Текст книги "И все-таки это судьба (сборник)"

Автор книги: Лариса Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– У тебя такая душа! – восклицала она, глядя на внучку, и добавляла, разводя руками: – Не понимаю!

Не понимала она мужчин, которые проходили мимо, даже не пытаясь познакомиться. Не понимала и Дину, которой эти знакомства казались ненужными.

– У нас все было просто, – говорила бабушка. – И у нас с дедом, и у твоих родителей. Встретились, влюбились, поженились. Сразу как-то друг к другу приладились, из одного теста были испечены. Неужели интеллигент весь повывелся, а, Динуля? Ведь в приличном месте работаешь. И умная, и образованная, и добрая. Куда только мужчины смотрят?

Дина тоже удивлялась. Удивлялась долго и искренне. Просто считала, что не судьба, что еще не встретила, не нашла, не разглядела. Но чем дальше продолжалась жизнь, чем больше вращалась Дина в обществе, тем яснее понимала:

– На внешность они смотрят, бабуль.

– Вот еще! – сразу хмурилась та. – С лица воду не пить. Вон мать красавица была. А толку? И потом, ты что, урод какой?

Уродом Дина, конечно, не была, но и красавицей ее никак нельзя было назвать. А теперь еще и фигура поплывшая, и седина в волосах, и взгляд потухший. Какому мужчине такое понравится? Разве что сказочному. Хотя и ему навряд ли. Принцы из сказок сплошь все влюблялись в красавиц. Что-то нигде не написано: «Она была дурнушкой, но он любил ее всем сердцем». Вот девушки чудовищ любили, а чтобы наоборот… Дина не чудовище, но полюбить ее с первого взгляда нельзя. Можно только как в фильме «Влюблен по собственному желанию». Да и там ведь героиня не просто бьет интеллектом, она и худеть начинает, и хвостик свой распускает дурацкий, и реснички подкрашивает.

– Ба, – вопросы понимания Дина решает оставить без комментариев, – а у тебя есть хна?

– Чего?

– Ну, эта штука для волос красящая.

– И отродясь не было. – Бабушка задирает нос и выпячивает грудь вперед. – Я тебе сто раз говорила, что благородную седину скрывать нечего.

Дина разглядывает бабушку. У той даже к восьмидесяти годам сохранились и стать, и воля, и следы былой красоты. Бабушка не красит ногтей, губ, и волос, но от всего ее облика веет гордостью и каким-то врожденным стилем. А вот Дине этого, увы, не передалось. Нет в ней ни уверенности, ни умения себя подать. И седина у нее не благородная, а крысиная.

– Бабуль, это не тебе, а мне надо покраситься.

– Тебе что? – Бабушка смотрит на внучку удивленной молчаливой рыбой, беспомощно открывая и закрывая рот.

– Да, надо. И не стоит сейчас говорить о красоте души. Давай вспомним Чехова. «В человеке все должно быть прекрасно…» Или Пушкина. Как там? «Быть можно дельным человеком…»

– Дина! – Бабушка придает голосу особую торжественность. Она встает из-за стола, опираясь на трость, и теперь нависает над внучкой мощной скалой. Бабушка тоже отнюдь не худенькая и, поднявшись, заполняет собой все пространство маленькой кухни. – Либо ты все, все мне рассказываешь, либо я тебе не помощник.

– Ладно, – сдается Дина. – Я кое с кем познакомилась, и послезавтра будет что-то вроде свидания.

– Свидание? – радостный всплеск рук. Бабушка почти плюхается назад на стул и, даже не заметив, как он скрипнул и пошатнулся, радостно ждет продолжения.

– Ну, не совсем. Просто мы снова увидимся, и мне бы хотелось хорошо выглядеть.

– Возьми мою шаль. Ту, павловопосадскую. Повяжешь на пальто – будешь нарядно смотреться.

– Мне бы покраситься. – Дине кажется, что она не говорит, а блеет.

