Текст книги "Беззащитные мертвецы"

Автор книги: Ларри Нивен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Ларри Нивен
«Беззащитные мертвецы»

Перевод с английского и примечания Т.Ю. Магакяна.

Мертвые лежали рядами под стеклом. Давным-давно, когда в мире было больше места, эти, наиболее древние, покоились каждый в своем отдельном гробу с двойными стенками. Теперь они были уложены плечом к плечу, примерно в хронологическом порядке, лицом вверх. Их черты ясно различались сквозь тридцатисантиметровый слой жидкого азота, зажатого между двумя толстыми полосами стекла.

В некоторых участках этого здания усопшие были одеты в парадные костюмы по моде двенадцати различных эпох. В двух длинных танках на следующем этаже покойники были приукрашены низкотемпературной косметикой, а иногда еще и замазкой телесного цвета, чтобы прикрыть раны. Странная традиция. Она продержалась только до половины прошлого века. В конце концов, эти усопшие планировали когда-нибудь вернуться к жизни. Повреждения тела должны быть легко заметны глазу.

С этими дело так и обстояло.

Все они происходили из конца двадцатого века. Выглядели они ужасно. Некоторых, жертв катастроф, явно нельзя было спасти, но согласно своим завещаниям, они тем не менее попали в морозильники. Каждый покойник был помечен табличкой, перечислявшей все, что было не в порядке с его умом и телом. Шрифт был столь древним и архаичным, что едва читался.

Изувеченные, изношенные, опустошенные болезнями, все они выглядели терпеливо-покорными. Их волосы, медленно распадаясь, лежали вокруг голов толстыми серыми полумесяцами.

– Люди привыкли называть их “мерзлявчиками” , замороженными мертвецами. Или же Homo snapiens . Можете представить, что произойдет, если кого-нибудь из них уронить.

Мистер Рестарик не улыбался. Эти люди находились на его попечении, и он серьезно относился к своему делу. Его глаза смотрели скорее сквозь меня, а не на меня. Одни части его одежды отстали от моды лет на десять, другие – на пятьдесят. Он сам, казалось, постепенно теряется в прошлом.

– Здесь их у нас более шести тысяч. Думаете, мы их когда-нибудь оживим? – спросил он.

Я был из АРМ , я мог знать.

– А вы как считаете?

– Иногда я размышляю над этим, – он посмотрел вниз. – Не вот этого, Харрисона Кона. Взгляните, он весь вывернут наизнанку. И не эту, с наполовину снесенным лицом. Если ее оживить, она будет растительным существом. Но более поздние выглядят не так уж плохо. Дело в том, что до 1989 года врачи могли замораживать только клинически мертвых.

– В этом не видно смысла. Почему?

– Иначе их обвинили бы в убийстве. Хотя на самом деле они спасали жизни, – он сердито передернул плечами. – Иногда они останавливали сердце пациента, а затем снова запускали его, чтобы соблюсти формальности.

Да уж, куда как разумно. Я не осмелился рассмеяться вслух.

– А как насчет него? – указал я пальцем.

То был поджарый мужчина лет сорока пяти, вполне здоровый на вид, без следов, оставленных смертью или увечьями. Длинное худое лицо все еще сохраняло повелительное выражение, хотя глубоко посаженные глаза были почти закрыты. За слегка раздвинутыми губами виднелись зубы, выпрямленные на древний манер скобками.

Мистер Рестарик глянул на табличку.

– Левитикус Хэйл, 1991. О да. Хэйл был параноиком. Должно быть, он стал первым замороженным по этой причине. И они угадали правильно. Оживив, мы смогли бы его вылечить.

– Если б оживили.

– Такое удавалось.

– Конечно. Мы потеряли только одного из трех. Он, наверное, и сам рискнул бы при таких шансах. Впрочем, он ведь сумасшедший.

Я окинул взглядом ряды длинных азотных танков с двойными стенками. Помещение было огромным и гулким. И это был только верхний этаж. Склеп Вечности углублялся в не подверженное землетрясениям скальное основание на десять этажей.

– Говорите, шесть тысяч? Но ведь Склеп был рассчитан на десять тысяч, не так ли?

