Текст книги "Королева двора"

Автор книги: Лариса Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

11

Вера сидела на стуле и исподволь следила за журналистом, который беспокойно ерзал: то закрывал свой блокнот, то снова открывал, то хватался за диктофон и в который раз проверял, не отключилась ли запись, то вертелся и разглядывал лица впавших в транс пациентов. Тогда врач мягко, но предупреждающе дотрагивалась до его руки, и он принимался извиняться шепотом, и она уже начинала недовольно хмуриться, прикладывала палец к губам и строго качала головой. Он втягивал голову в плечи и мечтал о том, чтобы поскорее выйти из этого помещения, в котором все такие собранные, торжественные и серьезные. А разве можно серьезно относиться к процессу, во время которого человек, надевший белый халат, орудует не шприцем, не капельницей и даже не фонендоскопом, а исключительно силой слова.

– Сейчас вы проснетесь, – громко и монотонно трубил, нависая над залом, со сцены выдающийся, по словам Веры, нарколог, – и почувствуете стойкое отвращение к алкоголю. Вы будете знать, что не перенесете и запаха одной капли спиртного, вы…

Журналист прикрыл ладонью зевающий рот, потер глаза. «Надо выводить его отсюда, – подумала Вера, – а то, чего доброго, впадет в транс и потом по судам затаскает за невозможность расслабиться в праздники». Она осторожно поднялась, стараясь не издать ни звука, и поманила скучающего корреспондента за собой.

– Ну, «навсегда» – это, конечно, сильно сказано. Установка дается лишь на какое-то время.

– И действует?

– Как правило, да.

– И что же, каждый может вот так выйти на сцену, раздать указания, и зал бросится их выполнять?

– Зал, введенный в транс, непременно.

– Не смешите меня! Не станете же вы утверждать, что зал спит под влиянием энергии этого чудака на сцене, а не из-за кучи принятых лекарств?!

Вера досчитала про себя до трех: отличный способ, чтобы сдержать эмоции. Наверное, если бы она послушала мужа и решилась открыть собственный центр, можно было бы не оглядываться ни на журналистов, ни на главврача.

– Будешь сама себе хозяйка, – говорил муж, а Вера только кивала, бурчала что-то невразумительное или просто отмалчивалась. Она не боялась ответственности, не пугалась руководящей должности и обилия работы, она не паниковала при мысли, что может не справиться: времена, когда она была ведомой и сильно зависимой от окружающих, давно прошли. Но женщина понимала, что быть хозяйкой означает заниматься хозяйством, а не лечить больных. А она хотела просто лечить, это желание затмевало все остальные, и для того чтобы оно всегда исполнялось, необходимо было иногда чем-то жертвовать. В данном случае – свободой слова и выражения лица. Надо было оставаться вежливой, лояльной и излучать дружелюбие. Отсчитав заветные три цифры, Вера почувствовала себя способной на это.

– «Чудак на сцене» – врач, доктор наук, отлично владеющий техникой гипноза, – начала она довольно жестко, чтобы все же вступиться за талантливого коллегу, но тут же отступила, смягчила нападение: – А что касается использования медикаментов – тут вы во многом правы. Скрывать не буду, да, в общем, никто и не пытается скрывать, что зачастую используют намеренный обман для достижения максимального эффекта. Действительно, под видом алкоголя пациентам вводят препараты, вызывающие быстрые негативные реакции организма. Человек ощущает себя практически на грани жизни и смерти и, естественно, услышав, что эти ощущения ждут его всякий раз при приеме спиртного, начинает опасаться.

Журналист клюнул, попался на приманку, чуть руки не потирал от удовольствия и от запаха сенсации. Вере казалось, что в его глазах, мгновенно ставших злыми и хитрыми, бегущей строкой мелькнули заголовки статей: «Убийцы алкоголиков будут наказаны», «Псевдоврачи под видом гипноза губят людей», «Где достать паленую водку? Наркологи предлагают» и так далее, и так далее. Оршанский раскрыл блокнот, чуть не дрожащей от нетерпения рукой приготовился записывать и спросил со знанием дела:

– Что за препараты? В каких дозах? Санкционировано ли применение? Насколько цель оправдывает средства?