– Еще небось и рожу намазать хочешь? – Дина вздрагивает. Услышать от интеллигентнейшей бабушки ругательство можно только в двух случаях. Либо она доведена до крайней степени злости (это и случалось-то за всю жизнь раза три), либо пребывает в эйфории, с которой не может совладать. В мечтах бабушка наверняка уже выдает Дину замуж и нянчится с правнуками. Логично. В кого же тогда Дина со своей манерой улетать из реальности в дальние дали собственных грез? Но бабушка не собирается довольствоваться мечтами, она готова на все, чтобы воплотить их в жизнь. Пусть даже для этого придется поступиться своими контркосметическими принципами. – Ладно, чего не сделаешь ради твоего счастья. Есть тут у меня телефончик. Думала, и не сгодится никогда. Пару месяцев назад, представляешь, с Лидией Антоновной из соседнего подъезда разговорились (на лавочке вместе сидели). То да се. Про погоду, про болячки, про политику, конечно. И таким, знаешь, она приятным собеседником оказалась. Вот чувствую, мой человек. Слышно по речи: умная, образованная, спокойная. И, представляешь, троих детей воспитала. Муж уже двадцать лет назад умер, но дети ее не забывают. И внуки навещают. Я, правда, чаще других только одного вижу. Симпатичный, лет тридцати пяти. Постоянно в джинсиках бегает, и волосы ежиком, но я же понимаю, нынче мода такая. Я вот и спросила:

– Чем ваши дети, внуки занимаются, Лидия Антоновна?

Очевидно ведь, что у такого человека должен быть полный порядок. Так и оказалось. Дочери преподают в художественном училище, обе в свое время Строгановку закончили, а сын – архитектор. Да и внуки не подкачали. Младший на врача учится, средняя книги пишет.

– Писательница?!

– Да нет, историк. Учебники вот выпускает.

– А к вам, наверное, старший чаще других забегает? – спрашиваю.

– Да, – отвечает, – любимец мой, Антошенька. Самый рукастый, самый головастый из всех.

– И чем же он занимается? – Ну, думаю, не иначе как ученый или тоже архитектор, по стопам отца пошел. А она смеется.

– Архитектор, – говорит, – архитектор. Только он лица с прическами конструирует.

– Лица?! – удивляюсь. – Пластический хирург, что ли? При чем же тут прически?

А она смеется, руками машет:

– Что вы?! Какой хирург?! Стилист он у нас.

Бабушка всплескивает руками и повторяет, продолжая удивляться:

– Нет, ну ты представляешь, стилист! Я, конечно, не какая-нибудь там совсем не образованная. Понимаю, что теперь так парикмахеров называют. Но не обижать же человека, не говорить ведь в лицо: «Да, что-то старшенький у вас подкачал». А она, ты только подумай, знай себе улыбается. Еще и листочек вынула. «Сейчас, – говорит, – я вам его телефон напишу. Скажете, что от меня – он не откажет. А просто так, с улицы, к нему попасть сложно, очередь. Да и клиенты все непростые». Нет, Динуль, может, я чего не понимаю, но где это слыхано, чтобы к парикмахеру по знакомству попадали? В мое время пришел в парикмахерскую, отсидел свое – получил желаемое. А тут звонки какие-то, запись.

– Говорят, хороший парикмахер – большое дело. – Дина чувствует, как кожа по всему телу становится гусиной. Она волнуется, как перед экзаменом. Дожила на старости лет до визита к парикмахеру. Вот ведь событие. Она боится выдать свое состояние. А ну как бабушка передумает. Но та тоже загорелась идеей.

– Вот и проверим. – Бабушка почти выбегает в коридор, забывая опираться на трость и подтаскивать волоком больную ногу. Видно, даже разговоры о новой прическе настолько воодушевляют женщин, что они мгновенно забывают и о возрасте, и о хворях. – И куда я задевала этот листочек? – слышится ее ворчание из глубины квартиры. Дина, как маленькая, скрещивает пальцы на удачу. Работает. Бабушка быстро возвращается, сжимая в руке заветную бумажку. – Звоним?

Дина медленно кивает, хотя на самом деле ей хочется кричать: «Ну конечно! Звони быстрее! А вдруг он занят и не придет? Что тогда? Я пропала! Ну, звони же, звони!» Она очень хочет выхватить у бабушки листок и телефонную трубку. Но воспитанные девушки так себя не ведут. Сидят, сложив руки на коленях, и терпеливо ждут своей участи.

