ему гораздо более привлекательным. Но таких женщин в любовном опыте Пушкина было в то время не так уж много, может быть, вообще одна. Это прототип онегинской Татьяны, старшая дочь П. А. Осиповой – Анна Вульф. Их роман начался еще в период Михайловской ссылки Пушкина. Возникшая между ними в феврале 1826 г. связь доставила Анне немало нравственных мучений:

«…Не знаю, проклинать ли мне или благодарить Провидение за то, что оно послало вас [на моем пути]…» (XIII, 552), – пишет она ему вскоре после того, как Пушкин добился близости с ней. И в другом письме:

«Ах, Пушкин, вы не заслуживаете любви, и я вижу, что была бы более счастлива, если бы уехала раньше из Тригорского и если бы последние дни, которые я провела с вами, могли изгладиться из моей памяти» (XIII, 554).

Анна сохранила свое чувство к Пушкину на долгие годы. После освобождения поэта из ссылки их встречи были редкими, но чрезвычайно яркими. Особенно это относится к приезду Пушкина в октябре 1829 г. в Малинники, где он застал Анну одну (ее сестры были в Старице, а Осипова – в Тригорском). Они провели вместе почти три недели. Ранняя морозная зима добавила романтизма их отношениям, создав настроение, столь гениально переданное в написанных им тогда двух стихотворениях, которые разделяет одна ночь:

 
…И дева в сумерки выходит на крыльцо:
Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!
Но бури севера не вредны русской розе.
Как жарко поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа в пыли снегов!
 

(III, 182)

(«Зима. Что делать нам в деревне?..». 2 ноября)

 
…Пора, красавица, проснись:
Открой сомкнуты негой взоры,
Навстречу северной Авроры
Звездою севера явись!
 

(III, 183)

(«Зимнее утро», 3 ноября)

Вероятно, вслед за этими лирическими шедеврами в том же ноябре 1829 г., или несколько позже, и было написано проникнутое тем же светлым настроением стихотворение «Нет, я не дорожу…»[136]136
  В Непричесанной биографии (с. 15) я отнес это стихотворение (без детального рассмотрения) предположительно к осени 1830 г.


[Закрыть].

* * *

Переадресовка лирических посланий от одного лица другому не была редкостью в те годы. Известны случаи, когда переадресовывал свои стихотворения и Пушкин, изменяя при этом их дату [137]137
  Даты, проставленные Пушкиным под стихотворениями, не всегда обозначают время их создания – см. об этом: Непричесанная биография. С. 130, 147–148.


[Закрыть]. Так, стихотворение 1820 г. «Зачем безвременную скуку», посвященное Екатерине Раевской, в 1826 г. Пушкин посылает Софье Федоровне Пушкиной, которую он хотел в то время видеть своей невестой, и соответственно меняет дату. Сохранился автограф стихотворения, переданный Пушкиным Софье Федоровне через ее родственника В. П. Зубкова, где рукой Пушкина поставлена дата «1 ноября 1826. Москва». Любопытно, что в сборнике стихотворений, вышедшем в 1829 г., когда надежды на брак с С. Ф. Пушкиной уже не было, Пушкин поместил стихотворение под 1821 годом. То же – со стихотворением «Иностранке» («На языке тебе невнятном»). Посвященное первоначально гречанке Калипсо Полихрони, спустя три года оно было переадресовано Амалии Ризнич и вручено ей Пушкиным перед ее отъездом из России.

Такова же судьба стихотворения «Нет, я не дорожу…», посвященного первоначально Анне Вульф. В январе 1830 г. Пушкин по каким-то причинам счел уместным передать его Елизавете Михайловне Хитрово.

Дальнейшая судьба Пушкина – его женитьба на Наталье Николаевне Гончаровой сделала это стихотворение своего рода пророческим. Уж слишком соответствовало его содержание его отношению к Наталье Николаевне и его умонастроению в первые годы после женитьбы. Это в какой-то мере понимали близкие Пушкину люди. Недаром на некоторых копиях появились заголовки «К жене», «Жене» или дата «1831» (год их свадьбы). Судя по лирике Пушкина начала 1830-х гг. и его письмам к Наталье Николаевне, это ощущал и сам поэт. Едва ли он показал стихотворение «Нет, я не дорожу…» своей молодой жене – это было бы бестактно. Но в своем сознании, в своей душе он явно переадресовал это стихотворение ей.