Он кивнул.

– Треть пустует.

– И много у вас клиентов в нынешние времена?

Он рассмеялся.

– Шутите. Никто сейчас не самозамораживается. А то еще может проснуться по кусочкам!

– Вот и я об этом размышляю.

– Еще лет десять назад мы подумывали вырыть новые залы. Все эти свихнувшиеся подростки, совершенно здоровые и давшие себя заморозить, чтобы проснуться в прекрасном новом мире… Мне пришлось наблюдать, как приезжают кареты скорой помощи и забирают их на запчасти! С тех пор, как прошел Закон о Замораживании, мы опустели на треть!

Эта история с детьми была действительно дикой. Не то причуда, не то религия, не то безумие. Только затянувшееся слишком надолго.

Дети Заморозков. Большинство из них представляли собой типичные случаи аномии . Подростки, ощущающие себя затерянными в неправильном мире. История учила их (тех, кто слушал), что раньше все было намного хуже. Возможно, они думали, что мир идет к совершенству.

Некоторые рискнули. Каждый год их было немного; но это тянулось с тех самых пор, когда состоялись первые удачные эксперименты по размораживанию, то есть за поколение до моего рождения. Это было лучше, чем самоубийство. Они были молоды, здоровы, они имели куда лучшие шансы на оживление, чем стылые изувеченные трупы. Они были плохо приспособлены к своему обществу. Почему бы не рискнуть?

Два года назад они получили ответ. Генеральная Ассамблея и всемирное голосование ввели в действие Закон о Замораживании.

Среди покоящихся в ледяном сне были такие, которые не позаботились создать для себя попечительский фонд, или выбрали не тех попечителей, или вложили деньги не в те акции. Если б медицина – или чудо – оживили их сейчас, они оказались бы на государственном содержании, без денег, без полезного образования и, примерно в половине случаев, явно без способностей выжить в каком бы то ни было обществе.

Находились ли они в ледяном сне или в ледяной смерти? С юридической стороны тут всегда была неопределенность. Закон о Замораживании внес некоторую ясность. Он объявил, что любой человек, погруженный в замороженный сон и, буде общество решит вернуть его к жизни, не способный обеспечить себя материально, юридически мертв.

И третья часть замороженных мертвецов в мире, сто двадцать тысяч из них, отправились в банки органов.

– А тогда вы тоже тут работали?

Старик кивнул.

– Я почти сорок лет посменно работаю в Склепе. Я видел, как скорая помощь увезла три тысячи моих людей. Я думаю о них как о моих людях, – добавил он, как бы обороняясь.

– Закон, видимо, не в состоянии решить, живы они или мертвы. Думайте о них как вам угодно.

– Люди, которые мне доверились. Что сделали такого эти Дети Заморозков, что их стоило убить за это?

Они хотели отоспаться, пока другие гнут спину, чтобы превратить мир в рай, – подумал я. Но это не тяжкое преступление.

– Их некому было защитить. Некому, кроме меня, – тянул он свое.

Миг спустя, с видимым усилием, он вернулся к настоящему.

– Ладно, оставим это. Что я могу сделать для полиции ООН, мистер Хэмилтон?

– О, я здесь не как агент АРМ. Я здесь только для того, для того…

К дьяволу, я и сам не знал этого. Меня потряс и заставил придти сюда выпуск новостей.

– Они намереваются внести еще один законопроект о замороженных, – сказал я.

– Что?

– Второй Закон о Замораживании. Касательно другой группы. Общественные банки органов, должно быть, опять опустели, – произнес я с горечью.

Мистера Рестарика буквально трясло.

– О, нет. Нет. Они не могут опять это сделать. Они не имеют права.

Я взял его за руку – то ли чтобы успокоить, то ли чтобы поддержать. Он готов был потерять сознание.

– Может быть, они и не сумеют. Первый Закон о Замораживании, как предполагалось, должен был остановить органлеггерство , но этого не случилось. Может быть, граждане проголосуют против.

Я ушел сразу же, как только это позволили приличия.

