Текст книги "Дьявольские трели, или Испытание Страдивари"

Автор книги: Леонид Бершидский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Адриан Уорд
Санкт-Петербург, 1869

Отправляясь в Россию, Адриан Уорд сознавал, конечно, что для его карьеры это важное назначение. Особенно учитывая обстоятельства.

Осенью 1868-го каждый мужчина Соединенного Королевства, владевший собственным домом, – а таких было два миллиона человек, – получил право голосовать на выборах в парламент, и половина домовладельцев этим своим правом воспользовалась. Словно штормовая волна вынесла консерваторов Бенджамина Дизраэли из Вестминстера, водворив на их место либералов во главе с Уильямом Гладстоном, проигравшим выборы в Ланкашире, но все же избравшимся от Гринвича. В Министерстве иностранных дел его победа большой радости не вызвала: Гладстона больше интересовали общественные усовершенствования, чем усиление империи. Да и в то, что в Англии когда-нибудь успех будет зависеть от способностей, а не от происхождения и связей, как обещал новый премьер, в этом циничном мирке мало кто верил. Однако министром иностранных дел Гладстон назначил старого, не раз уже занимавшего этот пост Джорджа Вильерса, графа Кларендона. А это был человек, тринадцатью годами ранее выигравший для империи Крымскую войну, – если бы не он, Британия никогда не смогла бы действовать так согласованно с Францией, а именно прочный союз двух держав оказался главной неожиданностью для России, у которой не было сил противостоять обоим врагам сразу.

Кларендон не доверял русским и считал, что им не нанесено еще окончательное поражение в Великой Игре, как называли соперничество империй в коридорах нового, роскошного министерского здания на Кинг-Чарльз-стрит. А значит, посольство в Петербурге должно было всегда находиться в поле зрения министра, что давало молодому дипломату, при известном старании, немало возможностей отличиться.

Но Адриан Уорд, в Лондоне известный как серьезный, положительный молодой человек с блестящим будущим, не то что упускал эти возможности, а попросту перестал их замечать. Он услышал в России столько удивительной музыки, что служба превратилась для него в досадное неудобство, не более.

Насколько Уорд сумел разобраться, здесь бушевала война между группой музыкантов, основавших совсем недавно консерватории в Петербурге и Москве, – в основном немцев и сторонников итальянской традиции, – и кружком петербургских «музыкусов», утверждавших, что создают нечто абсолютно новое и совершенно русское. Эти считали Моцарта легкомысленным дурачком, Бетховена – скучным колбасником, из иностранцев почитали разве что Эктора Берлиоза, в Европе, конечно, просиявшего, но скорее как эксцентрик, чем как истинный гений. Уорд, любопытный и жадный до новых впечатлений, больше интересовался музыкой, чем политикой битвы между западниками и славянофилами. Кроме того, русский он понимал пока не идеально, а именно на нем писали воинственные статьи критики обеих сторон, так что лишь франкоязычные отзвуки баталий долетали до молодого дипломата.

Молодость, впрочем, была здесь относительным понятием. Леопольд Ауэр в свои неполные двадцать четыре уже служил профессором Петербургской консерватории по классу скрипки. Он сменил на этом посту тридцатичетырехлетнего «старца» Хенрика Венявского, которому наскучило преподавать и захотелось повидать мир. Впрочем, поляк еще часто играл в русской столице, демонстрируя прямо-таки акробатическую технику, – при том, что, на взгляд Уорда, он неправильно, слишком жестко, держал смычок.

Композиторы, участвовавшие в войне идей, были сплошь пианистами, а не скрипачами, но и среди них мало у кого встречались в бороде – бороды тут носили даже совсем мальчишки – седые волосы. Николаю Римскому-Корсакову, написавшему удивительную фантазию на балканские темы, исполнилось всего двадцать пять. Только приехав в Россию, в самом начале 1869-го, Уорд стал свидетелем триумфа Александра Бородина: тридцатипятилетний профессор химии чуть ли не тайком от коллег написал симфонию, которую восторженно приняла публика в Императорском музыкальном обществе. После концерта Уорд и сам вышел на ядреный мороз окрыленный: в этой музыке была спокойная мощь, не вагнеровская тяжесть и торжественность – Вагнера славянофилы считали чуть ли не самим чертом, – а скорее уверенная жизненная сила. Позже Уорд узнал, что дирижировал в тот вечер Милий Балакирев, вождь славянофилов, и что вскоре Музыкальное общество отлучило его от руководства оркестром. Англичанин мог только радоваться, что успел услышать симфонию Бородина: теперь оркестр общества такой музыки больше не играл, вернувшись к более традиционным вкусам.

