Текст книги "История странной любви"

Автор книги: Лариса Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

9

Борис крепко спал и не слышал, как в двери повернулся ключ. Проснулся он под воздействием взгляда. Два раскосых Манюниных глаза смотрели на него пытливо и осуждающе.

– Машка!

Он сел на кровати, потер глаза и автоматически распахнул объятия.

Жена надула губки и резко встала, почти отпрыгнув от кровати.

– В раковине – немытая посуда, в ванной комнате на стиралке – грязные носки. А еще ты курил в спальне, и не вздумай отпираться! – перечислила она, негодуя.

– А еще – пыль на комоде, грязная обувь и, кстати, часы в коридоре по-прежнему без батарейки, – отрапортовал он. – И тебе привет.

Борис лег обратно в кровать и отвернулся.

– Борь, – Манюня сменила гнев на милость, – я вроде как вернулась…

– Я уже понял. Если тебя тошнит от курева, открой окно!

Борис сжимал под одеялом кулаки, на шее у него ходили желваки, а челюсть буквально сводило от желания заорать на жену и высказать ей все, о чем он передумал о ней за все время ее отсутствия.

– Пожалуй, пойду в ванную.

Манюня выкинула белый флаг, и Борису ничего не оставалось, как промолчать. Только теперь он уже не хвалил себя за сдержанность. Он чувствовал стойкое желание объясниться с женой, не беря в расчет бесконечные «я устала», «не сейчас» или «давай в другой раз».

Но из ванной уже доносился шум воды.

Борис встал с кровати, прошел в кухню. Как-то вяло подумал о том, что раньше он бы открыл холодильник и начал метать на стол все свои самые-пресамые вкусности в надежде на то, что Манюня если не попробует, то хотя бы оценит его порыв. А еще раньше он бы вытащил только бутылку шампанского и направился к жене в ванну, и забрался бы туда, и облил бы Манюню игристым, и начал бы жадно целовать. А сейчас он только так же жадно затянулся сигаретой и выдохнул дым прямо под потолок, хотя мог бы открыть окно. Разве трудно? Вовсе нет. Нетрудно, но сложно.

Манюня отмылась минут через двадцать. Скраб такой, пилинг сякой, тут потерли щеткой, там поскребли мочалкой, и обязательно по часовой стрелке, чтобы кровь приливала и циркулировала так, как необходимо спортсменке, и никак иначе.

– Не спишь? – удивилась Манюня, заглядывая на кухню и нарочито не замечая дыма.

– Не спится.

– А я так устала. Сейчас только доползу до кровати – и сразу отрублюсь. Все-таки перелет – штука утомительная. – Она изобразила руками нечто, призванное описать трудности перемещения самолетом, и повернулась, чтобы уйти.

– Маша, – окликнул Борис, – давай поговорим.

– О чем? – В ее голосе прозвучало неподдельное изумление.

«Лучше не придумаешь. Разговаривать нам не о чем, так зачем же жить вместе? Нет, все-таки пора, решительно пора расставить все точки над «i». У нее своя жизнь, совершенно отдельная от меня. Я все могу понять и принять: и увлеченность спортом, и приношение всего и вся в жертву на алтарь этой увлеченности. В конце концов, все можно перетерпеть: и частые разлуки, и отсутствие детей, и практически постоянную усталость, и отсутствие того, что превращает секс в праздник. Но равнодушие терпеть сложно. Если разговаривать не о чем, так о чем говорить?»

Борис сделал усилие и ответил, не скрывая раздражения:

– Например, о твоем внезапном возвращении. Кажется, утром ничто не предвещало…

– Обвиняешь меня в ревности и тупой подозрительности? – тут же ощетинилась Манюня, возвращаясь на порог кухни.

– Совсем нет. У тебя, по-моему, характер сдержанный, нордический, и внезапных приступов темперамента ждать не приходится.

Борис при всем желании не смог избежать ехидных, смешанных с сожалением, ноток в голосе.

– Ясно. – Манюня как-то сникла. Ее всегда прямая спина ссутулилась, плечи опустились, и вся она сгорбилась, будто какая-то неведомая сила сломала ее в одночасье.