Второй Законопроект о Замораживании продвигался неспешно, не встречая серьезного сопротивления. Кое-что из хода событий я улавливал по ящику. Тревожно большое число граждан осаждало Совет Безопасности петициями о конфискации того, что они именовали “замороженными трупами значительного числа людей, душевнобольных к моменту смерти. Фрагменты этих трупов, возможно, могут быть использованы для замены остро необходимых органов…”

Они никогда не говорили, что упомянутые трупы когда-нибудь могут стать живыми и полноценными людьми. Зато они часто говорили, что упомянутые трупы нельзя безопасно вернуть к жизни сейчас; и они брались доказать это при помощи экспертов; и у них была тысяча экспертов, ожидающих своей очереди.

Они никогда не говорили о возможности биохимического лечения душевных расстройств. Зато они рассуждали о генах, скрывающих безумие, и о том, что миру вовсе не требуется такое число новых душевнобольных пациентов.

И они постоянно упирали на нехватку пересадочного материала.

Я уже почти бросил следить за выпусками новостей. Я состоял в АРМ, полицейских силах ООН, и не мое дело было лезть в политику.

Это и не было моим делом, пока, одиннадцать месяцев спустя, я не наткнулся на знакомое имя.

Тэффи наблюдала за посетителями. ЕЕ притворно-скромный вид меня не обманывал. Тайное ликование сверкало в ее карих глазах. Каждый раз, приподнимая десертную ложечку, она бросала взгляд в левую сторону.

Из опасения разоблачить ее я не стал смотреть в том направлении. Полно, мне нечего от вас скрывать: я не интересуюсь теми, кто сидит в ресторане за соседними столиками. Вместо этого я зажег сигарету, переложил ее в мою воображаемую руку (вес слегка надавил на мое сознание) и откинулся в кресле, наслаждаясь окружением.

Хай-Клиффс – это огромный пирамидальный город, расположенный в северной Калифорнии. Строительство его еще не закончено. “Мидгард” находится на первом торговом уровне, близ сервисного ядра. Окон, выходящих наружу, нет; их отсутствие в ресторане возмещается примечательными пейзажными стенами.

Изнутри “Мидгард” кажется расположенным где-то посередине ствола грандиозного дерева, простирающегося от Ада к Небесам. На ветвях дерева, в удалении, идет вечная война между воинами необычных обликов и размеров. Иногда показываются твари размером с целый мир: волк нападает на луну, спящий змей обвивает ресторан, или вдруг глаз любопытной коричневой белки закрывает целый ряд окон…

– Разве это не Холден Чемберс?

– Кто?

Имя казалось смутно знакомым.

– За четвертым столиком от нас, сидит один.

Я глянул. Он был высок и тощ, намного моложе, чем обычные посетители “Мидгарда”. Длинные светлые волосы, слабый подбородок – он был из тех людей, которым стоило бы отпустить бороду. Я был уверен, что никогда с ним не встречался.

Тэффи нахмурилась.

– Любопытно, почему он обедает один. Может, кто-то не пришел на свидание?

Тут у меня щелкнуло в голове.

– Холден Чемберс. Дело о похищении. Несколько лет назад кто-то похитил его и сестру. Одно из дел Беры.

Тэффи отложила ложечку и с недоумением посмотрела на меня.

– А я и не знала, что АРМ занимается делами о похищениях.

– Мы и не занимаемся. Похищения – это локальные проблемы. Но Бера подумал…

Я остановился, потому что Чемберс неожиданно посмотрел прямо на меня. Он выглядел удивленным и обеспокоенным.

Только сейчас сообразив, насколько грубо я на него пялюсь, я с раздражением отвернулся.

– Бера подумал, что в деле может быть замешана шайка органлеггеров. Некоторые их банды в тот период обратились к похищениям, после того как Закон о Замораживании отнял у них рынки. А Чемберс по-прежнему смотрит на меня? – я ощущал его взгляд затылком.

– Ага.

– Интересно, почему.

– И вправду интересно.

Тэффи, судя по ее улыбке, явно знала, что происходит. Помучив меня еще секунды две, она сказала:

– Ты демонстрируешь фокус с сигаретой.

– Ох, в самом деле.