Музыка была повсюду, о ней спорили, ее играли и слушали аристократы, офицеры, ученые, и Уорд со своей удивительной инкрустированной скрипкой быстро стал завсегдатаем здешних музыкальных салонов. Он обладал ценной для вечеринок способностью с чувством исполнять на скрипке вокальные партии из романсов: ведь нет более совершенного женского голоса, чем голос скрипки. Скромный, но искусный англичанин всегда был рад угодить новым друзьям, и скоро композиторы начали просить его посмотреть скрипичные партии своих новых произведений. Уорд, напрочь лишенный оркестрового опыта, был, однако, внимателен и потому полезен. Его робкие замечания часто приводили к серьезным поправкам, потому что он явно хотел как лучше, а не пытался доказать свое превосходство или поспорить ради удовольствия, как это часто делали русские. Атташе познакомился с Бородиным, широким и мощным, как его музыка, и зверски, до потери человеческого достоинства напился с человеком по имени Мусорянин, ничего особенно заметного пока не сочинившим, но записанным всеми друзьями в гении. Хотя прозвище его, кажется, происходило от слова «отбросы», Уорд проверил по словарю.

– Техника, – кривился Мусорянин, пока еще мог говорить членораздельно. – Вот когда слушаешь музыку, никакой техники нет! А только – хорошо или плохо, берет за душу или не берет. Это как пирог.

– Пирог? – туповато переспрашивал Уорд. – Un gateau?

– Гато, гато, – преувеличенно кивал тяжелой башкой Мусорянин, чья настоящая фамилия, как позже услышал Адриан, была Мусоргский. – Вот ты его ешь, и тебе вкусно. Но как начнет тебе хозяйка рассказывать, что в нем столько-то фунтов муки, да три с четвертью рыбы, да еще полдюжины яиц, как уже никакого пирога и нет, а вон лежат эти дохлые рыбины и яичная скорлупа. Понимаешь ли ты, что я говорю? Невкусно, понимаешь?

– Я понимаю, но, – слабо возражал англичанин, – если нет техники, как я могу играть то, что ты написать?

– Если у меня нет, то и тебе не нужна, – уверенно внушал Мусорянин. Но уже не его слова заставляли Уорда кивать, а лошадиная доза коньяка, от которой все теории казались одинаковыми.

Но больше всего Уорда влекло к человеку, вроде бы стоявшему в стороне от схватки течений, а в музыке, был убежден Адриан, – над схваткой. (Впрочем, если бы он сказал это кому-то из критиков, его бы подняли на смех.) Человек этот, Петр Чайковский, был в свои двадцать девять почти ровесником атташе. Жил он в основном в Москве, в Петербург лишь наведывался. Как говорили, страдал от неразделенной любви. Вроде бы он был помолвлен с певицей Дезире Арто, старше его, хорошо известной на континенте меццо-сопрано. Уорд знал ее и считал некрасивой, почти вульгарной: слишком круглое лицо, узкие, заплывшие глазки. Вроде бы Чайковский полгода ухаживал за Дезире, получил неохотное благословение отца на брак, а потом она уехала на гастроли в Варшаву и через месяц вышла там замуж за испанского баритона, красавца и латинского любовника, разительно непохожего на бледного, безобидного Чайковского. И это бы еще полбеды, но, нашептали Уорду в одном салоне, помолвку расстроил даже не баритон, а ректор Московской консерватории Николай Рубинштейн, прямо перед отъездом певицы в Варшаву явившийся к Дезире с цветами и обстоятельно объяснивший, почему брак нежелателен. Мол, это в Москве Чайковский – профессор композиции, многообещающий музыкант, – а если они с Арто поженятся, он станет жалким придатком, мужем знаменитой примы, таскающимся за ней по гастролям и пишущим разве что обработки чужих произведений для супруги. «И, представьте себе, Арто, как женщина разумная, все поняла и покинула нашего Петра Ильича ради его же счастья», – завершил историю рассказчик. И снова Уорд кивал, не веря собеседнику, хоть на этот раз и был трезв. Если все так, думал он, зачем же было спешить с испанским баритоном? Уорд чувствовал боль за человека, написавшего увертюру «Ромео и Джульетта» – пожалуй, лучшее музыкальное произведение, которое Адриан услышал за последние несколько лет, и услышал совсем недавно – тем свежее были его впечатления.