Дождалась. Послезавтра в восемь он приедет. Послезавтра гадкий утенок превратится в лебедя. Послезавтра Белоснежка проснется. Послезавтра у грустной сказки случится счастливый финал. Господи, какие глупости связывать будущее с прической и макияжем! Разве этому ее учили? Разве, накрасившись, она станет лучше играть или в разы поумнеет? Конечно нет. Ни чуточки не поумнеет и из школы своей не попадет на сцены концертных залов, но все-таки, оказывается, скучная, пресная жизнь станет слаще. Уже неплохо. Только бы дожить до послезавтра, перед которым притаилось еще такое длинное и ничего не обещающее завтра.

Пятницу Дина провела как сомнамбула. Все делала механически и постоянно смотрела на часы, будто могла силой взгляда заставить стрелки бежать быстрее. Ночь, конечно, провалялась без сна. Ругала себя на чем свет стоит. Надо спать. Спать. И, как обычно в такие моменты, сон даже не думал приходить. Не помогали ни овцы, ни столицы, ни даже кантаты Баха. На столицах она, конечно, включала компьютер, чтобы проверить Кению и Замбию. Постоянно путала Найроби и Лусаку: какой город где? На Бахе и вовсе сдалась. Надела наушники, поставила музыку. Начинаешь считать кантаты, а потом не можешь устоять, чтобы не послушать любимые моменты. К началу седьмого часа утра провалилась в сладкую негу – такую странную в сочетании с мощной музыкой Баха. Естественно, будильник не услышала. Иоганн Себастьян звучит ярче любой электронной записи. Проснулась от какого-то внутреннего толчка без десяти восемь. Едва успела вскочить и метнуться в ванную – звонок. Пришлось так и открыть немытой, нечесаной, неприбранной, в затрапезном халате с этими ужасными заячьими ушами.

– Вы Дина? – Мужчина на пороге ее квартиры смотрелся нелепо, но очень стильно. Сложно было поверить, что этот молодой человек с обложки модного журнала зашел сюда по приглашению, а не по ошибке. Узкие брюки в бежево-коричневую клетку, что идут только очень стройным людям, сидели на нем идеально. Бежевый свитер был, конечно, в тон брюкам. Сверху комплект прикрывало накинутое на совсем не субтильные, вопреки представлениям, плечи коричневое пальто и небрежно наброшенный на шею клетчатый шарф. На голове бежевое кепи из вельвета. На ногах коричневые кеды с какими-то цветными, явно дизайнерскими вставками. В руках специальный кейс, где спрятан секрет Дининого светлого будущего. На лице приветливая улыбка и ни тени пренебрежения к розовому полноватому зайцу, замершему в испуге напротив.

Заяц кивает, соглашаясь. Он и есть Дина. Пищит каким-то тоненьким, не своим голосом:

– Вы проходите на кухню. Я сейчас, буквально несколько минут. Кофе будете?

– Не откажусь. – Он уже снял головной убор. Волосы у него красивые и ухоженные. Действительно, торчат ежиком, но заметно, что ежик тщательно продуманный. Дине становится спокойнее. Раз он так хорошо выглядит, может, сумеет и из нее сотворить что-нибудь приличное. – И где у вас кухня?

– Ой, только вы не могли бы потише говорить? – Голос у него зычный, басовитый, глубокий. Интересно, он умеет петь? Ему бы пошло. – Бабушка спит. А она у меня сова. Если разбудить рано – будет плохо себя чувствовать.

– Ладно. – Он переходит на шепот. – Будем мышками. – И смешно на цыпочках крадется на кухню. Дина смотрит ему вслед и улыбается. Он непосредственен, как ребенок. А она привыкла иметь дело с детьми.

Дина переодевается чуть дольше необходимого. Из двух видов домашней одежды (кроме дурацкого зайца) никак не может ни на одном остановиться. То влезает в темное трикотажное платье, уже порядком растянутое, зато скрывающее ненужные складки и неровности фигуры. То облачается в спортивный костюм, который не утягивает, а обтягивает, но смотрится более новым и хоть немного модным. Наконец, сказав себе, что это всего лишь парикмахер, появляется на кухне в своем растянутом платье, чувствуя себя так, будто появилась на публике обнаженной. Но смущение тут же проходит. На столе ее ожидает такой завтрак, который не сооружала даже бабушка.