Я переложил сигарету в руку из плоти и крови. Глупо забывать, насколько это может поразить: сигарета, карандаш или стакан бурбона, парящие в воздухе. Я сам применял это для шокового эффекта.

Тэффи продолжала:

– В последнее время его без конца показывают по ящику. Он восьмой по порядку мерзлявчиков наследник в мире. Ты не знал?

– Мерзлявчиков наследник?

– Ты знаешь, что означает слово “мерзлявчик”? Когда в первый раз открыли склепы для замороженных…

– Знаю. Я не подозревал, что это слово опять начали употреблять.

– Да это неважно. Главное состоит в том, что если пройдет второй Законопроект о Замораживании, почти триста тысяч мерзлявчиков будут объявлены формально мертвыми. У некоторых из этих замороженных водились денежки. Теперь они отойдут их ближайшим родственникам.

– Ого! И у Чемберса где-то в склепе имеется предок?

– Где-то в Мичигане. У него было какое-то странное имя, в библейском духе.

– Часом, не Левитикус Хэйл?

Она воззрилась на меня в потрясении.

– Слушай, какого блипа тебе это известно?

– Просто стукнуло в голову.

Я и сам не мог понять, что заставило меня произнести это имя. Покойный Левитикус Хэйл имел запоминающееся лицо и запоминающееся имя.

Странно, однако, что я ни разу не подумал о деньгах, как о мотивации второго Законопроекта о Замораживании. Первый Закон касался только обездоленных Детей Заморозков.

Вот люди, которые, вероятно, не смогут приспособиться ни к каким временам, когда бы их не оживили. Они не могли приспособиться даже к своему собственному времени. Большинство из них не были даже больны, у них не было даже этого оправдания для бегства в туманное будущее. Часто они оплачивали друг другу места в Склепе Замороженных. Если их вернут к жизни, они будут нищими, безработными, неспособными к образованию ни по нынешним, ни по любым будущим стандартам, вечно недовольными.

Молодые, здоровые, бесполезные для общества и самих себя. А банки органов все время пустуют…

Аргументы в пользу второго Законопроекта о Замораживании отличались ненамного. Мерзлявчики второй группы имели деньги, но представляли собой сплошных психов. О да, сейчас большинство видов душевных болезней излечивается фармакологически. Но воспоминания о безумии, привычный образ мыслей, порожденный паранойей или шизофренией – все это останется, все это будет требовать психотерапии. А как лечить этих мужчин и женщин, чей жизненный опыт отстал на сто сорок лет?

А банки органов все время пустуют… Конечно, я все понимал. Граждане хотели жить вечно. Однажды они доберутся и до меня, Джила Хэмилтона.

– Всегда оказываешься в проигрыше, – пробормотал я.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Тэффи.

– Если ты нищ, тебя не оживят, потому что ты не сможешь обеспечить себя. Если ты богат, денег будут домогаться твои наследники. Трудно защититься, будучи мертвым.

– Все, кто любил их, тоже мертвы, – Тэффи очень серьезно смотрела в кофейную чашку. – Когда провели Закон о Замораживании, я не очень-то внимательно к этому отнеслась. В больнице мы даже не знаем, откуда поступает пересадочный материал; не все ли одно – преступники, мерзлявчики, захваченные склады органлеггеров. Но в последнее время я стала задумываться.

Как-то раз Тэффи закончила операцию по пересадке легких своими руками, когда неожиданно отказала больничная машинерия. Чувствительная женщина не смогла бы такого сделать. Но в последнее время ее стали беспокоить сами трансплантаты. С того момента, как она встретила меня. Хирург и охотник на органлеггеров из АРМ – мы составляли странную пару.

Когда я глянул снова, Холдена Чемберса уже не было на месте. Мы расплатились каждый за себя и ушли.

Первый торговый уровень создавал странное впечатление – ты находился словно и внутри здания, и снаружи. Мы вышли на широкий бульвар между магазинами, деревьями, театрами, уличными кафе – под освещенным бетонным небом в сорока футах над головой. Вдалеке узкой черной полосой между бетонным небом и бетонным фундаментом извивался горизонт.