Уорд несколько раз видел Чайковского в гостях. Тот был неизменно грустен, казался усталым, но Адриан чувствовал в нем родственную душу. И однажды попросил знакомого представить его композитору. Слухи, которые ходили о Чайковском в Москве и долетели, конечно, до Петербурга, давали англичанину некоторую надежду.

– Я взял на себя смелость переложить для скрипки ваш романс фа минор, – смущаясь, сказал дипломат. Он знал, что эту нежнейшую мелодию москвич посвятил своей неверной француженке.

– Вот как? – отвечал Чайковский. – Вы здесь в консерватории?

– Нет, я в посольстве, – объяснил Уорд. – Я служу в посольстве, но, боюсь, меня скоро отправят домой. Потому что здесь я окончательно стал музыкантом. Я никогда в жизни не слышал столько прекрасной музыки. И ваша увертюра… В общем, мне захотелось играть вашу музыку, а я скрипач, не пианист, вот и…

«Ну вот, начал откровенничать, смешался – неудивительно, что он принял меня за студента», – с отвращением к себе думал Уорд. Но на композитора, кажется, произвела впечатление его искренность.

– Вы сыграете мне вашу обработку?

– Для меня это будет честь. Только не судите меня слишком строго.

Позже Чайковского попросили играть. Он и пел – не сильным, но выразительным голосом. Наконец вспомнил об Уорде, поманил его. Слушая игру москвича, англичанин справился с волнением, но сейчас оно с новой силой сковало его. Поднимая скрипку, атташе предчувствовал, как его аккомпаниатор вдруг нахмурится и бросит играть, не в силах дальше терпеть надругательство над его музыкой.

Но плоский, покрытый матовым коричневым лаком, инкрустированный инструмент не напрасно попросился к Уорду тогда, в магазине на Принсез-стрит. С первого же такта всем, кто слышал Уорда в тот вечер, стало ясно, что его скрипка поет партию меццо-сопрано, не написанную никем для этого романса без слов. И что поет она так страстно, как не спела бы и сама Дезире Арто, если бы в самом деле любила своего русского жениха.

Когда музыка закончилась, Чайковский утирал слезы. Он вообще любил поплакать, за что приятели дразнили его институткой, но Уорд этого не знал. Он был на верху блаженства.

Через месяц Уорда вызвал посол, граф Вейн, – впервые больше чем за полгода. Граф приехал в Россию вручать царю Александру орден Подвязки, получил в ответ Большой крест ордена Александра Невского и остался здесь во главе посольства. Старший сын маркиза Лондондерри и наследник титулов, которых хватило бы на несколько послов, он внушал Уорду священный трепет, а его толстый, горбатый нос, вислые усы и водянистые глаза вызывали обычный страх более низкого, животного свойства. Атташе не ждал от вызова ничего хорошего: в последние месяцы он так забросил службу, что даже не помнил, каким было его последнее поручение. Он стоял перед графом Вейном, опустив глаза, и ждал наказания.

– Мистер Уорд, – пророкотал граф, выдержав приличную случаю паузу. – Мне доложили, что вы совершенно не интересуетесь службой и уклоняетесь от поручений. Между тем вы здесь меньше года. Чем вы объясните такое положение дел? Что, недовольны вашим назначением? Я думал, любой в ваши годы был бы счастлив такой возможности продвинуться по службе. И я опасаюсь, что вы занимаете место какого-нибудь более достойного молодого человека.