– Препараты, оказывающие губительное действие на организм, – подлила Вера масла в огонь. – Рекламировать не буду, не просите, неправильное обращение может привести к летальному исходу, а установить истинную причину подобной смерти бывает непросто, так что не думаю, что такие данные целесообразно публиковать.

– То есть вы хотите сказать, что намеренно используете лекарства, которые при малейшей оплошности приведут к смерти больного?!

Вере стало смешно. Вопрос был очевидно дурацким. Отбросить коньки можно и от аскорбинки, и каждый взрослый должен это понимать. Хотела бы она увидеть такую поликлинику или больницу, где отсутствовал риск передозировки. Почему-то подумалось об уринотерапии, и Вера с трудом сдержала готовый сорваться смешок. Впрочем, происходящий цирк ей уже надоел, подходило время визита в стационар, и от журналиста надо было избавиться побыстрее.

– Мы ничего не используем, – объявила она спокойно.

– То есть? – Его ручка нервно взлетела над блокнотом.

– В нашей клинике этот метод лечения никогда не рассматривался как гуманный и на практике не применялся.

– Значит, вы знакомы только с теорией? – Оршанский разочарованно захлопнул блокнот. – Никогда не использовали опасные для жизни медикаменты?

Верино сердце громко бухнуло и, остановившись на мгновение, застучало, заколотилось виноватым, беспокойным ритмом. Только не покраснеть, только не смутиться, только не вспоминать… А как же не вспоминать, если она уже это делает?

– Поможешь или нет? – Сестра смотрела на нее умоляющими глазами, и девушка чувствовала, что сдается. – От тебя же счастье мое зависит. Ну, что тебе стоит? – О! На этот вопрос было много ответов. И Надя их знала не хуже ее: шутка ли – недостача препарата. – Пойми, я сама не могу, – продолжала увещевать старшая. – Я – работник больницы, а ты – практикантка. Да когда дело до проверки дойдет, о тебе никто и не вспомнит.

– Да ты сама уже будешь далеко отсюда. Кто станет разбираться с сеньорой Панчини?

– А если вспомнят? А если на допрос вызовут? Ты же знаешь: я врать не умею.

– На допрос? За одну ампулу? Что за ерунда!

– Вера! Ну, почему, почему всегда, когда все хорошо, ты вылезаешь со своими принципами?

Верочке очень хотелось ответить, что иметь принципы гораздо лучше, чем не иметь, но в словах сестры все же была доля истины: ее жизнь имела все шансы наладиться, а сказка про дурочку из СССР, польстившуюся на сладкие иностранные речи, грозила-таки завершиться счастливым концом.

Подруга Наташа (точнее, бывшая подруга с тех пор, как Надя, ища виноватых в своей нежеланной беременности, конечно же, пришла к выводу, что если бы не Наташа с ее липовым пропуском и авантюрным предложением…) произнесла в телефон будничным голосом, так, словно они общались как ни в чем не бывало:

– Встретила в Риме Джузеппе. Умора! Он на меня глаза вылупил и твердит, как идиот: «Надья, Надья». А я говорю: «Ждет тебя твоя Надья, приезжай и забирай». Он не понимает ни черта, глазами хлопает, все переспрашивает: «Как приезжать? Куда приезжать?» А я говорю: «В Москву. Границы открыты. Лети, на ребенка любуйся». Ну, тут он вообще отпал, конечно. Какой ребенок? Чей ребенок? Я тоже глаза круглые сделала, руки в бока. «Эх, – говорю, – у него малыш растет, уж вырастет скоро, а сам ни сном ни духом». Кстати, ребенок-то есть? А то, может, я это… переборщила, – осадила коней Наташа.

– Есть, – ответила Надя. – Гони дальше.

– Девочка? Мальчик?

– Костик.

– Фух, слава богу, а то я сейчас только сообразила, что могла наболтать бедному Джузику. Короче, он тут тебе письмо состряпал. Занести?