Толпы схлынули, но в кафе по сторонам бульвара несколько граждан еще наблюдали за катящимся мимо них миром. Мы не спеша шли к черной ленте горизонта, держась за руки и никуда не торопясь. Подгонять проходящую мимо витрин Тэффи не было никакой возможности. Все, что я мог делать – это останавливаться рядом с ней, изображая – или не изображая – снисходительную улыбку. Ювелирные изделия, одежда, все сияет за зеркальными стеклами…

И тут она потянула меня за руку, резко повернувшись и глядя внутрь мебельного магазина. Что увидела она, не знаю. Я же увидел ослепляющую вспышку зеленого света на стекле и клуб зеленого пламени, вырывающийся из журнального столика.

Очень странно. Сюрреалистично, подумал я. Потом впечатления наконец упорядочились. Я с силой толкнул Тэффи в спину, а сам в перевороте бросился в обратную сторону. Зеленый свет вспыхнул еще на миг, совсем рядом. Я перестал катиться по земле. В моем спорране было оружие – нечто вроде двуствольного пистолета, выстреливающего сжатым воздухом облачка анестезирующих кристаллов.

Несколько изумленных граждан остановились поглядеть, что я делаю.

Я разорвал спорран обеими руками. Наружу посыпались и покатились монетки, кредитные карточки, удостоверение АРМ, сигареты… я выхватил оружие АРМ. Отражение в витрине дало шанс. Обычно даже не сможешь определить, откуда придет импульс охотничьего лазера.

Зеленый свет сверкнул над моим локтем. Мостовая с громким звуком треснула, осыпав меня песчинками. Я с трудом сдержал желание отпрянуть. На сетчатке моего глаза запечатлелась тонкая как бритвенное лезвие зеленая линия, указывавшая прямо на него.

Он находился на поперечной улице. Опустившись на колено, он ждал, пока перезарядится его оружие. Я послал в него облако милосердных иголок. Он шлепнул себя по лицу, повернулся, чтобы бежать, и резко упал.

Я оставался на месте.

Тэффи съежилась на мостовой, закрыв голову руками. Крови вокруг нее не было. Увидев, как шевельнулись ее ноги, я понял, что она жива. Но я все еще не знал, не задело ли ее.

В нас больше никто не стрелял.

Человек с лазерным пистолетом почти минуту лежал там, где упал. Потом у него начались судороги.

Когда я подошел к нему, он извивался в конвульсиях. Милосердные иголки такого действия обычно не оказывают. Я вытащил его язык наружу, чтобы он не задохнулся, но у меня не было подходящих лекарств. К прибытию полиции Хай-Клиффс он был мертв.

Инспектор Сван объединял в себе все три расы и был чертовски красив в своей оранжевой униформе, которая сидела на нем как влитая – точь-в-точь полицейский с картинки. Ковыряясь пинцетом в электронных кишках лежащего перед ним пистолета, он спросил:

– Вы не имеете никакого представления, почему он стрелял в вас?

– Никакого.

– Вы из АРМ. Над чем вы сейчас работаете?

– В основном органлеггерство. Выслеживаю ушедшие в подполье шайки.

Я массировал шею и плечи Тэффи, стараясь ее успокоить. Она все еще дрожала. Мышцы под моими пальцами были сведены.

Сван нахмурился.

– Что-то просто все выходит. Он же не мог быть членом банды органлеггеров? С таким вот пистолетом.

– Правда.

Я провел большими пальцами по лопаткам Тэффи. Она потянулась ко мне рукой и стиснула мою ладонь.

Пистолет. Честно говоря, я не ожидал, что Сван поймет все, под этим подразумевающееся. Это был немодифицированный охотничий лазер, прямо с прилавка.

Официально никто в мире не производит оружия для убийства людей. После подписания Конвенции его не используют даже армии. Полиция ООН употребляет щадящие пули – чтобы преступники остались невредимыми до суда, а затем для банков органов. Единственное смертельное оружие изготовляется для стрельбы по животным. И оно, как предполагается, имеет спортивное предназначение.

