Текст книги "О любви и страсти (СИ)"

Автор книги: Леон Монтан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Книга страсти

Поезд выл в ночи, разрывая степную тишину. Карина прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как в черной воде мелькают отражения тусклых огней купе. Пахло старым деревом, металлом, пылью и густым, терпким мужским потом – запах вахты, въевшийся в кожаную куртку Сергея, в грубые свитера его товарищей.

Их было трое. Они вошли, громко перебрасываясь словами, закидывая тяжелые рюкзаки на третью полку. Михаил, рыжебородый и громкий; Денис, молчаливый, с внимательными глазами; и Сергей – старший, с тихим, низким голосом и руками, испещренными шрамами и ссадинами. Они отвоевали свое пространство, заполнив его звуком и массой.

Карина, в своем углу у окна, была полной их противоположностью: тихая, утонченная, в серой футболке и простых джинсах, с томиком Бродского на коленях. Книга была щитом. Но щит ей быстро наскучил.

Первой сдалась куртка. Она сняла ее неспешно, потянувшись, выгнув спину в легкой дуге. Хлопок плотного хлопка о сиденье прозвучал неожиданно громко. Под курткой тело обрисовывалось четче. Она почувствовала, как на секунду прервался разговор, как три пары глаз скользнули по ней и так же быстро, с натужной небрежностью, отвели в сторону. Напряжение, слабое, как ток, загудело в воздухе.

Провокацией стал смех Михаила – грубая шутка про бригадира и трактор. Его товарищи хмыкнули. Старый, как мир, ритуал. Карина медленно подняла глаза от книги. Не испуганные, не осуждающие – заинтересованные.

«А трактор-то, – спросила она чистым, звонким голосом, перебивая затихающий смех, – «Беларус» или что-то импортное? А то сцепление у них, говорят, разное… по-разному ломается».

Наступила тишина. Михаил замер с папиросой на полпути ко рту. Денис удивленно хмыкнул. Сергей, до этого смотревший в окно, медленно повернул к ней голову. В его взгляде было не привычное похотливое любопытство, а чистое недоумение. Затем губы его дрогнули.

«Импортный, – хрипло сказал Сергей. – Капризная сволочь. Ты разбираешься?»

«Теоретически», – улыбнулась Карина, откладывая книгу. Щит был сброшен. Она задавала вопросы. О керне, о глубине забоя, о вечной мерзлоте, что плывет под ногами. Они отвечали сначала сбивчиво, потом все охотнее. Ее внимание было как бальзам – острое, неподдельное. Она слушала, кивала, и под этим взглядом их грубые байки становились почти эпосом, а сами они – не просто уставшие мужики, а что-то вроде титанов, борющихся со стихией.

Позже, под предлогом усталости, она сняла кроссовки и носки, заправила ноги под себя. Бледная кожа щиколоток мерцала в полумраке. Она видела, как взгляд Дениса на долю секунды зацепился за эту линию.

Потом, потягиваясь, она нечаянно, но слишком плавно, чтобы быть правдой, задела носком босой ступни рюкзак Сергея, стоявший на полу. Металлическая пряжка звякнула о пол.

«Ой, простите», – сказала она, не меняя позы. Ее взгляд встретился с его взглядом. Она не отвела глаз первой. В его темных, глубоко посаженных глазах что-то дрогнуло – не раздражение, а понимание. Он кивнул, почти незаметно. Правила игры были установлены без единого слова.

Ночь сгущалась. Михаил, поддавшись дорожной усталости и паре стопок «для сугреву», захрапел на верхней полке, уткнувшись лицом в куртку. Денис, помолчав, мрачно пробурчал: «Перекур», – и вышел в звенящий холод тамбура. Дверь купе захлопнулась.

Они остались одни. Карина и Сергей. Гул колес превратился в монотонный, гипнотический ритм, отмеряющий секунды этой внезапной, хрупкой изоляции. Воздух, казалось, стал гуще, насыщеннее. Пахло им – его кожей, табаком, чем-то древесным и горьким.