Слушая это вступление, Уорд решил, что не будет оправдываться. Терять ему было нечего.

– Боюсь, что вы правы, сэр, – ответил он, не поднимая глаз.

– В чем именно я прав, Уорд? Прошу вас объясниться раз и навсегда. Другой возможности у вас не будет.

– Вы правы в том, сэр, что я, похоже, занимаю чужое место. Дело в том, что я… люблю музыку, играю на скрипке, и здесь я нашел… удивительное сообщество музыкантов, в котором меня приняли, как своего, и я стал проводить очень много времени с друзьями… музицируя… И действительно, я это признаю, сэр, стал пренебрегать служебными обязанностями до такой степени, что уже не вполне понимаю, в чем они заключаются. Я тотчас же подам прошение об отставке; прошу извинения за то, что не сделал этого раньше.

– О нет, нет, нет, боюсь, вам не удастся так легко отделаться от службы Ее Величества, мистер Уорд, – возразил посол, повышая голос, так что несчастного Уорда передернуло от страха и стыда. – Вы позорите меня, посольство и Ее Величество королеву не только тем, что вы совершенно ни черта не делаете за свое жалованье. Что это я слышу о вашей постыдной связи с каким-то музыкантом в Москве? Кто вообще отпускал вас туда и по какому праву вы выставляете меня на посмешище таким образом?

– Боюсь, сэр, что я не понимаю, о чем вы говорите, и в любом случае это мое личное дело.

– Вы прекрасно понимаете, Уорд, о чем я говорю. И раз уж мне приходится выслушивать от всех вокруг о таком позоре, я хочу, чтобы от этого по крайней мере была польза. Мне не нужно ваше прошение об отставке. Я хочу, чтобы вы еженедельно докладывали лично мне обо всем, что слышите от ваших… друзей. У меня есть сведения о том, что круг лиц с вашими гнусными… пристрастиями включает в себя весьма влиятельных людей и в Москве, и при дворе. Это для вас, Уорд, последняя возможность избежать позорной отправки домой, о причине которой я не смогу не известить вашу матушку.

Уорд, переминавшийся с ноги на ногу перед посольским столом – сесть граф Вейн ему не предложил, – потерял дар речи. Такой поворот дела не мог привидеться ему и в кошмарном сне.

– Сэр, я… по-прежнему не понимаю, о каких пристрастиях вы говорите. И мы с друзьями обсуждаем только музыку, а вовсе не… русские планы в Афганистане или на Дальнем Востоке.

– Значит, Уорд, придется вам самому заводить эти разговоры и стараться вести их с теми, кто может обладать полезными сведениями. Это поручение, которое вы будете выполнять и от которого вам не удастся отвертеться. Идите, и я жду вас здесь в это же время ровно через неделю.

Придя домой – он квартировал неподалеку от посольства, на Английской набережной, – Уорд первым делом спросил у лакея, не было ли ему писем. Дело в том, что некоторое время назад он написал, после долгих душевных терзаний, письмо Чайковскому. Он не мог выразить открыто того, что чувствовал, но заполнил две страницы заверениями в вечной дружбе, надеждами на то, что они смогут проводить больше времени вместе, мечтами о том, как он выйдет в отставку и они смогут вместе отправиться в Европу, где он, Уорд, использует все свои связи, чтобы русского композитора узнали и полюбили.

Но ответа на письмо не было и сегодня. Может быть, Уорд что-то неправильно понял? Не так истолковал те слезы в ответ на его вдохновенную игру? И ту искреннюю приязнь, которую, как ему показалось, Чайковский выказывал ему после при каждой встрече?

Ответ пришел на следующее утро, но лучше бы он не приходил вовсе:

«Дорогой мсье Уорд, я был весьма тронут, получив Ваше письмо, и я весьма признателен Вам за обработку для скрипки моего романса f-moll. Однако прошу Вас понять, что не разделяю Вашей склонности и, ввиду большой занятости, не смогу уделять Вам времени. Искренне Ваш».