– Я тут у вас немного похозяйничал, не возражаете? – шепчет Антон, одежда которого теперь смешно прикрыта цветастым бабушкиным передником.

На двух тарелках красиво выложена яичница. Желтки целехонькие, ровные. Рядом с желтым цветом привлекательно сияют красными бочками дольки нарезанных помидоров, а по каемке ярко-зелеными улыбками смеются веточки укропа. В центре стола обычный набор: сыр, колбаса, хлеб, масло. А еще два вида джема, сметана, вазочка с орехами и блюдо с маленькими, явно горячими оладьями. На плите манящим обжигающим запахом дымится турка с готовым кофе.

– Как? Как вы…

– За двадцать минут, как говорит моя бабушка, можно и «Наполеон» испечь.

– Я бы и оладьи не сумела, – признается Дина, бросая взгляд на часы. Ну надо же! Действительно, двадцать минут собиралась. Так и на субботник опоздать можно. – Простите, я что-то закопалась…

– Ой, и не стоит извиняться. Женщина не должна спешить.

– Вы считаете?

– Не я. Поспешишь – людей насмешишь. Народная мудрость.

– Я кажусь вам смешной?

– Теперь уже нет. – Он хитро улыбается.

Намек на зайца – понимает Дина и улыбается в ответ. Надо же, ей бы смутиться, а у нее рот до ушей. И откуда такая легкость в общении с незнакомцем? Наверное, это потому, что Дине не хочется ему понравиться. Вот в четверг жуть как сложно было. Каждое слово с трудом давалось. И это волнение, непривычная дрожь – одно расстройство. А тут сплошное удовольствие. Вкусный завтрак в приятной компании и ничего личного. Нет, конечно, немного не по себе. Все ждешь, когда же он спросит, почему, собственно, Дина так выглядит. А как «так»? Нормально она выглядит. Не хуже многих, между прочим. Ей всегда так казалось. Ну, во всяком случае, до вчерашнего дня уж точно. И прическа всегда была сносная. Волосы аккуратно собраны либо в хвост, либо в пучок. А на Новый год или в консерваторию она даже две пряди по бокам распускала (кстати, тщательно выбирала не седые) и щипцами бабулиными завивала. Очень, между прочим, симпатичные кудельки получались. Сейчас, конечно, ничего симпатичного у нее на голове нет. Но даже расписные красавицы не встают с постели с безупречной укладкой. Да и потом, он, кажется, и не думает обращать внимание на ее внешний вид. Сидит, уплетает оладушки. Дина и сама уже штук пять смолотила, даже не заметила. Она то о своих волосах думает, то слушает Антона, который не перестает непринужденно болтать. Давно уже она не слышала такого легкого, ни к чему не обязывающего трепа. Дина и не подозревает, что это тоже определенного рода профессионализм. Хороший парикмахер, или мастер маникюра, или косметолог всегда еще и немного психолог. Хочется тебе молчать – будем молчать. А если молчание в тягость, и любой разговор поддержит, и сам с полпинка тему придумает.

За каких-то десять минут они успели обсудить летний отпуск, Дининых учеников, бзики старшего поколения, модные цвета, охотничьих собак и волнистых попугаев. Каким образом одна тема перетекала в другую, Дина и вспомнить не смогла бы. Знала только, что никакой натужности, никакой натянутости, никакой неловкости. Так же стремительно, как он накрыл на стол, Антон с него и убрал, не переставая удивлять Дину ловкостью своих рук. Хлеб у него сам бежал в хлебницу, колбаса заворачивалась в пленку, оладьи складывались в судок, а грязная посуда мылась.

– Не надо! Ну что вы?!

– Не оставлять же это бабушке, – шепнул он с укоризной.

– Да я бы сама.

– Когда? – Он уже вытирал руки полотенцем. – У нас с вами нет времени. Ну, пойдемте! – Антон переместился в коридор и схватил свой чудо-чемодан. – У вас в комнате есть зеркало?

– Да, на двери шкафа.

– Чудесно. – В два шага он ворвался в комнату, схватил стул, водрузил на него два толстенных нотных сборника и повелительно шепнул: – Садитесь!

Дина обреченно подчинилась, подумав с тоской: «Сейчас начнется. Итак, что вы хотите? Какой цвет? Какая длина? А какие краски предпочитаете в макияже?»