Он не смотрел на нее. Он смотрел в черное окно, где мелькали его собственное отражение и смутный силуэт девушки позади. Но все его тело, огромное и неподвижное на противоположном сиденье, было напряжено, как струна.

«Надоело читать?» – его голос прозвучал тихо, но перекрыл грохот состава.

«Читаю другую книгу», – так же тихо ответила Карина. Она закрыла томик Бродского.

«И как, интересная?»

«Пока не знаю. Только начинаю главу».

Он медленно повернул голову. Его лицо в полутьме казалось высеченным из камня – жесткие скулы, тень от бровей, твердая линия рта. Но в глазах горел не спокойный, а вопрошающий огонь.

«И что в этой главе?»

Карина не ответила. Вместо этого она встала. Движение было плавным, кошачьим. Ей нужно было поправить сумку на верхней полке, над его головой.

Она встала перед ним, между его расставленными коленями, в тесном пространстве купе. Ее тонкая тень упала на него. Она потянулась вверх, и край ее футболки отъехал, обнажив узкую полоску кожи на пояснице, мерцающую в темноте, как лунная дорожка. Мускулы на ее спине играли под тонкой тканью. Она делала вид, что не может дотянуться, хотя могла. Она задержалась так на секунду, две, три, чувствуя на спине тяжесть его взгляда, который был почти осязаем, как прикосновение наждачной бумаги.

«Помочь?» – его голос прозвучал прямо у нее за спиной, низко и глухо. Он не пошевелился.

«Справлюсь», – выдохнула она, но не справлялась, создавая эту паузу, это вибрирующее ожидание.

Наконец, она сдернула сумку, сделала вид, что теряет равновесие, и легонько, почти невесомо, уперлась ладонью в его мощное плечо, чтобы «удержаться».

Кожа под грубой тканью его рубахи была твердой и горячей. Она почувствовала, как под ее ладонью напрягся каждый мускул, как замерло дыхание. Это была не податливость, а собранная, сконцентрированная сила, готовая в любой миг вырваться наружу, но пока что закованная в железную волю.

Она не отдернула руку. Опустила сумку на сиденье и медленно, будто против невидимого сопротивления, развернулась к нему. Теперь они были лицом к лицу. Она стояла, он сидел, и его глаза оказались на уровне ее живота. Он не поднимал их выше. Его взгляд был прикован к точке, где бился пульс у нее на шее, видимый сквозь тонкую кожу.

«Глава становится интереснее», – прошептала она, и ее голос звучал чуть хрипло от напряжения, которое она сама же и создала.

«А содержание?» – спросил он, не двигаясь. Его большие, исцарапанные руки лежали на коленях, пальцы слегка согнуты, будто готовые вцепиться во что-то.

«Пока только предисловие. Намеки. Недосказанность».

Он медленно, с невероятной, почти звериной осторожностью, поднял правую руку. Не к ней. Он взял с крошечного столика почти пустую пачку сигарет, вытащил одну, зажал в губах. Движения были ритуально медленными, оттягивающими время. Щелчок зажигалки осветил его лицо на мгновение – глубокие морщины у глаз, жесткую линию сжатых губ. Он затянулся, и дым, густой и едкий, потянулся к ней, обвивая ее, смешиваясь с ее собственным, более легким дыханием.

«Предисловия обычно скучные», – сказал он, выпуская струйку дыма в сторону. – «Лучше перейти к сути».

«А какая суть?» – Карина сделала микроскопический шаг вперед. Колени его почти касались ее ног. Тепло от его тела было ощутимо, как излучение от печи.

Он наконец поднял на нее глаза. В них не было ни наглости, ни просьбы. Был только вопрос и вызов, зеркально отражающий ее собственный.

«Ты знаешь. Ты с первой минуты это писала.»