Весь день прошел для окончательно растоптанного атташе в тумане. Но вечером он зван был к профессору консерватории Давыдову, величайшему виолончелисту, которого он когда-либо слышал, – не пойти даже в нынешнем состоянии Уорд не мог. Явившись в назначенный час со своей скрипкой, он с кем-то говорил, с чем-то, по обыкновению, соглашался, но чувствовал, что уже горит в аду. Лучше он сегодня же убьет себя, чем проснется завтра, сожжет проклятое письмо, которое сегодня не хватило сил уничтожить, и отправится выполнять немыслимое поручение графа Вейна.

По обыкновению, сели музицировать, и Давыдов обратился к Уорду:

– Я наслышан о вашей обработке фортепианной пьесы Чайковского. Не побалуете ли нас?

Уорд побледнел. Он понимал, однако, что отказ будет истолкован как неуместное жеманство. Жена Давыдова Александра села за рояль, бедняга атташе извлек из футляра скрипку – и комнату огласил отчаянный писк и скрежет, какого никогда здесь доселе не слыхали. Александра Аркадьевна слегка нахмурилась и начала снова. Но Уорд больше не чувствовал в себе сил прикоснуться смычком к струнам.

– Я… прошу меня извинить, мне нехорошо, – выдавил он и бросился прочь.

Давыдов в изумлении смотрел вслед англичанину: такое уж точно было не в национальном характере. Да и кому пришло в голову хвалить игру этого молодого человека? Такое впечатление, что он сегодня впервые взял в руки скрипку. Кстати, он и не забрал ее!

Инкрустированная скрипка Страдивари с клеймом 1709 года осталась лежать на стуле у рояля в открытом футляре.

Бах, Бранденбургский концерт № 3
Москва, 2012

– Ну, что сказать, ты здорово поработал, партнер! Для первого раза вообще потрясающе. – Молинари непременно хлопнул бы Штарка по плечу, если бы разговор происходил не в «Скайпе». Весь предыдущий час Иван без всякого энтузиазма рассказывал Тому, к чему привели его московские изыскания.

Оптимизм американца только усиливает уныние Штарка.

– А чего хорошего-то? – тоскливо спрашивает он.

– Зануда, – смеется Молинари. – Ну, смотри: мы знаем, что скрипка мистера Лэма еще пару месяцев назад принадлежала русскому парню по имени Боб. Правильно? Тебе уже достаточно подтверждений, что это та самая скрипка?

– Нет, на самом деле. Вот если бы этот Боб ее узнал… Но я согласен, что скорее всего та самая. Можно принять за рабочую гипотезу.

– Пойдем дальше. Мы знаем, что подружка одного крутого парня изменила ему с Бобом, и крутой парень об этом быстро узнал. В результате сначала пропала скрипка, а за ней – и сам Боб. Правильно?

– Неправильно. С чего ты взял, что именно в результате?

– Зануда в квадрате. Ты допускаешь, что история с этой Анечкой тут ни при чем? Это потому что ты ее видел только на плохой съемке и по «Скайпу». Я сидел с ней рядом и скажу тебе, что это испытание для любого здорового мужика. В смысле держать руки при себе – испытание.

– Ты это и клиенту своему будешь объяснять, Том?

– Для клиента информации у нас точно хватит. «Мидвестерн» не захочет связываться с Лэмом после того, как я изложу им эту историю. Считай, что первое задание мы с тобой выполнили. Пришли мне свои расходы, я отправлю им счет.

Штарк молчит, и Молинари даже кажется, что у него повис «Скайп». Только он собирается перезагрузить программу, как Иван открывает, наконец, рот:

– Так не пойдет, Том. Если мы партнеры, прошу тебя как партнер: ничего пока не говори клиенту.

– Это почему еще? Они мне ясно сказали: при первом же намеке на кривизну сообщай нам.