– Меня отстранили, – почти прошептала она.

– Что? То есть как? – Борис, снедаемый собственными мыслями, не сразу понял, о чем она говорит. А когда осознал, обрадовался, что не стал рубить сплеча и не начал вещать о разводе. Хотя, возможно, именно сейчас это известие и вовсе не причинило бы ей боли. Это расстройство по сравнению с тем, что ее выкинули из сборной, – ничто, комариный укус рядом с укусом змеи. – Объясни! Утром же все было прекрасно!

– Что ты заладил: «Утром, утром…» А потом наступил день, и на тренировке я не справилась, хотя такое часто бывает, ты же знаешь. Тренировка тренировкой, а во время выступления открывается второе дыхание – и все получается. Да такое случалось миллион раз, и они это прекрасно знают, но сейчас решили не рисковать. Так и сказали: «Этот чемпионат очень важен для нас, рисковать не будем, поставим вместо Гордеевой Трубникову. А то, что эту малолетку на соревнованиях может нервяк скрутить, об этом никто не думает. Думают только о том, что, если мы не возьмем «золото», их попрут из тренеров, вот и боятся, просчитывают варианты. – Она замолчала на мгновение, а потом выпалила зло и хлестко: – Хоть бы просчитались!

И без паузы:

– У нас есть что-нибудь пожрать?

Маша открыла холодильник, достала кольцо краковской колбасы, один вид которой раньше мог испортить ей настроение, и, даже не почистив, откусила огромный кусок. Затем открыла банку колы, сделала несколько шумных, жадных глотков и спросила:

– А твои сказочные десерты у нас имеются?

– Да. Я… Да, конечно. Ты садись, – засуетился Борис, вскакивая. – Хочешь «Тирамису» или «Каприз итальянки»?

– И то, и другое.

Он молча поставил перед ней порции принесенных из ресторана сладостей. Так же молча и очень быстро Манюня уничтожила их без остатка.

– Вкусно, – призналась она, уронила голову на руки и громко, истошно заплакала.

Борис стоял рядом в растерянности. Он гладил жену по голове и повторял, подобно машине:

– Все будет хорошо, все будет хорошо.

Маша зло оттолкнула его руку и резко вскочила, заорав:

– Да что ты такое несешь? Неужели ты не понимаешь, что хорошо уже никогда и ни за что не будет?!

– Девочка моя, – Борис обнял жену и прижал к себе, – милая моя, ты успокойся. Я понимаю, тебе сейчас больно, кажется, что жизнь кончена, но поверь: в ней столько всего интересного, кроме плавания. В конце концов, если ты не можешь с ним расстаться, можно пойти на тренерскую работу или комментатором на телевидение. Тебя возьмут – ты же красавица!

Манюня шмыгала у него под мышкой, ее плечи ритмично вздрагивали.

– Ты не понимаешь, не понимаешь, не понимаешь! – как заведенная твердила она.

Борису было и жалко ее, и смешно. Ну что он – взрослый мужчина, переваливший за сороковник, мог не понимать в жизни такого, что понимала она – сопливая двадцатилетняя девчонка?

– Маш, давай я тебе сейчас успокоительного дам, и спать ляжем. Ты же хотела. Да и потом – может, ты зря переживаешь. Неизвестно, что покажет эта новенькая, а ты потренируешься, и за тобой еще на коленях приползут.

– Да кому я нужна?! Там таких новеньких – целый букет. Наглая молодая поросль, которая только и ждет удобного случая, чтобы занять твое место.

– Ну, значит, найдешь себе другое занятие.

Маша немного успокоилась и даже, кажется, перестала плакать. Во всяком случае, плечи ее уже не вздрагивали, а из голоса исчез надрыв. Но лицо свое она по-прежнему прятала на груди у мужа. В нее и прошептала горько:

– Думаешь, это легко? Вся моя жизнь – в спорте. Все положено только на эту карьеру. Я же ничего не умею, ничего не знаю!

«Надо же! А она вполне объективна», – отметил Борис и неожиданно для самого себя, предложил:

– А давай я тебя к себе возьму. Если Мишлен дадут, заведение из достойного превратится в фешенебельное: разве плохо работать в таком месте?