Письма, впрочем, как такового не было. Из конверта, все еще пахнущего после перелета из Италии дорогим мужским парфюмом, достала Надя несколько фотографий: Софи Лорен, Джульетта Мазина, Джина Лолобриджида, а следом за признанными королевами кинематографа – сам Джузеппе, слегка располневший, с заметными залысинами, но улыбающийся все той же лучезарной улыбкой. Надя смотрела на фотографию и как будто вновь услышала это восхищенное:

– Cara! Bella! Dolche!

– Ответ писать будешь? – спросила, весело подмигнув, Наташа. – Я на следующей неделе обратно лечу. Господи, какое же это счастье, Надюха! Не выпрашивать, не унижаться, не искать, за кого бы выскочить замуж, чтобы тебя как благонадежную выпускали за границу.

– А ты нашла?

– То-то и оно, что нет, а то бы раньше тебе весточку приволокла. А теперь как здорово: в фирму устроился переводчиком и летай – не хочу. А главное, сразу столько возможностей, торговля растет, чем только народ не занимается! Ну я-то в крупняке, дерево итальянцам возим, а они потом из наших сосенок да вишенок делают свою дорогущую мебель и нам же продают.

– Он делает мебель? – Надя все еще смотрела на снимок Джузеппе. Она подозревала, что со спортивной карьерой он завязал еще в восьмидесятом, потому что впоследствии, как ни старалась, ни разу не услышала и не увидела, чтобы его фамилия хотя бы промелькнула среди участников чемпионатов Европы или мира.

– Да не-е-ет. Вот, кстати, держи. – Наташа протянула Наде бутылку красного вина. – Смотри, – она с победным видом ткнула пальцем в этикетку, – ну, вот же, читай. Ой, – она расхохоталась, – я и забыла, что ты в итальянском ни сном ни духом.

– Зато я помню, – не удержалась Надя от колкости, но гостья пропустила едкое замечание мимо ушей.

– Тут написано «Caza Ponchini». Означает дом Пончини. Нас фабрикант один возил за город в поместье (между прочим, с замком и всеми делами) своего друга – владельца виноградников. Так что твой Джузеппе теперь винодел, и вино, кстати, вкусное. Да и отнюдь не дешевое, скажу тебе. Винодел свободен от семейных оков, так что хватай, подруга, быка за рога. Давай строчи ответ, пока обретенный папаша чувствует себя виноватым.

Надя не написала ни строчки. В Италию полетела только фотография семилетнего Костика в школьной форме: виден лишь один испуганный глаз, а второй закрыт огромным, как у всех первоклассников, букетом георгинов. Через две недели Наташа вкатила в прихожую Сизовых два чемодана, набитых детскими вещами, – половина из которых была Костику либо мала, либо велика, но это не помешало Наде залиться слезами радости.

– Принимайте с барского плеча, – объявила чрезвычайно довольная собой переводчица с итальянского. – Барин еще и сам явится, вот увидите.

Сказано – сделано. В тот же вечер Надя уже слушала в телефоне незнакомую речь, ласкающую слух певучей мелодией. Она не понимала ни слова и понимала все: Джузеппе должно сейчас быть в районе сорока: собственный замок, виноградные «леса», погреба, до отказа забитые «Мерло» и «Кьянти», и ни управляющей всем этим богатством дородной властной итальянки, ни кучи отпрысков, приклеенных к ее юбке. Да что там «кучи» – ни одного. И тут вдруг мальчик с черной, такой же волнистой и густой копной волос, что когда-то была у самого Джузеппе, с глазом-маслиной и трогательными цветочками. А к мальчику прилагалась мать: молодая, тридцатилетняя барышня весьма приятной наружности. Правда, не говорящая по-итальянски, но этот недостаток многие отнесли бы к разряду достоинств. К тому же Надя, освоившая в определенной степени латынь, при желании легко справилась бы и с ее близким родственником.

Все эти мысли молниями искрили в голове у молодой женщины, пока она стояла, прижав трубку к уху, и слушала эмоциональную, быструю речь. Говорящего, видимо, посетили идентичные соображения, так как через неделю он уже появился на пороге квартиры, в которой был лишь однажды, а оставил ее обитателям память о себе на всю жизнь.