– Я так не играю, Том. Ну какие тут могут быть намеки? Чтобы что-то им говорить, надо хоть что-нибудь знать наверняка. Во-первых, мы все-таки не уверены, та ли это скрипка. Во-вторых, мы не в курсе, жив ли Иванов, который один способен ее узнать. В-третьих, мы понятия не имеем, кто взял скрипку из машины и каким путем она попала к этому Лэму. Возможно, он ее честно купил без всякой задней мысли, а твой клиент сейчас ему откажет, потому что будет подозревать в воровстве. Если добросовестно подходить к делу, мы должны понять, что случилось, и только тогда писать клиенту отчет.

– Если мы будем так работать, Иван, нам скоро будет нечего жрать.

– Только тебе, – замечает Иван спокойно.

– Я уже и забыл, каково иметь с тобой дело. – Испортить настроение Молинари – задача почти невыполнимая: он лучезарно улыбается. – Но ты понимаешь, что при любом раскладе «Мидвестерн» теперь откажется страховать инструмент?

– Я понимаю, что страховщики не любят лишний риск. Но я против того, чтобы продавать недоделанную работу. И ты забыл, что ли, что человек пропал? Был – и исчез. И мы с тобой об этом знаем.

– Я работаю на страховые компании, Иван. Я не полицейский. Человек исчез – это тема для полиции.

– У нас в Москве – боюсь, что в последнюю очередь. Особенно если Константинов… ну, помог ему исчезнуть.

Теперь замолкает Молинари, и Штарк проверяет, не прервалось ли соединение.

– Хорошо, будь по-твоему, – соглашается наконец сыщик. – Если мы работаем вместе, надо обо всем договариваться. В конце концов, то, что у нас уже есть, мы собрали очень быстро. Какой у тебя план?

– Хочу навестить родителей Иванова. Наверняка они его ищут. И если скрипка – семейная реликвия, они должны быть в курсе ее истории. Не уверен только, захотят ли обсуждать это со мной.

– Разумно. Только в этот раз не молчи, расскажи мне, что сумеешь выяснить, хорошо? А то перед Анечкой мне было неудобно, я совсем ничего не понимал. Выглядел каким-то мальчиком на побегушках.

– Ну, ты же наверняка исправил это неверное впечатление.

– Вот тут, братец, ты ошибаешься. Никакого намека на интерес с ее стороны. Как это ни досадно.

– По крайней мере, не исчезнешь бесследно, как один скрипач.

– Тоже верно, нет худа без добра. Так ты расскажешь про родителей Боба?

– Конечно. Был бы ты в Москве, пошли бы вместе, – говорит Штарк вместо извинений за свою прежнюю скрытность. – Слушай, а можешь тем временем сделать еще кое-что? Я тут, пока ты искал Анечку, рассматривал съемку из клуба. Ну, ту, из которой Анечкина фотография. Там на заднем плане люди за столиком. В принципе, лица можно рассмотреть. Нерусские какие-то лица. И кто-то мне говорил, что там была компания иностранцев. Я сделал несколько стоп-кадров, пришлю тебе, – а вдруг это кто-то из них украл скрипку? Надо подумать, как выяснить, кто они.

– Присылай, подумаю, что можно сделать. Хотя это, конечно, как иголка в стоге сена, и хотя скрипку украл твой Констан… в общем, Анечкин бойфренд, – для тебя, партнер, что угодно.

– Я не верю, Том, что это Константинов. Я с ним встретился, и мне показалось, что он искренне любит музыку и хочет опять собрать квартет. Он бы не стал так поступать. Украсть скрипку у музыканта – все равно что ребенка похитить, правильно? Ну вот, по-моему, он не такой.

– Слушай, партнер, Анечка прожила с ним не знаю сколько лет, и она считает, что его рук дело. Зачем усложнять? Ну ты же сам знаешь, что самое простое решение почти всегда правильное. При твоем занудстве ты все-таки удивительно наивный.

– Я просто ни в чем не уверен, Том.

– Это я вижу. Ну, партнер, до завтра. Я, между прочим, тоже неплохо поработал. Но сам себя не похвалишь – ни от кого похвалы не дождешься.

Покрасневший до корней волос Штарк не успевает выговорить что-нибудь вроде «Да, здорово ты Анечку нашел!» – Молинари разрывает соединение. «Все-таки я совсем одичал, – думает Иван горестно. – Меня просто нельзя выпускать к людям».