Достаточно легко изготовить рентгеновский лазер с непрерывным излучением. Он изрубит все живое, как бы быстро оно не бежало, за чем бы оно не пряталось. Зверь даже не заметит, что в него стреляют, пока луч не пройдет сквозь его тело, точно невидимый меч в милю длиной.

Но это будет резня. Дичь должна иметь шанс; она, по крайней мере, должна узнать, что по ней стреляют. Поэтому стандартный охотничий лазер стреляет импульсами видимого света, и не чаще, чем раз в секунду. В этом смысле он не лучше винтовки, хотя не надо делать поправку на снос ветром, дистанция почти бесконечная, пули не кончаются, мясо не повреждается, отдачи нет. Вот почему такая охота считается спортивной.

Против меня тоже все вышло достаточно по-спортивному. Он был мертв. Я – нет.

– Вообще говоря, переделать охотничий лазер не так уж цензурно легко, – сказал Сван. – Нужно владеть основами электроники. Я сам мог бы это сделать…

– Я тоже. Почему бы и нет? Мы оба проходили полицейскую подготовку.

– Дело, однако, в том, что любой человек наверняка мог бы найти какого-нибудь знатока, чтобы переделать охотничий лазер на более быструю частоту стрельбы или даже на непрерывное излучение. Ваш приятель, видимо, опасался втянуть в это дело еще кого-либо. Он должен был иметь очень личные причины, чтобы вас так недолюбливать. Вы уверены, что не узнали его?

– Я никогда его раньше не видел. С этим лицом, по крайней мере.

– И он мертв, – заметил Сван.

– Это, по сути, ничего не доказывает. У некоторых людей бывает аллергическая реакция на анестетики.

– Вы использовали стандартное оружие АРМ?

– Да. Я даже не разрядил оба ствола. В него не могло попасть слишком много иголок. Но аллергические реакции случаются.

– Особенно если принять что-нибудь, специально их вызывающее, – Сван отложил пистолет и встал. – Ладно, я просто городской полицейский, и в делах АРМ не разбираюсь. Но я слышал, что органлеггеры иногда принимают некое средство, чтобы не просто погрузиться в сон, когда их поразит анестетик АРМ.

– Да. Органлеггеры не любят сами становиться запасными частями. У меня есть теория, инспектор.

– Так поделитесь.

– Он – органлеггер на покое. Когда прошел Закон о Замораживании, немалое их число забросило свое дело. Их рынки исчезли, а многие уже накопили приличное состояние. Они превратились в честных граждан. А уважаемый гражданин вполне может повесить на стенку охотничий лазер – разумеется, немодифицированный. Но если понадобится, он переделает его за день.

– А затем упомянутый уважаемый гражданин замечает старого врага.

– Скажем, когда тот идет в ресторан. И у него едва хватает времени сбегать за пистолетом домой, пока мы обедаем.

– Звучит приемлемо. А как мы это проверим?

– Снимите спектр отторжения с его мозговой ткани, и перешлите все, что получили, в штаб-квартиру АРМ. Мы сделаем остальное. Органлеггер может менять лицо и отпечатки пальцев, как ему цензурно заблагорассудится, но он не может изменить свою реакцию на трансплантаты. Есть шансы найти его в нашем архиве.

– Так вы дадите мне знать.

– Разумеется.

Сван занялся переговорами по радио через свой скутер, а я вызвал такси. Оно опустилось на краю бульвара. Я подсадил Тэффи. Она двигалась медленно и неуклюже. Но это был не шок, – просто подавленность.

– Хэмилтон! – окликнул меня Сван со своего скутера.

Я остановился, уже занося ногу.

– Да?

– Он из местных, – голос Свана был по-ораторски зычным. – Мортимер Линкольн, девяносто четвертый этаж. Жил здесь с… – он еще раз сверился с радио, – с апреля 2123. Получается, спустя шесть месяцев после принятия Закона о Замораживании.

– Спасибо, – я набрал адрес на панели такси.

Оно зажужжало и поднялось.

Я следил за уходящим вдаль Хай-Клиффс – сияющей пирамидой размером в гору. Город, охраняемый инспектором Сваном, весь представлял собой единое здание. Это облегчает его работу, подумал я. Общество будет более организованным.