– Кем? – Манюня оторвалась от Бориса и подняла на него измученные глаза, в которых, однако, ясно просматривалась нескрываемая насмешка.

– Да кем угодно!

– Очень интересно! Готовить я не умею, пять тарелок сразу носить тоже не могу. Посудомойкой мне быть прикажешь?

– Посуду моет машина.

Борис сдержал обиду. Жене сейчас не до церемоний.

– Маш, можно распорядителем зала, можно администратором, можно выучиться и на бармена, и на сомелье. Было бы желание. А хочешь, я тебя директором ресторана сделаю?

Он уже забыл, что час назад твердо собирался разводиться. В его руках плакала слабая, несчастная женщина, и Борис, не раздумывая, машинально поступил так, как должен поступить настоящий мужчина: подставил плечо и бросился на подмогу. Если бы его первая жена умела проявлять хоть какую-то слабость, они, наверное, никогда бы не развелись. Но молодость, глупость, амбиции и, честно говоря, чудовищный характер (естественно, ее, ну не его же!) сделали свое дело. Теперь он в шаге от второго развода, а первая жена, скорее всего, командует полком солдат. Образно, конечно. В военной академии она не училась и даже не собиралась, но против призвания не попрешь, а в том, что стремление к власти было у нее в крови, сомневаться не приходилось.

– Борька, ты чудак-человек, – подначивала она его, – я бы с твоим талантом так развернулась, и уже давно!

– Ну как, как бы ты развернулась? – смеялся он, представляя, каким образом станет разворачиваться в бизнесе студентка пединститута.

– Да я бы из банков не вылезала! Я бы каждый день ходила и кормила твоими пирожными весь персонал до тех пор, пока они не допустили бы меня до тела главного банкира. Ну что они, банкиры, – не люди, что ли?

– Люди, конечно.

– Вот и я о том же. А еще они – люди, умеющие и желающие зарабатывать. А на твоем таланте грех не заработать.

– Так я и зарабатываю.

– Горбатишься на чужого дядю.

Она поджимала губы, а он чувствовал, как разрастается в нем гигантским вьюном комплекс неполноценности.

Теперь он знал: она была права. Просто слишком несдержанна, слишком прямолинейна и требовательна. Не было в ней пресловутой женской хитрости, которая многим помогает вертеть своим супругом так, что он этого даже не замечает и всегда считает себя единственным полноправным хозяином положения.

Тогда его бесили ее импульсивность и желание получить все и сразу.

– Давай подождем, – говорил он. – В таких делах нельзя торопиться.

– Не поторопишься, тебя обгонят другие. Чем дальше, тем больше денег понадобится. Да и конкуренция вырастет! Это сейчас не так много хороших ресторанов. А лет через двадцать их будет – хоть пруд пруди.

– Хороший ресторан без хорошего повара – ничто. Мои умения только выиграют от времени.

– Боренька, себя, конечно, надо любить, но не стоит увлекаться нарциссизмом. Если здесь не будет хватать отменных шефов, их выпишут из-за границы.

– Смеешься? – Он тогда действительно покатился со смеху. Делать кому-то нечего – приглашать на работу иностранного повара!..

И что же? Снова она попала в десятку. Теперь в каждом втором известном московском заведении шеф – иностранец. Это и модно, и престижно, и оправданно. Варит же в «Ла Винье» пасту итальянец, в конце концов. Японец лепит самые правильные суши, узбек делает самый вкусный плов, а испанец протирает самый насыщенный гаспаччо, и конкурировать с ними сложно. Она была права – и этой своей правотой могла довести до исступления кого угодно.

Вот и Бориса довела. Интересно, жизнь научила ее терпению и сдержанности? Или ее девиз по-прежнему: «Что хочу, то и ворочу». И какого черта, утешая вторую жену, Борис сейчас думает о первой? Может быть, потому, что Маша смотрит на него круглыми глазами, в которых буквально плещется страх, и спрашивает дрожащим голосом:

– Директором? Да какой из меня директор? Ты просто издеваешься, нашел время!