Его свободная рука, та самая, что лежала на коленях, наконец сдвинулась с места. Он не потянулся к ней. Он положил свою огромную, шершавую ладонь на сиденье рядом с собой, на то самое место, куда она сбросила сумку. Приглашение. Или ловушка.

«Испытание на прочность?» – спросила она, глядя на его руку.

«Проверка гипотезы», – поправил он. – «Твоей. Ты хотела посмотреть, что будет. Вот и смотри».

Карина сделала последний, решающий шаг. Она повернулась и опустилась на сиденье, не на свое, а на то, что он ей молча указал. Не на колени к нему – это было бы слишком просто, слишком пошло. Она села рядом, так близко, что ее бедро коснулось его могучего бедра через джинсы.

Электрический разряд прошел от точки соприкосновения до самого затылка. Она не отодвинулась. Он не отодвинулся. Они сидели, прижатые друг к другу бок о бок, как два сообщающихся сосуда, по которым растекалось это молчаливое, густое напряжение. Грохот колес теперь звучал внутри них, отдаваясь в висках ровным, мощным стуком.

Он докурил сигарету, не торопясь, и раздавил окурок в жестяной пепельнице. Движение было будничным, но в тишине купе оно прозвучало как выстрел. Затем его рука, та самая, что лежала между ними на сиденье, медленно развернулась ладонью вверх. Не жест мольбы, не агрессивный захват. Просто предложение. Поле. Площадка для следующего хода в их странной, безмолвной партии.

Карина посмотрела на эту ладонь. Кожа была грубой, в порезах и застарелых мозолях, ногти коротко обломаны, под ними – неустранимая темнота машинного масла или земли. Рука, которая держала отбойный молоток, ворочала балки, выжимала из мира суровую, мужскую правду. Она медленно, давая себе и ему время передумать, опустила свою руку и кончиками пальцев коснулась его ладони.

Контраст был поразительным. Ее пальцы – длинные, тонкие, холодные от волнения. Его ладонь – раскаленная, шершавая, живая плита. Он не сжал ее руку. Он просто позволил ей лечь поверх, приняв этот хрупкий груз. Его большой палец начал движение – не поглаживание, а медленное, изучающее скольжение по боковой поверхности ее указательного пальца, от сустава к кончику ногтя. Это был тактильный допрос. Осмотр трофея. Изучение материала.

«Холодная», – прошептал он, не глядя на их соединенные руки.

«А у тебя – горячая», – ответила она, и ее голос почти сорвался.

«От работы. От жизни».

Он наконец сжал ее пальцы. Не сильно. Но так, что она почувствовала всю сокрушительную мощь, которую он сдерживал. Это было как оказаться в тисках, которые могут раздавить кости, но пока лишь мягко фиксируют.

«И чего же ты хочешь от этой… жизни? Здесь. Сейчас?» – его вопрос повис в воздухе. Это был уже не теоретический интерес. Это был ультиматум.

Карина задержала дыхание. Азарт, холодный и острый, как лезвие, смешивался с животным страхом. Она пересекла некую невидимую черту, и обратной дороги не было. Она потянула свою руку, и он, после мгновения сопротивления, отпустил. Но не для того, чтобы отступить. Он поднял эту же руку и медленно, давая ей возможность отклониться, провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Шероховатость его кожи была невыразимо чувственной на ее гладкой поверхности. Она закрыла глаза, подавив стон.

«Я хочу… прочитать главу до конца», – выдохнула она, наклоняя голову, чтобы ее губы коснулись его шершавых пальцев. Это был уже не намек. Это было согласие.

Сергей что-то глухо произнес – не слово, а скорее низкий, одобрительный звук где-то в груди. Его рука переместилась с ее щеки на затылок, пальцы вплелись в ее волосы, не грубо, но властно, направляя ее движение.

Он наклонил ее лицо к себе. Не для поцелуя в губы. Это было бы слишком лично, слишком интимно для этой мимолетной, железнодорожной связи. Его дыхание, пахнущее табаком и крепким чаем, обожгло ее кожу. Он прижался губами к ее виску, к месту, где пульсирует артерия. Это был не поцелуй, а скорее отметка, жест обладания, тихий и безжалостный. Его губы были сухие, жесткие.