– Да провалились бы куда подальше эти ваши партийные сборы! – орал тогда своей теще Надин отец – интеллигент в пятом поколении, никогда прежде не позволяющий себе повысить голос на другого человека. – Сидели бы дома, все бы и кончилось чтением Данте, – прозрачно намекнул он на то, что, не будь теща такой положительной и ответственной, у Нади не случилось бы возможности совершить свое грехопадение.

Но время назад не воротишь. И теперь грехопадение смущенно хлопало глазами, не спуская их с незнакомого человека: шумного, странного, выкрикивающего какую-то непонятную тарабарщину, пугающего, но в то же время какого-то родного.

Переводчиком срочно вызвали Наташу, и она целый вечер старалась донести до Нади искренность незнакомых итальянских слов и убедительных жестов, заполнивших квартиру гамом, движением и ощущением приближающегося внезапного, но вполне заслуженного счастья. Тем горше было Надино понимание того, что счастье это, едва забрезжив, будто слегка подразнив, может рассеяться и исчезнуть, как призрак прошлого, которому нет места в будущем. Она должна была, просто обязана найти любой способ его удержать. Поэтому, как только немного угомонившийся Джузеппе, которого закормили обещаниями все взвесить и хорошенько подумать над предложением руки и сердца, отбыл в гостиницу, чрезвычайно довольная собой Наташа отправилась домой, разволновавшаяся мама слегла с давлением, а переполненный эмоциями Костик уснул в обнимку с подаренной отцом огромной плюшевой обезьяной, Надя закрылась в комнате с Верочкой и спросила сдавленным, обеспокоенным шепотом:

– Что же мне делать? – Ее глаза медленно наполнялись слезами.

– А что можно сделать? – в тон ей так же тихо ответила сестра. – Тринадцать недель.

– Ну, почему, почему именно сейчас?

– Раньше надо было думать, – произнесла Вера ту сакраментальную фразу, которой слишком часто умудренные опытом взрослые награждают несмышленых детей.

– Так я и думала, Вер. Считаешь, что тринадцать недель – это нелепая случайность, подарок судьбы? Да бог с тобой, неужели тебе кажется, что врач, тем более хирург, станет без желания тянуть до этого срока.

– Так если есть желание, я и проблемы не вижу. Зачем спрашивать, что делать? Ясное дело: рожать!

– Ой, Вер, ну, почему тебе все разжевывать надо, а? Уж взрослая девка вроде, а жизни совсем не знаешь. Теперь-то Джузеппе нарисовался. Так что от желания рожать и следа не осталось. Ты мне беременной замуж идти прикажешь?

– Надюш, я все одно проблемы не вижу. Он тебя знать не знал восемь лет, не вспоминал, не звонил, не писал, а ты должна была хранить ему святую верность? – Старшая подобных суждений и речей от младшей не ожидала вовсе. Слезы ее давно высохли, так и не пролившись. Надя округлила глаза и выдохнула с упреком:

– Ох, Верка, какая же ты еще наивная и глупая. Ну, без живота-то я могла бы сколько угодно петь, что все эти годы чахла от любви к нему.

– По тебе все равно не скажешь: румянец во всю щеку. Да и не чахла ты вовсе. Зачем врать-то?

– Да не в этом дело. Я бы и с румянцем убедила его в своих немыслимых страданиях, а вранье мне в этом деле как раз очень бы пригодилось. А теперь… – Она безнадежно махнула рукой, посмотрела куда-то в сторону, потом наклонилась к Вериному уху и снова зешептала быстро и горячо: – Нет, ты же должна понимать, как будущий врач, что самое главное в успешной борьбе с болезнью – уверенность самого больного в благополучном исходе.

– При чем здесь это?

– Так с любой авантюрой то же самое. Пока не чувствуешь уверенности в успехе, не стоит и ввязываться.

– Надь, это не авантюра. Это жизнь. И потом, любовь все прощает, все.

– Ой, только не надо мне сейчас вспоминать про Наташу Ростову. Я тебя умоляю: не будь мамой. И потом, какая любовь? С чего ты взяла?

– Ну, ты же была влюблена в Джузеппе.

– Вот именно, что была. И точно, что просто влюблена и не более. Интереса на пятнадцать минут, а забот на всю жизнь. Ты, Веруня, смотри в оба, в койку к этим козлам не прыгай.