– Так-так-так. – Легкими движениями пальцев он разворошил ее волосы, вгляделся внимательно и вынес вердикт: – Замечательно!

И что замечательного там можно было найти? Дина сникла. Похоже, он не из тех, кто рубит правду-матку своим клиентам. А она-то надеялась. Ей встряска нужна, а не сантименты и лесть.

– Взгляните на себя последний раз, и поехали!

– Куда?

– За работу. И не ждите, что увидитесь вновь с этой женщиной. – Он кивнул на Динино отражение в зеркале. – От нее мы оставим глаза. Уж очень они выразительные.

Дина оторопела. Это у нее-то глаза выразительные? Ну и дела. Прямо как у Бетховена: «Па-ба-ба-пам».

– Запомнили? А теперь постарайтесь забыть! – И он одним движением накинул на зеркальную дверь шкафа покрывало. – Сначала пострижемся, чтобы не тратить краску. А уж потом… – И он радостно потер руки.

Следующие полтора часа Дина могла только смутно представлять, что Антон творит с ее внешностью. На столике стояло несколько пластмассовых ванночек, из которых он попеременно наносил ей на голову нечто рыжее, фиолетовое и какое-то болотное. Голову помыли и завернули в полотенце, потом еще минут двадцать сушили, накручивая прядь за прядью на какую-то странную круглую щетку. Поколдовали тонкой расческой у корней, побрызгали удушающим лаком и…

– Чудненько! Теперь лицо.

– А может… – Дина покосилась на закрытое зеркало.

– Ну уж нет! Полработы не показывают. Разве композитор играет публике неоконченное произведение? – И он ловко открыл профессиональный набор декоративной косметики. А там такая палитра цветов, что у Дины не осталось никаких сомнений – из зеркала на нее вылетит попугай. Но Антон уже заработал: точные аккуратные движения пушистой кисточки ложились на ее щеки уверенными штрихами.

– А почему вы сказали о композиторах? – Она спросила просто для того, чтобы отвлечься. Чем ближе был момент встречи с новой Диной, тем больше становилось волнение старой.

– Просто подходящее для вас сравнение.

– Для меня? – Дина удивилась. – А что вы обо мне знаете? – Они успели поговорить о многом, но о ее профессии разговор так и не зашел.

– Мне кажется, практически все. Но даже если бы не знал, то уж о роде занятий точно догадался бы, судя по инструменту и количеству нот. – Он снисходительно улыбнулся. Действительно, занимающее полкомнаты пианино и стеллаж с нотами говорили сами за себя. Но что и откуда он может знать еще? Словно отвечая Дининым мыслям, он говорил, продолжая без устали колдовать над ее лицом: – Наши бабушки отлично спелись. Моя уже месяц рассказывает мне о чудесной девочке, живущей в соседнем подъезде.

– О Кате с восьмого этажа? Да, она чудесная. Такая красавица. Кажется, в Мориса Тереза учится на переводчика. Языки знает, образованная. Молоденькая, хорошенькая. Понимаю вашу бабушку.

Кисть на мгновение замерла.

– Какая Катя?! При чем здесь Катя? – Антон даже забыл о шепоте, которым продолжал говорить на протяжении всего времени.

– Ой, вы, наверное, Лилю имели в виду. Да-да, на четвертом этаже, конечно. Она тоже очень милая, только, по-моему, собирается замуж. Нет, Лиля мне, конечно, не докладывала, но я уже несколько лет вижу ее с одним и тем же молодым человеком. Следовательно, все серьезно.

– Я безумно счастлив за Лилю, – кисточка теперь трудилась над ее веками, – но бабушка говорила о вас.

– Обо мне?! – Конечно, Дина дернулась. Карандаш, который он только что взял в руки, больно царапнул ее лицо. – Ой!

– Извините, я не хотел. Только сидите спокойно. Да, о вас. А разве вы не чудесная девочка? – И ни грамма насмешки в голосе. Надо же так уметь владеть собой.

– Насчет чудесной я совсем не уверена, да и девочка из меня уже не получится.

– Не получится из вас мальчик, а за девочку вы сейчас запросто сойдете. – И он улыбнулся задорно. – Ну, что? Готовы?