Она вывернулась из его объятий и громко хлопнула дверью ванной. Оттуда послышались шум воды и гул новой порции рыданий.

Вот так вот. Неугодны его предложения.

А первая бы от них не отказалась. Да она бы сама и предложила, сама бы себя директором и назначила. А заодно и бухгалтером, и распорядителем зала. Подумаешь, образование непрофильное! Кого это когда останавливало в достижении цели? И с тарелками, кстати, если понадобилось бы, она побегать не побрезговала бы, да и посуду помыла бы. Корона с головы не упала б. Она и поваром могла бы стать, и барменом, и сомелье. Когда на работу к Борису приходила, все время около ребят вертелась и допытывалась: «А этот коктейль как готовить? А какие пропорции? А чем бургундское отличается от бордо? А что, риоха действительно самое вкусное из испанских? А почему чилийские такие терпкие?» И так далее, и так далее до тех пор, пока Бориса не умоляли открытым текстом:

– Забери свой трактор!

И он забирал. И они шли домой – молодые, счастливые, влюбленные. А дома продолжался спектакль:

– А сколько времени ты лук обжариваешь? А зачем вымачивать имбирь? А гвоздику добавлять до моркови или после?..

И он отвечал. Когда коротко, когда обстоятельно, но всегда очень гордо, чувствуя себя при этом человеком, талант и ум которого по-настоящему восхищают женщину. И при всем при этом он посчитал, что ее недостатки перекрывают достоинства. И что получил взамен? Манюню, которой нет никакого дела до его ресторана, до его проблем, до его души, до его таланта.

– Маш, хватит плакать. Завтра просто поедешь со мной. Возможно, тебя что-то заинтересует. Вдруг ты захочешь сменить сферу деятельности. Пусть даже на время, чтобы отвлечься. Я сделаю так, как ты решишь, ладно?

– Ладно. – Жена кивнула и отстранилась, понуро побрела в спальню.

Борис выкурил в окно еще одну сигарету, долго смотрел в пасмурное осеннее небо, в котором нельзя было увидеть ровным счетом ничего. Но он смотрел, и смотрел внимательным взглядом, с пытливым выражением лица человека, который силится разгадать неразрешимый ребус.

Затем он вымыл посуду, долго маленькими глотками пил воду, бессознательно оттягивая момент, когда все-таки придется переступить порог спальни, и снова что-то говорить, и как-то успокаивать, и трогать, и прикасаться, и врать, врать, врать – прежде всего самому себе.

Боялся он зря. Жена безмятежно спала. Дыхание ее было ровным и тихим, таким спокойным, что было сложно представить, будто недавно эта девушка надрывалась в истерике.

Молодость – недолгое время, которое позволяет душевным мукам, бессонным ночам и тяжелым нагрузкам никак не отражаться на внешности…

Борис осторожно прилег рядом, стараясь не касаться жены, чтобы не потревожить ее спасительного сна. Сам он промучился еще пару часов, пока наконец дрема не одержала победу над всеми его волнениями.

Утром, едва проснувшись, он спросил жену:

– Поедем в ресторан?

Манюня скривилась, отвернулась и проворчала:

– Езжай один. Мне что-то не хочется. – Она укрылась одеялом с головой и так и не встала с постели, пока Борис не ушел из дома.

Он ехал на работу и уговаривал себя: «Человеку плохо. У него депрессия. Он хочет побыть один. Конечно, нужно вытягивать, но, наверное, нужно время. Надо подождать, Боря, просто подождать. Она переболеет, переживет. Конечно, ты хочешь помочь, но возможно ли это сделать против ее воли? Она же спортсменка. Спортсмены – они не любят демонстрировать свои слабости. Может, ей нужен психолог? Надо спросить у Ирки. К ней пол-Москвы в салон ходит. Наверняка и психолог найдется. Хотя нет. Без Манюниного согласия такие вопросы задавать нельзя. Узнает – рассвирепеет. Может, она вообще не желает пока распространяться о своей беде». Эх, если бы Борису в наследство от первой жены достался не только секретный ингредиент пирожных, но и остальные секреты, он бы смог помочь Манюне лучше любого психолога, но всех тайн ему, увы, не доверили.