– Надь, перестань, а? – Верочка не могла привыкнуть к оборотам речи, которые позволяла себе сестра. Конечно, Надюша стала хирургом, а врачи этой специальности, как правило, сантиментов не разводят. Часто бывают резкими и выражений не выбирают. Им надо резать, спасать, откачивать, и времени на реверансы и витиеватые фразы у них никогда нет. И все же: – Почему к «козлам»? Не все такие.

…Надя сделала неопределенный жест рукой, что выражало молчание: согласие или протест – пойди пойми. Так и не дождавшись ответа, Вера продолжала, теперь уже горячо и убедительно:

– И зачем тогда замуж выходить, если чувств давно нет, я вообще не понимаю! Ты этому итальянцу, свалившемуся как снег на голову, ничем не обязана, а вот ребенку, которого носишь, должна сохранить жизнь. Что ты мечешься? Рожай и живи спокойно, и не надо никуда ехать.

– Ты, Веруня, ненормальная или прикидываешься? А как же Костик? Ему я, по-твоему, тоже ничем не обязана?

– А ты о нем много думала, когда связалась с Истоминым? Ты вообще о ком-то думала?

Истомин был заведующим хирургическим отделением больницы и заместителем главного врача с прекрасной перспективой когда-нибудь избавиться от приставки «зам». Он был хорошим врачом, понимающим коллегой и великолепным, как говорили в его окружении, семьянином, что означало давний, прочный и непоколебимый брак с дочерью главного санитарного врача одного из районов Москвы.

– Еще как, Веруня. Если очень долго гадать, так другой причины для связи с Истоминым захочешь – не придумаешь.

– Я не понимаю, не понимаю, Надюш. Если бы страсть, любовь, помутнение рассудка – тогда да. Грех, конечно, стыдно это, но бывает такое, что поделаешь? Но заводить роман с женатым человеком, который никогда не уйдет из семьи, рассчитывать на что-то серьезное – это просто утопия. Или он тебе что-то обещал? – Вера пристально смотрела на сестру. В Надиных глазах неожиданно заплясали веселые чертики, она даже издала хриплый, ехидный смешок:

– Ох, Верунь, да он о моем положении пока ни сном ни духом. А про обещания – это ты что имеешь в виду? Развод? Это, конечно, смешно. Развестись с дочерью сама знаешь кого значит распрощаться с хирургией и всей карьерой. И уж если даже ты это понимаешь, то я и подавно. А вот кое-что другое он бы мне, конечно, не только пообещал бы, но и исполнил. – Она подмигнула Вере. – Подумай сама, чем грозит в его положении беременная любовница и внебрачный ребенок: скандал, унижение, а потом опять же развод. И пошло-поехало – адью работа, карьера и налаженная жизнь. Ему это надо?

– Наверное, нет.

– Вот и я о том же. А раз не надо, то, значит, что?

– Что?

– Значит, надо избавиться и от любовницы, и от ребенка.

– Убить?! – слишком громко охнула Верочка, всплеснув руками.

– Да тише ты, ненормальная! – огрызнулась Надя, но озорные чертики из ее глаз по-прежнему не исчезали. – Просто заставить молчать.

– Убить? – уже шепотом, но с безграничным ужасом повторила младшая сестра. Старшая покачала головой и покрутила пальцем у виска, потом объяснила:

– Откупиться. Шантаж, понимаешь? Ты мне кооперативную квартиру, а я тебе стопроцентное, вечное молчание. И чем тебе не мысли о Костике? Разве не прелесть для него наконец-то получить отдельную комнату?

Верочка схватилась за сердце, нахмурилась укоризненно, затрещала обличающе:

– Не хорошо это, плохо даже, просто ужасно, понимаешь? Разве можно так?!

– А заводить любовницу хорошо? А делать ей детей можно?

– Это другое.

– Это одно и то же. Наворотил дел, пусть расплачивается. Это ему следовало раньше думать, а не мне. Я человек свободный, ко мне претензий быть не может.

– Какая же ты!

– Ну, какая? – Шепот Нади стал гневным, почти угрожающим. – Такая, какая есть. Другой уж не будет. – И она обиженно надула губы.