Покрывало упало на пол, а вслед за ним упало и замерло Динино сердце. Кто эта симпатичная девушка, что глядит на нее, смущенно улыбаясь? Волосы… Как их много! Неужели у нее столько волос?! И так красиво лежат по плечам: прядь к пряди, волосок в волоску. Вроде бы и небрежно, но видно, что так и задумано. А цвет! Сочный, вкусный, каштановый, и чуть золотится на свету.

Брови. Когда у Дины появились брови? Она давно их не встречала на своем лице. Но вот же они – дразнят коричневой линией, благородно изогнутой от переносицы к виску. А щеки! Да это не щеки, а настоящие ланиты, покрытые свежим румянцем. Такой бывает только у вернувшихся с мороза, набегавшихся детей или у зардевшейся от смущения молоденькой девицы. А теперь и у Дины они имеются. Отдельный разговор – губы. На Дининой памяти они были гораздо тоньше. А сейчас симпатично и даже, стыдно сказать, призывно припухли. И эта припухлость влажно блестит каким-то нежно-персиковым оттенком. Но главное глаза. Что за чудо! Они действительно выразительны. И выражают столько всего: и растерянность, и удивление, и недоверие, и робость, и решимость, и восхищение. Восхищение рукой мастера и результатом его работы.

– Это не я, – только и может вымолвить Дина.

– Пока нет, – неожиданно соглашается Антон.

Дина смотрит на него сквозь зеркало своим выразительным взглядом, в котором застыл вопрос. Он объясняет:

– Сейчас мы доедем до магазина и подберем этой девушке приличную одежду.

Обидеться или не стоит? Он что, решил, Дина в этом трикотажном платьице выйдет из дома? Ну не до такой степени она распущена. И не до такой степени не закомплексована, чтобы выставлять на всеобщее обозрение несовершенства своей фигуры. Нет, обижаться она не будет, но поспорить же можно.

– У меня полно нормальной одежды. – Дина решительно открывает шкаф. – Юбка вот замечательная: длинная, широкая, в складочку. Блузки приличные. Непрозрачные, необтягивающие, эта вот даже нарядненькая, с кружевами. И брюк несколько пар. – Она веером бросает их на кровать.

– Я что-то не понимаю, – шепчет Антон, – это ваши вещи или вашей спящей бабушки?

Вот нахал! А может, с ней только так и надо? Шоковая терапия без всякой жалости?

– Дина, это комплекты для пожилой учительницы Советского Союза.

– А юбка вот…

– А юбка – вообще преступление против вашей фигуры. Дурацкая длина, скрывающая лодыжки. Вы знаете, что у вас изумительные лодыжки? Их надо показывать, демонстрировать, а вы что делаете? Юбка в пол и брюки. Куда это годится?

Изумительные лодыжки! Господи, что он такое говорит?! Обычные лодыжки. Как у всех. Тоже мне достоинство. А если бы у нее были замечательные бедра, он бы тоже призвал их выставлять напоказ?

– Вот ваши бедра, например, – Дина зажмурилась: сейчас Антон скажет какую-нибудь пошлость, и она будет вынуждена что-то отвечать и как-то реагировать (а пошлость и бестактность всегда выбивали ее из колеи), – очень пропорциональны и соответствуют вашему сложению, а этими широкими брюками, да еще и, как на подбор, на размер больше, вы превращаете их в гигантские.

– Разве? – Дина посмотрела на брюки. Они никогда не казались ей большими. Широковаты, да, но зато очень удобно, не стесняют движений. Потом взглянула на бедра. А и действительно не так уж они плохи. Конечно, полнота бросается в глаза, но она совсем не безобразна, а даже в чем-то аппетитна (и откуда в моей голове такие мысли?). Нет, ну в самом деле. Все ведь имеется: и грудь, и талия, и бедра вот на своем месте. Дина слегка покачалась перед зеркалом, улыбнувшись собственному отражению. Подумать только! Я даже хорошенькая!

– Потом будете собой любоваться. Наденьте что-нибудь приличное – и в магазин.