– Кухня – твое дело, – говорила первая жена. – А все остальное – нет.

– Ты что, Копперфилд? – Борис не терял надежды расколоть этот крепкий орешек. – Даже он, между прочим, раскрывает секреты многих своих фокусов. И никто его, заметь, от этого не считает менее талантливым.

– То фокусы, понимаешь? Либо волшебство, либо ловкость рук, а тут – совсем другое. С травами не каждый договориться сумеет.

– Что за ерунда?! – возмущался Борис. – Строит из себя важную пигалицу, а всего-то студентка пединститута. Тоже мне, великий целитель!

– Это не ерунда! – серьезно отвечала она. – Поговоришь с травой не так, и она вместо радости тебе горе накличет.

– Слушай, ну ты же современный человек, а несешь ахинею. Я же не заговариваю приправы, когда их в тесто добавляю.

– А за тебя это руки делают. И еще – мысли. Ты же хочешь, чтобы еда получалась вкусной, а попросишь другого – другое и получишь.

– Чушь!

– Не веришь – проверь.

И он проверил.

Тем же вечером, смешав все ингредиенты для домашнего пирога в ресторане обычным образом, он, добавляя тот самый, секретный, сказал: «Ну и гадость, должно быть, получится».

Она самая и получилась.

Пирог был скормлен собакам, а Борис лишен премии. Но взамен денег он приобрел кое-что поважнее – доверие к жене. Теперь он не смеялся, когда она принималась пичкать его, простуженного, какими-то отварами странного цвета и запаха. Не сопротивлялся, если она предлагала приложить к потянутой мышце пояс с завернутыми внутрь кореньями. И даже всерьез задумывался: не превратить ли ее знания и умения в прибыльный бизнес?

Однажды даже рискнул предложить ей это, но она, всегда решительная и открытая всему новому, и даже рискованному, восприняла его инициативу в штыки:

– Ни за что! – Глаза ее гневно сверкали, губы сомкнулись в тугую, непримиримую линию.

– Но почему?

– Потому что нельзя этим зарабатывать деньги.

– Но ведь у тебя – дар. Ты же не будешь никого обманывать, почему же нельзя?

– Потому что бабушка говорила: «Дар, Вика, человеку для того дается, чтобы им распорядиться грамотно. Дар дарят, а не разбазаривают, и уж тем более не продают!» А ты хочешь, чтобы я продавала.

– Так ты тоже хочешь, чтобы я свой дар повыгоднее продал: работу сменил, кредит взял, ресторан открыл.

– У тебя, Боренька, не дар, а талант, а это абсолютно разные вещи.

– Я не понимаю.

– И не надо. Главное, я понимаю: что делать можно, а что нельзя.

– Но ты же сама разрешила мне добавлять в тесто свои хитрости, чтобы пирожные были вкуснее.

– Ну и что? Цена ведь на десерты от этого не изменилась?

– Нет.

– Ну вот. Значит, ты людям подарил этот вкус, а не продал. Все в порядке.

– А что, если бы ты захотела на этом заработать, ничего бы не получилось?

– Получилось бы. Но зарабатывать этим подло, а я подлостей делать не собираюсь.

– Куча народу этим зарабатывает. И знаешь, сколько среди них не настоящих целителей, а шарлатанов?!

– Не знаю и знать не хочу. Я бабушке обещала.

– Знаешь, ты кто?

– Кто?

– Пионерка, вот кто. «Так завещал великий Ленин» и тому подобное. Тебе что, ни разу не приходилось отступать от бабкиных заветов и использовать свои травки людям во зло?

Вика резко помрачнела и даже вздрогнула. Ее хорошенький, гладкий лоб «прострелила» внезапная злая морщина. Она ответила тихо и спокойно:

– Приходилось. Один раз. Но, поверь, это не было подлостью. И мы закрыли тему, ладно?

В ее голосе было столько грусти и отчаяния, что он поспешил согласиться, уточнив только:

– Но ты ведь мне когда-нибудь расскажешь?

– Когда-нибудь, – пообещала она, и морщинка разгладилась.

Жаль, что они развелись до наступления этого «когда-нибудь».