«Глава…» – прошептал он ей в ухо, и его голос был густым, как смола, – «…пишется действием».

Его свободная рука, которая до этого лежала на коленях, наконец пришла в движение. Она скользнула к ее талии, под край футболки. Шершавые подушечки пальцев коснулись обнаженной кожи у нее на боку. Карина вздрогнула, как от удара током. Холодок страха смешался с волной жара, хлынувшей из глубины живота. Он не спешил. Его пальцы двигались по ее ребрам медленным, измерительным движением, будто считывая карту неизвестной территории. Каждый мозоль, каждый шрам на его руке оставлял на ее коже невидимый, пылающий след.

Он оттянул ее от себя, всего на несколько сантиметров, чтобы видеть ее лицо. Ее глаза были широко открыты, в них отражался тусклый свет ночника и его темная, сосредоточенная фигура. В них не было испуга. Было пьянящее, почти невыносимое ожидание.

«Ты не испугалась?» – спросил он, и в его голосе прозвучала тень удивления, даже уважения.

«Боюсь», – честно призналась она, и ее губы дрогнули в странной, нервной улыбке. – «Но это… часть сюжета».

«Какой конец у этого сюжета?»

«Пока не знаю. Пишем вместе».

Это, наконец, вывело из него что-то, похожее на улыбку. Уголок его рта дрогнул. «Дерзкая», – прошептал он, и это слово прозвучало как высшая похвала.

Его рука на ее боку усилила давление, мягко, но неотвратимо притягивая ее к себе. Она не сопротивлялась. Она позволила своему телу обмякнуть, податься вперед, пока ее грудь не прижалась к его мощной грудной клетке. Она чувствовала сквозь тонкую ткань рубахи жар его тела, биение его сердца – ровное, сильное, неспешное, в отличие от ее бешеной дрожи.

Его губы нашли ее шею. Он не целовал, он исследовал. Его зубы слегка задели кожу у ключицы – обещание, угроза, отметка. Она вскрикнула, коротко и глухо, и вцепилась пальцами в толстую ткань его рубахи на плечах. Мир сузился до размеров купе, до гула колес, до запаха его кожи и табака, до жгучего прикосновения его рук и губ.

Он поднял ее, легко, как перышко, несмотря на ее хрупкость. Не на верхнюю полку, где храпел Михаил. Он просто пересадил ее к себе на колени, развернув боком. Поза была одновременно и интимной, и сохраняющей дистанцию. Она сидела на нем, чувствуя под собой твердые мышцы его бедер, а его руки обвили ее талию, прижимая ее спину к своей груди.

Его подбородок уперся ей в макушку. Дыхание горячими струйками разливалось по ее волосам. Так они сидели, покачиваясь в такт движению поезда, в странном, почти недвижном объятии. Его руки лежали на ее животе, большие ладони полностью охватывая ее узкую талию, пальцы слегка впивались в плоть сквозь футболку. Это был не порыв, а утверждение. Констатация факта. Она – здесь. Он – здесь. И граница, что разделяла их миры – студенческий и вахтовый, утонченный и грубый, – на этом темном отрезке пути перестала существовать.

Одна из его рук начала движение. Медленно, с той же методичностью, с какой он, должно быть, собирал сложный инструмент, он провел ладонью от ее талии вверх, по ребрам, к нижнему краю ее груди. Он остановился там, не захватывая, не сжимая. Просто положил тяжелую, горячую руку на это хрупкое возвышение, позволяя ей чувствовать весь его вес, всю потенциальную силу.

«Легкая», – пробормотал он ей в волосы, и это было не сравнение, а констатация другого факта. Ее хрупкости. Ее уязвимости в его руках.