– Никто до сих пор в меня не стрелял, – произнесла Тэффи первые слова за немалое время.

– Все уже кончилось. Думаю, он все-таки стрелял в меня.

– Я тоже так думаю.

Ее внезапно затрясло. Я обнял ее и прижал к себе. Она говорила, уткнувшись в воротник моей рубашки.

– Я не поняла, что происходит. Этот зеленый свет… он показался мне красивым. Я не знала, в чем дело, пока ты не сбил меня с ног, а потом эта зеленая линия вспыхнула над тобой и я услышала, как трещит тротуар, и я не знала, что делать! Я…

– Ты молодец.

– Я хотела помочь! Я не знала, может, ты уже убит, а я ничего не могу поделать. Если б у тебя не было пистолета… а ты всегда носишь пистолет?

– Всегда.

– А я и не знала.

Даже оставаясь неподвижной, она, казалось, несколько отстранилась от меня.

Когда-то Амальгамированная Региональная Милиция была объединением сил гражданской обороны разных наций. Потом она сделалась полицейскими силами самой ООН. А название сохранилось. Возможно, нравилось само сокращение .

Когда я на следующее утро явился в кабинет, Джексон Бера уже раскопал о мертвом все возможное.

– Никаких сомнений, – заявил он мне. – Спектр отторжения подходит идеально. Энтони Тиллер, известный органлеггер, один из подозреваемых членов банды Анубиса. В первый раз объявился около 2120; до того у него, вероятно, было другое имя и лицо. Исчез в апреле или мае 2123.

– Тогда ясно. Нет, к черту, неясно. Он, должно быть, свихнулся. Вот он, сам по себе, свободен, богат, в безопасности. Зачем ему было разрушать все это при попытке убить человека, который и волоска на голове его не тронул?

– Нельзя же, в самом деле, ожидать, что органлеггер будет вести себя как нормальный член общества.

Я улыбнулся в ответ на ухмылку Беры.

– Может, и нет… Погоди! Ты сказал – Анубис? Банда Анубиса, а не Лорена?

– Так указано в распечатке. Проверить надежность информации?

– Пожалуйста, – Бера лучше меня управляется с компьютером.

Пока он стучал по клавиатуре, я продолжал рассуждать.

– Анубис, каким блипом бы он ни был, контролировал нелегальные медицинские организации на большом участке Среднего Запада. У Лорена же был кусок североамериканского западного побережья: площадь меньше, население больше. Разница заключается в том, что я сам убил Лорена, сдавив его сердце воображаемой рукой, и это, Джексон, как понимаешь, дело очень личное . Что же до Анубиса, то я и пальцем не тронул ни его, ни кого-либо из его шайки, и на доходы его не оказывал никакого воздействия, насколько мне известно.

– Я понимаю, – сказал Бера. – Может, он принял тебя за меня?

Это было уморительно, потому что Бера темнокожий и выше меня ростом на целый фут, если учесть еще волосы, образующие вокруг его головы черное облако.

– Ты кое-что не учел, – продолжал он. – Анубис был занятной личностью. Он по прихоти менял лица, уши, отпечатки пальцев. Мы почти уверены, что он был мужского пола, но даже за этот факт не стоит ручаться головой. По крайней мере один раз он поменял свой рост, полностью пересадив ноги.

– Лорен бы такого не мог сделать. Лорен был очень болен. Вероятно, он занялся органлеггерством именно потому, что нуждался в постоянных пересадках.

– А вот у Анубиса порог отторжения должен быть гигантским.

– Джексон, да ты гордишься этим Анубисом.

Бера был глубоко шокирован.

– Какого дьявола! Он грязный убийца-органлеггер! Я бы гордился, поймав Анубиса!.. – тут на экран начала поступать информация.

Компьютер в подвале АРМ полагал, что Энтони Тиллер никак не мог быть членом шайки Лорена; зато вероятность его сотрудничества с Богом-Шакалом превышала девяносто процентов. В частности, Анубис и его команда все исчезли из виду к концу апреля 2123. Именно тогда Энтони Тиллер, он же Мортимер Линкольн, сменил свое лицо и переехал в Хай-Клиффс.

