Текст книги "Вредность не порок"

Автор книги: Лариса Ильина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Что, нехорошо тебе? Уже разболтали?

После этого мне совсем стало худо, и ноги отказались слушаться, но я несколько раз сглотнула и спросила:

– Что там?

– Да там, Настя… – отозвался Петр Игнатьевич, отводя взгляд. – Сроду такого не видал… Да ты не бледней, не бледней… Подружки твоей там нет. И не знаю, где она. А вот возле крыльца… Послушай, ты, конечно, можешь этого не делать, но тут дело такое… Короче, труд соседи увидели… Пока начальство не нагрянуло, может, глянешь… Не наш он, не местный. Понимаешь, о чем я?

Это я понимала. Возле Иркиного крыльца неизвестный труп, а мне надо на него идти глядеть. А может, это…

Нет, только не он… Господи, ну почему я не уехала в Москву? Сидела бы, смотрела телевизор… Не могу я видеть трупы… Я не хочу… Обреченно подняв глаза на участкового, я кивнула. Он сразу оживился, махнул рукой, и любопытствующие, с завидным упорством пытающиеся заглянуть за калитку, отпрянули. От калитки Иркино крыльцо никак нельзя было увидеть, это обстоятельство здорово раздражало и огорчало местное население.

– За Надеждой пошли, – проинформировал по дороге Петр Игнатьевич, очевидно, полагая, что это должно меня ободрить, – думаю, сейчас уж здесь будет.

В этот момент мы добрались до крыльца, возле самых ступенек я увидела что-то прикрытое белой простыней.

Я затряслась помимо воли, очень стараясь взять себя в руки, и тут поймала себя на мысли, что действительно страшно хочу, чтобы рядом была Надька.

– А Ира где? – пролепетала я севшим вдруг голосом и неожиданно поняла, что абсолютно не желаю видеть то, что находится под этой белоснежной простыней.

– Не знаю… Нету… Готова? – глянул мне в лицо Петр Игнатьевич.

Готова я, конечно, не была, но кивнула, одновременно в душе ругая себя последними словами за слабость.

Тут участковый отогнул край простыни, и я, подавившись собственным взвизгом, уставилась в широко раскрытые глаза бледного усатого мужика. Рот его был как-то неестественно криво раскрыт, словно он пытался скорчить дурную рожу, за синюшной нижней губой виднелись мелкие ровные зубы. В глазах у меня поплыло.

Такую физиономию я не пожелала бы увидеть злейшему врагу, однако, несмотря на сильнейшее желание грохнуться в обморок, где-то под самой черепной коробкой слабенько екнуло: «Я его видела…»

– Настя, Настя, – вернул меня к действительности Петр Игнатьевич, с силой встряхнув за плечо, – что, нехорошо тебе? Ну-ка, иди сюда, присядь, подумай маленько… Ну что, признала?

Благодарно дрогнув краем губ за то, что он отвел меня за соседний сиреневый куст и усадил на лавочку, я кивнула.

– Угу, – сказал участковый и почесал в затылке, – ладно, отдыхай пока…

Он исчез за кустом, я сидела не шевелясь и боясь оглянуться. Но через несколько минут я малость отошла, перестала трястись и стала вспоминать, где же могла видеть того, кто отдыхал сейчас у Иркиного крылечка в неудобной позе. За последние дни я перевидала столько народу, что в голове все путалось, однако в одном я была уверена – я его видела.

Возле куста послышалось шуршание, я оглянулась и обнаружила бледнющую Надьку, безвольно стекающую с рук участкового на лавку рядом со мной. Я торопливо подхватила ее под руки и помогла сесть, она окинула меня отсутствующим взглядом и жалобно вякнула.

– Пригляди за ней, – озабоченно пробормотал Петр Игнатьевич и обрадовался:

– Тоже признала… Только пока молчит… Ну ладно, посидите… Начальство прибыло, пойду доложу обстановку…

Участковый вновь растворился среди зелени, я глубоко вздохнула и ткнула Надьку локтем. Она взглянула на меня затравленно и заморгала.

– Надь, – шепнула я, – что делается-то?