Карина закинула голову назад, на его плечо. Глаза были закрыты. Она дышала часто и поверхностно, слушая, как ее собственное сердце колотится где-то в горле. Она подняла руку и накрыла его руку на своей груди своей ладонью . Это был жест не остановки, а соединения. Признания правил.

«А ты… тяжелый», – выдохнула она, и в голосе прозвучала не жалоба, а почти восхищение этой подавляющей, физической реальностью его.

Он хрипло усмехнулся, и смех прошел вибрацией по его груди в ее спину. «Привыкай. Мир тяжелый».

Его пальцы под ее ладонью наконец сжались. Не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала форму своей груди в его шершавой, не знающей пощады руке. Боль, острая и сладкая, смешалась с волной тепла, хлынувшей в низ живота. Она прошептала что-то нечленораздельное, имя или просто стон.

Дверь купе с лязгом дернулась. Они оба замерли, не разрывая контакта. Из тамбура донесся кашель и тяжелые шаги. Денис возвращался.

Сергей не отдернул руку. Он просто ослабил хватку, превратив жест обладания в нечто, что со стороны могло бы сойти за простое прикосновение. Но его другая рука осталась плотно обвитой вокруг ее талии, прижимая ее к себе.

Ключ звякнул в замке. Дверь открылась, впуская струю ледяного воздуха и фигуру Дениса. Он остановился на пороге, его глаза, привыкшие к темноте, мгновенно все оценили. Его взгляд скользнул по фигуре Карины, сидящей на коленях у Сергея, по его руке, лежащей у нее на груди под ее же рукой. На его лице не отразилось ни удивления, ни осуждения. Прошла лишь тень какого-то древнего, усталого понимания. Он молча кивнул Сергею, прошел к своему месту, снял куртку и, отвернувшись к стене, лег, сделав вид, что сразу засыпает.

Ритуал молчаливого согласия был соблюден. Границы купе снова перерисовались. Теперь это была их территория, а Денис – всего лишь нейтральный наблюдатель, отведший взгляд.

Напряжение, сжавшееся на мгновение при звуке двери, не исчезло. Оно трансформировалось. Стало более приватным, более опасным из-за присутствия третьего лица. Шепот колес теперь казался навязчивым, как биение собственной крови в ушах.

Рука Сергея под ее ладонью снова пришла в движение. Теперь его пальцы не сжимали, а скользили. Большой палец нашел под тканью футболки выпуклость соска и начал водить по ней медленными, гипнотическими кругами. Через тонкий хлопок это было мучительно чувственно. Карина закусила губу, чтобы не застонать. Ее собственная рука бессильно лежала поверх его, пальцы судорожно сжимались и разжимались.

Он наклонился к ее уху, и его губы почти коснулись мочки.

«Тихо», – прошептал он, и это было не просьбой, а приказом. Частью условий. – «Весь вагон спит».

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Ее тело было одним сплошным натянутым нервом. Каждое прикосновение его шершавых пальцев отзывалось огненной волной где-то глубоко внутри, сжимая низ живота горячими тисками. Она прижалась затылком к его плечу, глядя в потолок, по которому прыгали тени от пролетающих за окном редких огней.

Его другая рука, все еще обвивавшая ее талию, медленно поползла вниз. Ладонь легла плоско на низ ее живота, чуть выше линии джинсов. Давление было твердым, властным. Он держал ее так, как держат что-то хрупкое и ценное, что может выскользнуть. Пальцы этой руки начали барабанить по ее коже легкими, отстукивающими ритм движения поезда, постукиваниями. Это сводило с ума. Это было и лаской, и напоминанием о контроле.

Он продолжал играть с ее грудью через ткань, а его дыхание в ее волосах стало более тяжелым, более горячим. Она чувствовала, как под собой, сквозь слои одежды, меняется его собственное состояние – напряжение, твердая, неумолимая сила, упирающаяся в нее. Это окончательно лишило ее остатков какой-либо иллюзии о равенстве в этой игре. Она была объектом его внимания, его выбора, его физической власти. И этот факт, вместо того чтобы испугать, подливал масла в огонь ее собственного возбуждения, острое и постыдное.