Значит, платье все-таки неприличное. Интересно, что он подумал бы о костюме? Боже! А о халате-зайчике?! Какой ужас! Ну и впечатление она произвела! Хотя какая разница, что там Антон о ней подумал. Он – просто парикмахер. Детей с ним Дине не крестить. Ей вообще с ним ничего не надо делать. И что за грусть в мыслях? Откуда сожаление? Дина, да что с тобой происходит, в конце концов?! Давай, отыщи в недрах шкафа джинсы, которые не носила сто лет, накинь какой-нибудь свитер, чуть менее растянутый, чем остальные, и дуй в магазин. Иначе опоздаешь на субботник и упустишь этого потрясающего мужчину в очках, который предпочитает джаз классической музыке.

– Итак, что мы хотим? – спрашивает Антон в магазине.

– Что-нибудь в стиле джаз, – просит Дина.

Ни удивления, ни какого-либо вопроса. Через полчаса они выходят из торгового центра. На Дине укороченные брюки насыщенного свекольного цвета, открывающие лодыжки. Сверху надет джемпер из плотного трикотажа, а под ним, стыдно признаться, корректирующее белье. Его принесла продавщица в примерочную. Попросила надеть и пообещала, что все подойдет. Дина не сомневалась, сделано это было по указке Антона. Но очень тактично сделано, аккуратно. И поэтому белье село, прижилось, не смущало, а наоборот, радовало и восхищало. Ничего лишнего теперь не бросалось в глаза. Подчеркнуты только достоинства: хорошая грудь украшена красивым воротом и яркой брошью-цветком, бедра подхвачены стильным широким поясом. Все это великолепие дополнено ультрамариновым полупальто, такого же цвета беретом и модными спортивными ботинками на толстой подошве. В руках у Дины пакеты с еще несколькими комплектами одежды. Она и рада, и огорчена.

– Я потратила почти все накопления.

– А на что вы копили?

– Так, на черный день.

– Дина, у вас должны быть только белые дни. – Антон очень серьезен, и Дина охотно верит ему. Так и будет. Только так. Сейчас она побежит на субботник, очарует понравившегося мужчину, и дни станут один другого белее.

– Мне пора идти. – И почему голос звучит так обреченно? Радоваться же надо. Бегу к предмету своих грез.

– Да-да, конечно. – Антон выглядит немного растерянным. – Бабушка говорила, что у вас какое-то событие.

– Да так, и не событие вовсе. Субботник.

– Субботник?! И в этом вы собираетесь туда идти?

– А что? Ботиночки вполне подходящие.

Он хохочет, согнувшись пополам. Только и может выдавить из себя:

– Ну да, пожалуй.

Дина разворачивается и уходит. Надо торопиться. Возможно, красавчик в очках уже приехал. Но через несколько шагов она останавливается. Оборачивается. Антон теперь не смеется. Смотрит ей вслед странным тоскливым взглядом.

– А вы любите джаз? – кричит Дина.

– Не очень. Предпочитаю классику.

Дина улыбается и кивает. Она шагает к школе уверенной походкой. И никак не может понять, почему ей так легко, весело и совсем не волнительно перед встречей со своей судьбой.

Мила

Она с трудом выбралась из постели. Черт дернул дать Алке обещание. Конечно, никто не проверит. Можно сказать: «Ездила, посмотрела, не понравился». Но вот проклятый характер. Дала слово – держи. И откуда эта принципиальность? А как откуда? От отца. Всегда был работягой и человеком слова. Всегда говорил: «Жить, дочка, надо так, чтобы не стыдно было людя́м в глаза посмотреть». Вот и Мила теперь мучается. Не поедет – не сможет в глаза смотреть. Пусть даже и Алке, которая сама врет на голубом глазу и не краснеет. И не переживает даже. Да и потом, чего не поехать-то? А вдруг это судьба? И о чем тогда думать? О том, что проспала свою судьбу? Нет-нет, ерунда какая-то! Ну разве присланная карточка может стать судьбой? Это так, развлечение. А точнее, трата времени. Но придется его потратить, чтобы не испортить дружбу.

Мила поплелась умываться. Не успела выйти из ванной – телефонный звонок. Алка, кто же еще? Ни «доброе утро», ни «как спалось».

– Собираешься?

– Твоими молитвами.

– Ты давай, Милка, понаряднее чего-нибудь надень.

– Зачем? Я же только посмотреть еду, а не знакомиться.