Верочка по-прежнему конфликтов не выносила. Всем угодить, всех расположить, ни с кем не поссориться – задача неимоверно сложная, но все же выполнимая. И она в ту же секунду бросилась исправлять ситуацию. Дотронулась ласково до Надиного плеча, попыталась заглянуть в глаза, но та не спешила менять гнев на милость. Младшая сестра ринулась в словесную атаку:

– Надь, – она замялась, подбирая слова (нелегко соглашаться с тем, с чем не согласен в душе), – так, может, действительно, бог с ним с Джузеппе, с Италией этой. Тем более и чувств у тебя нет никаких. Ну, построила планы, хоть и не слишком порядочные, вернее, совсем не порядочные, – оговорилась Верочка, краснея. – Следуй им, если надо. Может, и не так уж все это плохо? – Она будто советовалась сама с собой, с собой пыталась договориться, со своими взглядами на жизнь, со своей совестью. – В конце концов, действительно, чем не радость для Костика – отдельная комната?

– Все-таки, Верка, ты как была святая наивность, так ею и осталась. – Надя смотрела на сестру почти с сожалением. – Подумай сама: какая перспектива тебе кажется более заманчивой: отдельная комната в малогабаритной квартире в серой холодной Москве или шикарный замок в солнечной Италии?

Вера даже не знала, как ответить: сразу согласиться со вторым вариантом или поспорить с определениями. Москва, конечно, была и серой, и холодной, но ведь не всегда. Москва могла быть солнечной и яркой, шелестящей золотой осенней листвой, могла душить ароматами цветущей черемухи и щипать приятным утренним морозцем. Город был разным, а еще он был родным. Родных Вера предавать не умела, с ее воспоминаниями детства, с ее ощущениями, ее сложившимся отношением и к Арбату, и к тихим переулкам Замоскворечья, и к вечно спешащему Бульварному кольцу, и к каждому кирпичику, каждому кусту, каждому сантиметру асфальта тут, на Хорошевке, а совсем другое – маленький ребенок, который с одинаковой радостью впитает в себя любую обстановку, предложенную мамой. Верочка согласилась скрепя сердце:

– В Италии.

– Вот видишь, – тут же оживилась Надя. – А на кой мне тогда бороться за квартиру, если замаячила перспектива отхватить кусочек послаще?

– Я запуталась. Джузеппе не любишь, но в Италию ехать готова. К Истомину тоже нежных чувств не питаешь, а ребенка носишь. Куда тебя занесло, Надюша? Чем все это закончится?

– А это, моя дорогая, зависит целиком и полностью от тебя, – торжественно объявила Надя.

– То есть? – удивилась Вера. Она совершенно не понимала, какое отношение может иметь ко всему этому, и ей заранее не нравилось любое объяснение, которое могла предложить сестра. Однако настоящее объяснение оказалось гораздо страшнее того, что она могла предположить.

– Ты, Веруня, где работаешь?

– В больнице.

– Да знаю я. – Брови Нади уже в который раз сошлись у переносицы. – Работаешь в нашей больнице, проходишь практику. – Женщина улыбнулась, смягчила интонации, посластила голос медовой елейностью: – А где ты практику проходишь?

Вера, конечно, почувствовала, куда ветер дует, разгадала направление, но понять, какой ураган собирается поднять сестра из этого легкого бриза, пока была не в состоянии. Она ответила, слегка лениво, демонстрируя настороженность и непонимание связи своей работы с Надиной проблемой:

– Ну, в гинекологии. Ты же сама сказала: «Пристрою, где места будут».

– Как в воду глядела, приткнула сестрицу именно туда, куда надо. – Надя протянула руку, хотела потрепать Веру по щеке, но та отшатнулась, нахмурилась, взглянула вопросительно, требуя продолжения. Надя не противилась: зашептала с удвоенной силой:

– Слушай, солнышко, я знаю, что пришли новые гормональные препараты, которые выписывают женщинам с дисфункцией.

– ?..

– Ты не могла бы принести мне несколько таблеток? – почти заискивающе попросила Надя.