И еще теперь ему кажется, что Том, может быть, прав насчет Константинова. Штарк давно замечал, что крупные бизнесмены словно распыляют вокруг себя специальный газ, который заставляет им верить, мешает сомневаться, наводит морок. Без такого свойства вряд ли можно стать предправления большого банка. Что, если Анечкин бойфренд, как называет его Том, просто задурил Ивану голову, заставил поверить в невозможность самой логичной версии?

Софья ждет его в спальне с включенным светом: все равно не заснет, пока не дочитает очередного Акунина. Штарк отбирает у нее книжку, за которую Софья почти всерьез цепляется.

– Успеешь дочитать, Сонь… ну подожди, вопрос есть.

– Дай хоть до следующей главы дочитаю!

Со вздохом Штарк возвращает роман. Терпеливо дождавшись, когда любимая женщина закончит свою главу, он рассказывает ей Анечкину историю.

– Видишь, у нас тут свой детектив.

– Скорее мелодрама про бунт содержанки, – поправляет его Софья.

– Понимаешь, я же был у Константинова. Он настоящий меломан, музыка – это действительно для него важно. И вот у него был квартет, который мог прославиться на весь мир. Он мне запись поставил; правда, потрясающе играли ребята. Вот как ты думаешь, мог он из-за своей подруги отомстить музыканту? Украсть у него инструмент, а потом, может, и еще что похуже сделать?

– Ну, я же его никогда не видела. Откуда мне знать, что он может, а что нет?

– Анечка так считает. И Иванов так считал, кажется. А я почему-то с трудом верю.

– Все это похоже на сериал какой-то. Измена, страшная месть обманутого банкира… Всякое бывает, конечно. И вообще ваша эта Москва – как большая декорация для сериала. Не город, а развесистая клюква.

– Такая же наша, как твоя, – обижается Штарк за Москву. Видимо, выходит комично, потому что Софья прыскает от смеха.

– Что бы я тебе ни сказала, раз ты сейчас не веришь в историю с местью, все равно будешь сомневаться. Правильно?

Спорить Ивану тут не с чем. Она знает его, как будто много лет прожили вместе, – а ведь почти всю сознательную жизнь провели в разлуке. Он кивает.

– Ну а тогда какой смысл мне что-то придумывать? – Она хватается за книжку. – Почитай тоже что-нибудь. Или спи. Мне тут еще на пару часов.

Иван отворачивается к стене: соперничать с Акуниным не стоит и пытаться, по крайней мере сегодня. «Интересно, что раньше – все дочитает или соскучится», – думает он.

Адрес родителей Иванова Штарк раздобыл у Дорфмана. Пока Молинари искал Анечку, Иван не предпринимал никаких активных действий – думал, что важнее всего сначала выслушать ее. Но с виолончелистом все же встретился еще раз. Ему было непонятно, зачем Константинов присылал своих людей к музыкантам распавшегося квартета задавать вопросы про Анечку и Боба Иванова, как в прошлый раз говорил Дорфман: ведь, как выяснилось, банкир и так был обо всем осведомлен. Противоречие разрешилось просто: Дорфман объяснил, что целью расспросов было разобраться, давно ли начался роман скрипача и подружки Константинова. Предправления «Госпромбанка» не показался Штарку мазохистом – зачем же ему было нужно это знать? То ли он пытался определить, насколько суровым должно быть возмездие, то ли выяснял, насколько лояльны к нему музыканты: одно дело, если они ни о чем таком не догадывались, другое – если много месяцев хихикали у спонсора за спиной.

Дорфман будто забыл их предыдущую встречу, да и нос его выглядел намного лучше. Штарку даже показалось, что виолончелист возлагает на его расследование какие-то надежды. Может быть, на то, что Боб Иванов таки найдется, а с ним вернутся хорошие времена.

– По-моему, его родителям просто все пофиг, – пожаловался Штарку виолончелист. – Они ни заявлений в милицию не писали, ни больницы не обзванивали. Говорят, появится, когда захочет. Моя бы мама уже весь город разнесла. А эти сидят, чай пьют…

– Вы ездили к ним? – спросил Иван.