– Все равно это могла быть месть, – предположил Бера. – Лорен и Анубис были знакомы. Это нам известно. Они разделили свои территории путем переговоров по крайней мере двенадцать лет назад. Когда Анубис ушел на покой, Лорен забрал его территорию. А ты убил Лорена.

Я презрительно хмыкнул.

– А Тиллер-киллер спустя уже два года после распада банды сбросил маску, чтобы убить меня?

– Может, это не месть. Может, Анубис хочет вернуться в дело.

– А может, просто этот Тиллер спятил. Симптом ломки. Бедолага почти два года никого не убивал. Лучше б он выбрал другое время.

– Почему?

– Со мной была Тэффи. Ее до сих пор трясет.

– А ты мне ничего не говорил! Ее не задело?

– Нет, она просто напугана.

Бера несколько успокоился. Его рука легонько поглаживала границу, где волосы плавно переходили в окружающий воздух. Обычные люди просто нервно почесывают голову.

– Я бы очень не хотел увидеть, что вы расстаетесь.

– О, это не… – “не так серьезно”, мог бы я сказать ему, но Беру не одурачишь. – Да. Этой ночью мы почти не могли спать. Понимаешь, дело не только в том, что в нее стреляли.

– Понимаю.

– Тэффи – хирург. Она считает склады трансплантатов сырьем. Инструментами. Без банков органов она будет как без рук. Она не думает об этом как о людях… или никогда не думала, пока не встретила меня.

– Я никогда не слышал, чтоб кто-нибудь из вас говорил на эту тему.

– Мы и не говорим, даже друг с другом, но это так. Большая часть трансплантатов – осужденные преступники, захваченные героями наподобие тебя и меня. Еще какая-то доля – уважаемые граждане, угодившие к органлеггерам, разобранные на куски в незаконных банках органов и, в конечном счете, захваченные вышеупомянутыми героями. Тэффи не говорят, что откуда берется. Она работает с частями людей. Но полагаю, что она не может жить со мной и не думать об этом.

– А попасть под прицел бывшего органлеггера при таких обстоятельствах делу вряд ли поможет. Нам надо следить, чтобы такое не повторилось.

– Джексон, этот тип просто рехнулся.

– Он был с Анубисом.

– Я не имел никакого отношения к Анубису, – это мне кое-что напомнило. – А ты имел, не так ли? Ты помнишь что-нибудь о похищении Холдена Чемберса?

Бера как-то странно посмотрел на меня.

– Холден и Шарлотта Чемберсы. Ага. У тебя хорошая память. Очень вероятно, что тут был замешан Анубис.

– Расскажи подробнее.

– В то время по всему миру началась вспышка похищений. Ну, как работает органлеггерство, понятно. В законных больницах трансплантатов всегда не хватает. А некоторые больные граждане слишком торопятся, чтобы ждать очереди. Банды крадут здорового гражданина, разбирают его на запчасти, мозги выкидывают, все остальное употребляют для незаконных операций. Так обстояли дела, пока Закон о Замораживании не вырвал рынок у них из рук.

– Я помню.

– И вот, некоторые шайки обратились к похищениям ради выкупа. Почему бы и нет? Они были к этому готовы. Если семья не сможет заплатить, жертва всегда может сделаться донором. Это действенно повышает вероятность того, что выкуп заплатят. С похищением Чемберса была одна странность – и Холден, и Шарлотта Чемберсы исчезли примерно в одно и то же время, около шести вечера, – Бера постучал по клавиатуре, глянул на экран и продолжал: – Точнее, семи. 21 марта 2123 года. Но они были разделены милями. Шарлотта находилась в ресторане с ухажером. Холден – в Уошбернском университете , на вечерней лекции. Так вот, почему шайка похитителей решила, что они нуждаются в них обоих?

– И какие версии?

– Может, они считали, что опекуны Чемберсов охотнее заплатят за обоих. Сейчас мы этого не узнаем. Никого из похитителей не обнаружили. Мы были счастливы уже тем, что вернули ребят.