«Нравится?» – его шепот был едва слышен, но каждое слово прожигало ее сознание, как раскаленная игла.

Она снова могла только кивнуть, запрокинув голову еще сильнее, обнажая горло в немом подчинении.

«Словами», – настоял он, и его палец на соске надавил чуть сильнее, вызывая короткий, подавленный всхлип.

«Да…» – вырвалось у нее хриплым, чужим голосом. – «Нравится».

Это признание, казалось, удовлетворило его. Его движения стали чуть увереннее, чуть менее сдержанными. Рука на ее животе сместилась ниже, большие пальцы зацепились за металлическую пуговицу на ее джинсах. Он не расстегивал.

Он просто положил палец на холодную металлическую пуговицу, ощущая ее форму, ее сопротивление. Это был вопрос, заданный на языке прикосновений. Последний рубеж перед точкой невозврата.

Карина замерла. Весь мир сузился до этого крошечного пятна давления на ее животе. Гул колес, храп Михаила, присутствие Дениса – все отступило, превратилось в белый шум. В ее ушах звенела тишина ожидания. Она чувствовала, как под его ладонью дрожит ее плоть, как бешено стучит сердце, прижатое к его груди.

Она не сказала «нет». Не сказала «стоп». Она сделала нечто более значимое – медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, она расслабила живот, позволив ему еще глубже вжаться в нее. Это был ответ. Молчаливое, безоговорочное разрешение.

Он это почувствовал. Глубокий, одобрительный вздох прошел через его грудь. Его большой палец нащупал край металлической кнопки, и с тихим, властным щелчком, который прозвучал в тишине громче любого слова, он ее расстегнул. Змейка молнии разошлась под давлением его пальцев на несколько сантиметров – не больше. Достаточно, чтобы под плотной тканью обнажилась тонкая полоска хлопка нижнего белья.

Его рука замерла. Он давал ей – и себе – последнюю паузу. Его дыхание стало прерывистым, горячим у нее на шее. Он ждал какого-либо знака протеста, малейшего напряжения, которое дало бы ему повод остановиться.

Но знака не было. Была только дрожь – мелкая, неконтролируемая, идущая из самой глубины. И ее рука, которая до этого лежала на его руке, теперь опустилась и накрыла его кисть, лежащую на расстегнутой молнии. Не чтобы оттянуть. Чтобы прижать сильнее.

Это было все, что ему было нужно.

Его пальцы, грубые и неуклюжие для такой тонкой работы, скользнули под ткань джинсов, под тонкий хлопок. И нашли ее. Теплую, влажную, невероятно уязвимую. Карина вскрикнула, глухо, уткнувшись лицом в его шею, чтобы заглушить звук. Ее тело выгнулось в его руках, как тетива лука.

Он не двигался первое мгновение, просто позволив подушечкам пальцев ощутить всю интенсивность ее реакции. Его собственное дыхание сорвалось на хрип.

«Вот она… суть», – прошептал он, и в его голосе звучало не торжество, а некое мрачное, почти научное удовлетворение. Гипотеза подтвердилась.

И тогда он начал двигать пальцами. Медленно, методично, с той же сосредоточенностью, с какой, должно быть, работал на своем станке. Это не была ласка в привычном смысле. Это было исследование. Проверка на прочность. Измерение реакции. Каждое прикосновение, каждое движение было рассчитано на то, чтобы выжать из нее максимальный отклик при минимальном, почти незаметном со стороны, движении.

Карина потеряла счет времени. Она висела на его сильных руках, ее сознание расплывалось, превращаясь в поток чистых, нефильтрованных ощущений. Шершавость его кожи на ее самой нежной плоти. Горячее дыхание в ее волосах. Давление его тела сзади, твердое и неумолимое. И эти пальцы… эти умелые, безжалостные пальцы, которые знали, куда нажать, как коснуться, чтобы внутри нее вспыхнул огонь.