Сейчас Борис понимал, что во многом был виноват перед Викой. Он был молод и слишком эгоистичен, не захотел понять и разобраться в ситуации. Она пыталась объяснить, но он и слушать не стал. Обида затмила разум. Сейчас он, конечно, не стал бы рубить сплеча. Но кто бы стал его теперь слушать? К тому же, когда все произошло, он был порядком утомлен ее кипучей энергией, требованиями, планами и умениями, потому и не стал бороться, предпочел воспользоваться ситуацией, чтобы расстаться. Решил, что без нее будет лучше.

Сегодня он то же самое думает о Манюне. А вдруг опять ошибается? А если да, то как потом простить себе эти поспешность и недальновидность? Наверное, поэтому и не стоит спешить. Надо подождать, еще раз все взвесить, еще тысячу раз подумать. Да и не время сейчас оставлять жену. У нее и так полный раздрай. Борис же не какой-нибудь там, он все понимает. А его не поймет никто, если он сейчас оставит Машу. Теща проклянет, мама сляжет с сердечным приступом, отец станет красноречиво вздыхать и качать головой, даже Родненький не преминет объявить друга старым идиотом. А Ирка вообще обидится и скажет, что больше никогда его ни с кем знакомить не станет.

Вот, пожалуй, ради этого последнего развестись и стоило бы.

А то если вспомнить, с каким энтузиазмом и частотой она поставляла ему невест до знакомства с Машей, то хочется либо незамедлительно оказаться на необитаемом острове, либо даже приписать себе нетрадиционную ориентацию, только бы избавиться от общения с потоком жеманных хищниц, у которых на лбу написано: «Женись на мне!» Он и на Манюне-то женился прежде всего потому, что она выпадала из этого ряда. Синхронное плавание интересовало ее на порядок больше кошелька будущего мужа. И Борис купился, решил, что она любит его, а не его достаток. А она любила синхронное плавание. Точка без запятых. Ну, что ж, на смену старой любви, случается, приходит новая. И возможно, вместо плавания жена все-таки выберет семью…

Работа, как обычно, отвлекла его от самокопания. Три часа он провел у плиты, колдуя над блюдами, которые можно приготовить впрок. К обеду ресторан заполнился посетителями. Конечно, в это время в основном заказывали пиццу, быструю пасту карбонара или масло с чесноком, но все же количество клиентов оправдывало отказ Бориса от ввода в меню пресловутого бизнес-ланча и наводнивших Москву суши. Оба начальника смен с ним спорили по этому поводу. Утверждали, что народ переметнется в соседние забегаловки, где предлагают японскую кухню и низкие цены, но Борис оставался непреклонным:

– То-то и оно, что там – забегаловки, а у нас – высококлассный ресторан.

Он не прогадал.

Люди думают не только о кошельке, но и о желудке, а этот орган как никакой другой способен успокоить расшатавшиеся нервы. Чем плохо – заесть раздражение от ссоры с тупым начальником кусочком великолепного трюфеля? Или наградить себя за удачный и, главное, вовремя сданный отчет порцией домашнего итальянского мороженого? Завсегдатаи «Ла Виньи» не жалели денег на удовольствия и не отказывали себе в чашечке ароматного эспрессо после только что съеденной божественной пиццы.

Пиццу мастерски крутил Петя Цыганков – шустрый молодой парень, влюбленный в Италию и во все, что с ней связано. Выкручивать и подкидывать тонюсенькое тесто так, чтобы оно не порвалось и не растянулось, он научился в простенькой пиццерии в Римини, откуда Борис его и вывез в два дня, пообещав деньги и славу. Обещание сдержал: деньгами не обидел, а слава о пицце в «Ла Винье» давно гремела на всю Москву. Теперь Борис опасался, что и Петя вскоре сдержит свое обещание.

– Накоплю деньжат и снова рвану в Италию, – сказал тот Борису, покидая Римини.

– Зачем? – Борис искренне недоумевал. Денег в Москве можно заработать больше, жизнь на курорте скучновата для молодого человека. Что он забыл в этой Италии? Объяснение было лаконичным:

– Хочу жениться на итальянке. Любовь, страсть, волосы черные, очи жгучие.