– Ну да. Они мне чай с вареньем предложили. На веранде.

Если Штарк ожидал от родителей скрипача варенья и радушного приема, он ошибался.

Дом Ивановых он нашел легко: в паре километров от Дмитровского шоссе, в низинке, метрах в пятидесяти от берега водохранилища. Нарядный, недавно побеленный двухэтажный домик с зеленой крышей в окружении яблонь и слив. Никакого огорода, ровно подстриженная лужайка, – здесь явно живут люди, с презрением относящиеся к советской традиции. Вместо забора – фигурная решетка, как в каком-нибудь графском парке, хотя участок маленький, может быть, даже стандартные шесть соток. У ворот Штарк жмет на кнопку звонка – тут все устроено как в городе.

Женщина, которая через минуту выходит к воротам, едва выглядит на сорок лет. На ней короткий топ, вытертые джинсовые шорты и вьетнамки. Пепельные волосы собраны в длинный хвост, огромные голубые глаза – вокруг них почти нет морщинок – смотрят вопросительно.

– Вы к кому?

– Я… наверное, к вам. Наталья Федоровна – это вы?

– Да. Чем я могу вам помочь?

– Можно я войду? У меня к вам разговор. Насчет вашего сына Роберта.

– Я бы не хотела о нем разговаривать с незнакомыми людьми. – Иванова по-прежнему разглядывает его сквозь чугунные узоры, не делая никакого движения, чтобы открыть калитку.

– Если позволите, я объясню, почему пытаюсь к вам вторгнуться, – чуть покраснев, настаивает Иван. – Может быть, вы не знаете, что нашлась его скрипка.

И Штарк вытаскивает из портфеля присланные Молинари фотографии: он распечатал их заново и старался на этот раз не помять. Наталья Федоровна несколько секунд разглядывает картинки, не меняя позы, и наконец распахивает калитку, которая вообще-то была заперта только на легкодоступный снаружи засов: условность, а не настоящая преграда для чужаков.

Войдя в дом за хозяйкой, Штарк оказывается в прохладном полумраке: окна занавешены, свет не горит. Весь первый этаж – одна большая комната, на манер студии с кухонькой в углу. Посередине большой стол, будто бы для семейных трапез. Штарк слышит тихую музыку, оглядывается по сторонам в поисках ее источника. А, вон: на старинном проигрывателе крутится виниловая пластинка! Иван не уверен, но, кажется, это один из «Бранденбургских концертов» Баха.

На второй этаж ведет винтовая лестница. Подойдя к ней, хозяйка задирает голову и зовет:

– Денис! Спускайся, к нам пришли!

Сверху доносится шарканье, потом лестница скрипит под тяжелыми шагами. Наконец появляются осторожно ступающие ноги в шерстяных брюках и домашних тапочках, а за ними – и весь грузный, седой старик в кардигане. А ведь середина июня на дворе!

– Молодой человек говорит, что Бобочкина скрипка нашлась, – объясняет Наталья Федоровна присутствие незнакомца.

– Наташа, я же просил тебя больше не пускать этих ходоков, – ворчит Иванов-старший, не глядя на Штарка. – Молодой человек, если вы с вопросами о Роберте, оставьте нас в покое. Не лезьте не в свое дело.

– Денис, он говорит, скрипка нашлась, – повторяет Наталья Федоровна чуть громче. Муж выглядит старше ее лет на тридцать.

– Ты же понимаешь, что это значит, если так. – Старик обращается к ней, будто никого больше в комнате нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Если скрипка нашлась, а он нет, значит…

– Ничего не значит! Денис, давай выслушаем молодого человека! Ну почему ты все время ждешь худшего? Как вас, кстати, зовут?

– Иван. Иван Штарк. Давайте я попробую вам рассказать все по порядку. И я не из ходоков, кем бы они ни были.

Старик наконец удостаивает его взглядом слезящихся, неопределенного цвета глазок, окруженных темными складками, из-за которых он напоминает енота.