– Зачем тебе? Они же пришли для эксперимента, и не факт, что их вообще запустят в серийное производство. Там побочных эффектов вагон и маленькая тележка. Ты хочешь кого-то лечить? – искренне не поняла Вера намерений сестры, но не успела последняя ответить, как догадка пронзила сознание вспышкой моментального, всеохватывающего ужаса. Дальше продолжать шептать было просто невозможно. Вера громко ахнула, снова поднеся ладони ко рту: – С ума сошла! Нет, ты действительно сошла с ума. Я другого объяснения не вижу. Ладно бы какая-то девочка молоденькая, безграмотная, но ты! Ты! Ты же врач!

– Вот именно. – Надя тревожно покосилась на дверь, но шептать тоже перестала: – Если бы не была врачом, я бы до этого и не додумалась даже.

– Умным? Ты это называешь умным?! Убить ребенка?

– Вер, мне надо от него избавиться. Сама скажи, без медицинских показаний мне на таком сроке сделают аборт в нормальной больнице?

– Нет, но…

– Не может быть никаких «но»! Рожать не буду. Не достанешь таблеток, найду другой способ. Только ты сама понимаешь, кто мне тогда сделает аборт и в каких условиях!

Вера понимала: секретная квартира, минимум анестезии, минимум стерильности и расчет на удачу. Результат: в лучшем случае дальнейшая бездетность, в худшем – летальный исход. Она побледнела, едва представив, на что решила обречь себя сестра, а от той – решительной, холодной, проницательной – не укрылись ни ее переживания, ни сомнения.

– Вот видишь. – Надя схватила сестру за руку и снова перешла на шепот, который походил теперь скорее на требовательный, зловещий свист: – Сама посуди, что гуманнее и для меня, и для младенца. Обо мне ты уже все сообразила, как я погляжу, теперь о ребенке подумай. Что приятнее: тихая остановка сердца или выскабливание по частям, когда отрываются руки, ноги, голова…

– Замолчи! – Вера закрыла руками лицо. Ей хотелось кричать что есть мочи, выть во весь голос.

– Ладно, – неожиданно согласилась Надя, – ты разобралась в ситуации, так что теперь можешь решить, поможешь или нет. Сложного ничего нет: принимаю таблетки, и через сутки-двое младенец умирает. Иду на очередной осмотр – и, увы и ах, замершая беременность. Значит, направление в цивильные условия мне обеспечены. И тогда: здравствуй, Италия! Костик в порядке, Джузеппе ликует, а я без проблем рожаю ему выводок симпатичных итальянцев – будущих виноделов. Плохой план?

– Нет, но только…

– Что? Что только? – Надю невероятно раздражала и мнительность младшей сестры, и ее порядочность.

– Мне кажется, – Верочка сделала последнюю попытку донести свою правду до сестры, – что для настоящей любви твоя беременность не помеха.

– Верка, да сними ты эти розовые очки, наконец! Любовь, морковь, тьфу, слушать тошно! Он одинокий просто. Одинокий, богатый итальянец. Там небось все в курсе его капиталов, так и норовят к рукам прибрать, а он осторожничает – никому не доверяет. А тут смотри-ка – сынок готовенький нарисовался, и притом его мама ни о чем никогда не просила, на шею не вешалась. Значит, не нужны этой странной русской его миллионы. Выходит, баба она не корыстная. К тому же глаза голубые, волосы светлые: красавица несусветная. В общем, надо брать, поскольку тут и наследник готовый, и жена симпатичная и образованная, и возраст подошел семьей обзаводиться. Вот такие чувства нахлынули на Джузеппе, они им и руководят. Ну, может быть, еще и голос совести вставляет свои две копейки в песню. Такие пироги. А ты сантименты разводишь, слушать тошно. Выдумала любовь какую-то и уперлась рогом. Нет, любовь есть, конечно. Я вот, например, Костика люблю. И ты его тоже любишь. Я для него стараюсь, а ты разве не хочешь?

Положение стало безвыходным. Как можно ответить отрицательно на подобный вопрос? Вера призналась со вздохом:

– Хочу.

– Вот и ладненько. Значит, принесешь, да?

– Надюш, у тебя же полно знакомых в больнице. Неужели никого попросить нельзя?