– Таких и тут навалом, – не понял Борис.

– Но они не итальянки.

Аргумент железный.

Ирочка Родина давно уже получила задание немедленно отправить к Борису молоденькую итальянку, если таковая появится на горизонте. Но это оказался как раз тот случай, когда даже Ирочка оказалась бессильна. Итальянки предпочитали ухаживать за волосами в Италии, в московские салоны заглядывали нечасто. Ирочкина студия находилась далеко от итальянского посольства, так что ждать, что желанная встреча случится не сегодня завтра, не приходилось. Петя мог уехать в любой момент, и Борис постоянно мысленно готовил себя к тому, что рано или поздно это случится.

– Чему быть, того не миновать, – ответил он своим размышлениям в очередной раз и тут же услышал:

– Вы о чем, Борис Антонович? – Тонкий круг теста обвис на пальцах Пети.

– Я? – Борис задумчиво посмотрел на подчиненного. – Да, собственно, обо всем.

День вертелся обычной каруселью.

Отправить скатерти в прачечную, выразить почтение поставщикам, провести пару собеседований (подходящий кандидат для приготовления блюд из рыбы так и не нашелся), попытаться вникнуть в бухгалтерию – смотреть с умным видом в документы и благодушно кивать или расстроенно качать головой, в зависимости от того, какие цифры озвучивает бухгалтер Раиса Николаевна. Отчеты вкупе с налогами давались Борису с трудом. Именно их он и боялся, постоянно откладывая открытие собственного ресторана. Когда-то рискнул поделиться своими страхами с Викой. А она…

Нет, на смех, конечно, не подняла, но искренне удивилась. Спросила изумленно:

– А чего тут бояться?

– Так я же ничего в этом не понимаю!

– Ну и что? Человек с мозгами во всем может разобраться.

– Ты так спокойно об этом говоришь! Неужели сама ничего не боишься?

Она тихонько засмеялась, обняла его, зашептала в ухо:

– Я, Боренька, много чего боюсь. Но вот новых знаний – нисколечко! Если захочешь, я даже за тебя смогу разобраться во всех этих циферках. Буду твоим бухгалтером.

Он тогда почему-то обиделся. Молодой был, дурной. Неприятно стало, что она такая бедовая, а он на ее фоне – трус. Разомкнул ее руки, отстранился, пробурчал:

– Сам как-нибудь…

А она и не стала настаивать, сказала только:

– Сам – так сам. У тебя получится.

И у него получилось.

Конечно, отчетность не была его коньком, но все же некоторое представление Борис, как любой грамотный руководитель, о налоговом законодательстве имел и уделял (хоть и с неохотой) должное внимание бухгалтерии. После общения с Раисой Николаевной он, как правило, чувствовал себя абсолютно опустошенным. Ему казалось, что все окружающие видят, как его волосы буквально дымятся, как дергаются губы и как криво висит галстук, узел которого он по привычке теребил, когда находился в некомфортной для себя обстановке.

Сегодня, к счастью, Борис был без галстука. Голубой пуловер с большой белой вставкой эффектно сидел на его еще неплохой фигуре, модные джинсы обтягивали все, что нужно обтягивать, лицо украшала дорогая оправа очков. Волосы (без каких-либо следов пожара в голове) лежали в безукоризненной салонной стрижке, а губы не дергались и не шептали проклятия – разговор с бухгалтером вышел коротким и безобидным. Именно поэтому молоденькая официантка Наташа и рискнула обратиться к начальнику. В противном случае она бы, конечно, не подошла. Позвала бы менеджера зала, но он, как назло, куда-то запропастился, или вызвала бы начальника смены. Она как раз и направлялась на кухню, чтобы это сделать, но столкнулась с директором, который, находясь в благодушном настроении, ей улыбнулся, а у Наташи как-то само собой вырвалось:

– Там… – она махнула рукой в сторону залов, – там вас спрашивают.

«Экспертов вчера не было, они пришли сегодня, и все пойдет прахом», – у Бориса внутри все похолодело, он еле разжал губы, чтобы спросить:

– Кто?