– А если понравится, чего ж знакомство откладывать?

– Ал, как Юлька?

– Тридцать восемь и шесть, – объявила Алка так, будто хотела сообщить, что ее дочь заняла первое место на престижном конкурсе.

Мила чуть не ляпнула «Хорошо». Юлькина температура гарантировала: Алка не примчится сюда пересматривать гардероб подруги и не поедет вместе с ней на смотрины.

– Иди лечи ребенка.

– Надо же было ей так не вовремя заболеть!

И очень даже вовремя. Мила положила трубку, натянула первые попавшиеся джинсы и свитер, собрала волосы в обычный короткий хвостик. Эта каждодневная будничная укладка так надоедала, что по выходным она предпочитала не тратить время на прическу и макияж. Быстро выпила кофе, сжевала без аппетита бутерброд с сыром, накинула куртку и, переложив вещи из элегантной сумки в спортивный рюкзачок, вышла из дома. В машине она сообщила навигатору нужный адрес и тронулась в путь.

Минут через двадцать Мила прибыла к месту встречи с таинственным незнакомцем. Слева от машины тянулись бесконечные гаражи, справа – забор какой-то школы. Интересное кино! Он придет повозиться с машиной в гараж? Что-то Мила уже не уверена в том, что ей нужен мужчина, который проводит свой досуг, лежа под автомобилем. Или он в школу придет? А зачем? Хотя там за забором полно народу. И все что-то делают. Копают, что ли? Мила присмотрелась. Нет, листья сгребают, а вон те двое с ведром краски бордюры красят. Очень перспективное занятие в канун зимы. Интересно, и чем тут должен заниматься объект ее интереса? И как она вообще его узнает? Тут народ вон в телогрейках и толстовках, что-то никого в костюмах и галстуках не видать. Стоп! Очки же. Да, можно по ним поискать. Только не видно ничего из машины.

Мила выбралась из автомобиля и приблизилась к школе. Какое-то время наблюдала из-за забора, потом решилась войти. По двору ходили люди. В основном дети. Некоторые из них несли футляры с музыкальными инструментами. Флейты, гитары, саксофоны, скрипки. Шагающие с папками были пианистами. За окнами школы слышались звуки, не оставляющие сомнений – школа музыкальная.

Учитель музыки? Интересное кино. Хотя почему бы и нет? Будет о чем поговорить на досуге. Вернее, о чем послушать. Она-то в классике ни бэ ни мэ. Нет, ну может посмотреть балет, и даже с удовольствием. А к опере совершенно равнодушна. Ну не понимает ее, и все тут. Говорят, надо чувствовать. А что делать, если она, не разбирая слов, не умеет чувствовать. Наверное, в ней какой-то дефект. Отсутствие эмоциональности называется. Жигалкин оставил подарочек. Все ее эмоции унес с собой. И положительные, и отрицательные прихватил. И на этом спасибо. Значит, музыкант. Что ж, прекрасно. Научит ее разбираться в Бахах и Листах. А то она, как пещерный человек, нравится – не нравится, а о том, что к чему, – ни малейшего представления. И откуда ему взяться? В консерваторию родители не ходили, да и вообще были очень далеки от мира искусства. Мила, конечно, в студенчестве как-то пробел восполнила. Драмтеатры, музеи, галереи. Самообразование ей нравилось. К тому же хотелось дотянуться до умного, начитанного, интеллектуального Генки. А теперь опять не до театров. Формулы, отчеты, анализ, рынок, ценные бумаги, стратегические планы, бюджет компании. Бизнес, бизнес, бизнес и никакого искусства. Хотя тут можно поспорить. Умение грамотно вести дела – тоже своего рода творчество. Вот об этом она и станет говорить музыканту. А то как же! Он ей про Шопена со Штраусом, а она ему о конференции по бивалютной корзине. Обхохочешься, как интересно! Ну, и где его искать? Бегать по этажам? Нет, наверное, раз Алка дала только номер дома, значит, он должен быть во дворе. Строить, так сказать, руководить. Ой, а может, он директор школы? Так даже лучше. Все-таки это хоть немного хозяйственник, администратор, а не полностью творческая личность, витающая в облаках. Директор – тоже своего рода менеджер, а значит, Милин соратник. Да, хорошо бы он им оказался.