Каждый нервный узел, каждая скрытая точка отзывалась спазмом удовольствия, каждый ее сдавленный стон и непроизвольный толчок бедер в ответ на его пальцы, каждая новая волна дрожи – все это было словами, которыми они писали свою книгу страсти. Его движения не ускорялись, не переходили в хаотичную страсть. Они оставались такими же размеренными, как тиканье метронома. Надавить здесь. Совершить медленный полукруг там. Замереть, наблюдая за последствиями. Продолжить с новой, слегка измененной переменной – чуть больше давления, чуть иной угол.

«Тише,» – прошептал он ей в ухо, и это не было просьбой. Это была констатация факта, приказ, вплетенный в выдох. – «Они спят. Только ты и я это знаем. Только ты и я это чувствуем.»

Его слова вонзались в нее глубже пальцев. Весь мир свелся к пространству между его рукой и ее телом, к влажному шепоту кожи о кожу под приглушенный гул колес.

Он чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг его пальцев, пытаясь то принять, то изгнать вторжение. Это противоречие вызывало у него легкую улыбку. Он ответил на это медленным, неотвратимым движением, вводя еще один палец. Боль была острой, краткой, и тут же растворенной в новом, более глубоком приливе чего-то иного, от чего у нее потемнело в глазах.

«Как тебе книга,» – его голос был низким, вязким, как масло. – «Все еще интересно?»

Карина перестала пытаться заглушать звуки. Из ее горла вырывались короткие, обрывичные выдохи, похожие на всхлипы, ее сознание расщепилось. Одна часть, маленькая и испуганная, металась где-то в глубине, фиксируя детали: крошечную трещину в потолке вагона, ритмичный стук колес, запах пота и металла. Другая полностью растворилась в ощущениях, став ими. Она была этой болью, перетекающей в огонь. Была этой влажностью, этой дрожью, этим чувством раскалывающейся изнутри уязвимости.

Его свободная рука поднялась и обхватила ее горло. Не сжимая. Просто обхватила. Теплая, тяжелая ладонь легла на кадык, большой палец упирался в линию челюсти. Его движения пальцев внутри нее стали чуть быстрее, чуть жестче.

Ее тело, доведенное до предела этой безжалостной стимуляцией, взорвалось тихой, внутренней судорогой. Волна удовольствия прошла сквозь ее тело, выгнув спину и заставив пальцы ног судорожно впиться в пол. Звук, который она издала, был заглушен его ладонью у ее рта.

Он почувствовал это всем своим существом – мощную пульсацию, сжимающую его пальцы, мелкую дрожь каждой мышцы, которую он охватывал. Его лицо оставалось сосредоточенным, лишь легкая искорка чего-то первобытного и торжествующего мелькнула в глубине глаз.

Затем он извлек из нее пальцы. Движение было медленным, неотвратимым, оставляющим после себя пустоту, которая ощущалась болезненнее любого присутствия. Он отнял руку от ее горла, позволив ей перевести дух, ощутить, как воздух наполняет легкие.

Он поднес руку, блестящую от ее влаги, к своему лицу. Вдохнул запах – резкий, животный, интимный до неприличия. Он посмотрел на нее поверх своих пальцев. Ее глаза были широко открыты, смотрели в потолок, но не видели ничего. В них плавала пустота, шок и глубокая, бесповоротная усталость.

Ее тело обмякло, лишенное напряжения, как тряпичная кукла. Он аккуратно, почти бережно, свел края ее джинсов и застегнул пуговицу. Металлический щелчок прозвучал как точка в конце предложения.

Затем он обнял ее снова, вернувшись к исходной позиции – будто ничего и не произошло. Его дыхание постепенно выравнивалось. Он прижал ее голову к своему плечу, его губы почти коснулись ее уха.

«Спи,» – прошептал он. Приказ, замаскированный под заботу. – «Утро еще не скоро».