– Боишься? – Надины глаза мгновенно превратились в совсем узенькие щелочки.

– Да нет же! – Меньше всего Вера беспокоилась о собственной безопасности. Сестра, скорее всего, была права. Когда обнаружат недостачу, она уже вернется в институт. Если кто и вспомнит о практикантке, искать ее никто не станет, да и шум из-за двух таблеток вряд ли будут поднимать. Просто не хотелось принимать участие в грязной затее, а называя вещи своими именами – в преступлении. И не только в должностном.

– Руки не хочешь марать? – догадалась Надя.

– Не хочу, – покорно согласилась Вера.

– А чтобы мое имя по всей больнице полоскали, выходит, хочешь? Это ведь ты такая уникально порядочная, просто святая. Тебе тайну доверь, ты с ней и умрешь, а другие, чуть только унюхают какую сплетню, тут же норовят раструбить на всех углах, да еще и приукрасить. Я, конечно, могу и таблеток попросить, и направление на вынужденный аборт, только эту новость через пять минут станут обсуждать и в коридорах, и в кабинетах. И будь уверена: не с сочувствием.

– А какая разница, что говорят, если ты все равно уезжаешь?

– Язык до Киева доведет.

– До Италии, что ли? – Вера грустно усмехнулась.

– Чем черт не шутит. – Надя в задумчивости покусала губы, потом вскочила с кровати, рубанула воздух рукой и сказала, как отрезала: – Да и не собираюсь я доставлять им удовольствие. Еще не хватало, чтобы обсуждали мое поведение и злорадствовали. Думаешь, хороших хирургов все обожают? Везде им почет и слава, и любая дверь не преграда?!

Вера изумленно смотрела на сестру. Она никогда не думала, что у той могли быть какие-то трудности на работе. Надя ровно и хорошо училась, в больнице сразу показала себя с лучшей стороны, а место в ординатуре ей подготовили аккурат к защите диплома. И хирургом потом оформили сразу: не ассистентом, не вторым хирургом, а именно ответственным за исход операции лицом. Значит, в знаниях и квалификации, несмотря на отсутствие опыта, не сомневались, значит, доверяли, значит, ценили. А по Надиным словам выходило, что ничего подобного и не было вовсе.

– Мне казалось, ты любишь оперировать, – нерешительно выдавила из себя Верочка.

– Конечно, люблю! Только знаешь, сколько нас таких в больнице, любящих оперировать? Полным-полна коробочка. Хирург же без практики не хирург, ему каждый новый случай – на вес золота. Думаешь, всем охота застревать на апендектомии? Очередь стоит из жаждущих удалить отросток? Нет. Всем нужно повышать квалификацию, развиваться, практиковать. Тут недостаточно знать в теории, где подшить и как подрезать, – попробовать надо! Желающих попробовать море, а ставят в операционный лист единиц. Ты почитай журнал! Против каждого второго сложного случая – моя фамилия.

– Так это же прекрасно, Надюш! – Щеки Верочки зарделись от удовольствия и гордости за сестру. – Ты еще такая молодая, а столько всего добилась. И без всяких посредников, сама, своим талантом.

– В том-то и дело, Веруня! Когда про благодетеля какого знают или про другие возможности, так позлословят и успокоятся. Они сами ведь ничем не хуже в этом случае, даже лучше: не пользуются ничьей протекцией. А если человек все сам, без оглядки, без помощи, то тут уже возникает вопрос, почему же он, а не я. И по логике, по уму-то выходит, что этот человек в чем-то талантливей, способней, нужнее. Только разве можно принять такую истину спокойно и благосклонно? Может, и существуют единицы таких добряков, а основная масса из породы завистников. Так что хорошо оперировать и слышать вокруг шипение змей, скажу тебе, – не слишком большое удовольствие. Ты считаешь, характер у меня жесткий, грубая я стала, прямая? А по-другому нельзя, Верочка. Пока будешь сантименты разводить, тебя съедят и не поперхнутся, подвинут и не вспомнят, что ты тут стояла. Только повод дай, в момент ухватятся и сразу воспользуются. Или ты считаешь, что у нас хирург, убивший собственное дитя, может быть запросто допущен к операциям?