Наташа недовольно передернула плечами, выражая свое отношение к требовавшей Бориса персоне, и доложила:

– Какая-то дама.

– Дама? – Борис оживился.

«Слава богу, не эксперты! А кто? Ой, так это, наверное, Машка приехала. Наташа новенькая – Манюню никогда не видела».

– Ну да. Она тут еще вчера вас требовала.

Борис смутно припомнил разговор с Костей. Кажется, речь шла о десертах. Придется пойти, объяснить этой шпионке, что он – владелец бизнеса и не собирается раскрывать своих секретов конкурентам.

– Пойдем, – сказал он Наташе и решительно направился вслед за девушкой.

У входа в античный зал официантка остановилась и, прежде чем выпорхнуть из-за тяжелой золотистой шторы, отделяющей это помещение от других, пояснила начальнику:

– Она за двадцатым столиком.

Он коротко кивнул, Наташа открыла штору, проскальзывая в щель. Этой щели Борису оказалось достаточно. В зал он не вышел. Застыл, как юнец у замочной скважины, приникнув глазом к малюсенькому зазору в занавесе.

Не может быть! Это невозможно, невероятно!

Хотя – что же тут невозможного? Всегда есть вероятность встретить того, кто живет с тобой в одном городе. Особенно если ты хочешь его встретить. Или наоборот – не хочешь?

Но если нет, то почему так заколотилось сердце и откуда эта неожиданная испарина на висках и ладонях?!

От неожиданности? От страха? От смущения? Или от того, что вдруг осознал, как сильно хотел этой встречи, как надеялся на нее? И это понимание теперь и волнует, и пугает, и даже… даже радует его, черт побери!

– Жив, курилка! – пробормотал Борис, стоя за шторой и рассматривая женщину за двадцатым столиком.

Это была она.

Нет, не постаревшая – но повзрослевшая. Из образа исчезла юношеская небрежность. Каждая деталь туалета была тщательно продумана. Кремовая шелковая блуза заправлена в юбку-карандаш на два тона темнее. Ноги украшали замшевые сапоги того же оттенка, что и юбка. На вороте блузы блестела какая-то брошь, в ушах, насколько он мог увидеть с такого расстояния, посверкивали небольшие серьги. Волосы не раскиданы по плечам, а лежат на них так, будто каждый локон знает отдельное, отведенное лично ему место.

Женщина курила, отвернувшись к окну.

Борис почувствовал угрызения совести. Это он, идиот, пристрастил ее к этой дурацкой привычке. «Ну, ничего, – пронеслось в голове, – теперь вместе бросим». Мысль была неожиданной. Самым удивительным в ней было слово «вместе». Когда он думал о бывшей жене, ему никогда и в голову не приходило, что они могут начать все сначала. Да и, честно говоря, никакому здравомыслящему человеку, который знал, чем все закончилось, и не могло прийти. Но надо же – вот увидел ее, и вдруг промелькнуло. Такая смелая мысль! К чему? Откуда?

Ведь он стоит за занавеской, как школьник, и чувствует, как трясутся поджилки, и не решается выйти из своего укрытия…

С другой стороны зала на пороге возник Солоницын. Едва завидев его, женщина за столиком затушила сигарету и призывно подняла руку. Солоницын поспешил к гостье. Она говорила достаточно громко:

– Послушайте, любезный, я прихожу сюда уже второй день подряд, трачу свое время на поиски человека, который даже не потрудился мне перезвонить. Или вы не передали визитку?

Солоницын говорил чуть тише, но слова все-таки долетали до Бориса: Вадим заслонил своей спиной штору так, что Борис рискнул немного увеличить щель:

– Я передал, как вы просили, но я же не могу заставить человека позвонить.

– Если бы вы могли понять, я бы вам объяснила, что заставить можно кого угодно сделать что угодно.

Борис еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Она нисколько не изменилась. Такая же самоуверенная, амбициозная и несдержанная. Стерва, в общем, как сказали бы многие. Но зачем называть женщину стервой только из-за того, что она прекрасно выглядит, говорит, что думает, и при этом нисколько не заблуждается в своих высказываниях?! Кто, как не она, заставил-таки Бориса открыть ресторан?