Поскольку она пришибленно молчала, я снова ткнула ее в бок, на этот раз посильнее. Надька поморщилась и замычала. Потом подняла на меня глаза и принялась вдруг трясти возле шеи ладонью, словно пыталась зарезаться. Я решила, что вид покойника произвел на подругу гораздо более сильное впечатление, она явно никак не могла прийти в себя. Хлопнув ладонью по лавке, я поднялась и осторожно выглянула из-за сирени.

Крыльца отсюда, слава богу, не видно, зато хорошо видна целая толпа народу, топтавшаяся возле. Мелькали люди в форме и в штатском, и на лицах их был написан живой интерес, но никак уж не ужас. Они, безусловно, гораздо более привычны к подобным зрелищам, чем мы с Надькой.

Я прошла вдоль беседки и вышла к уже основательно натоптанной нами за последние дни тропе. Обошла теплицу и, немного не доходя до забора, остановилась. На земле были расстелены две телогрейки, я долго смотрела на них, стараясь понять, почему же этот факт мне так не нравится.

Тут я услышала, как меня окликнул Петр Игнатьевич, развернулась и неожиданно увидела в лопухах справа от тропинки что-то красно-белое. В первое мгновение мне показалось, что это скомканная тряпка, но сердце отчего-то сжалось, шагнув ближе, я с ужасом поняла, что передо мной Иркина кошка Маська. Что именно произошло с ней, я понять не успела, сообразив лишь, что кошка мертва, а ее белоснежная шерстка слиплась от запекшейся крови. Зрелище это было явно не для моих нервов, и я заголосила во все горло, одновременно плюхнувшись на землю, потому что ноги меня уже больше не держали.

Тут возле меня очутился Петр Игнатьевич. Вслед за участковым показалась толпа самого разнообразного народа, и на меня обрушился град вопросов. Но наш участковый показал себя молодцом, оглянувшись вокруг, он быстро сообразил, в чем дело, и, стащив фуражку, вытер со лба пот:

– Матерь божья, что делается!

Он помог мне подняться, и я вновь очутилась на лавочке рядом с Надеждой. Теперь настала ее очередь приводить меня в чувство, я сидела истукан истуканом, не реагируя на окружающих. Возле лавки продолжали вертеться люди, вскоре ко мне пробился Петр Игнатьевич, рядом с ним была молодая женщина в белом халате, которая без всяких разговоров вкатила мне в руку укол. Это окончательно подкосило мои силы, я закрыла глаза и решительно отказалась отвечать на вопрос сурового молодого человека в штатском: почему я сразу направилась туда, где находилось умерщвленное животное?

* * *

– Так вы утверждаете, что незнакомы с этим человеком?

Я в десятый раз кивнула и опечалилась. Молодой человек в штатском печалился вместе со мной, удрученно подперев голову рукой и вздыхая. Который час, вертясь на неудобном колченогом стуле, я честными глазами моргала на прилипчивого следователя, тщетно стараясь сообщить ему нечто, что удовлетворит наконец-то его неуемное любопытство.

Кабинет, стул и люди, задающие вопросы, менялись несколько раз, столько же раз меня любезным голосом просили сообщить все, что может быть полезным для раскрытия преступления, столько же раз благодарили за сообщенные сведения, и все начиналось заново.

Периодически я сталкивалась где-нибудь с тоскующей Надькой, мы обменивались жалобными вздохами и вновь скрывались за разными дверями. Иногда возникал участковый, ободряюще улыбался, хлопал меня по плечу и советовал потерпеть еще немного, ничего не поделаешь, следствие должно учитывать все возможные версии. Часа через четыре мы наконец встретились с Надькой в коридоре.

– Я отпросилась покурить, – нервно сообщила мне Надежда, – не могу больше…

Я отпросилась по несколько другой причине, однако обе версии позволяли нам уединиться в туалете, что мы, собственно, и проделали.

– Что ж ты не куришь? – поинтересовалась я, усмехнувшись.

Между нами, Надька не курила вовсе, просто врожденная скромность не позволила ей выдвинуть другую уважительную причину. Она раздраженно заявила:

– После такого и закуришь, и запьешь…

– Точно… – согласилась я. – Ты что рассказывала-то? Ты мужика-то этого.., убитого.., узнала?

Надька передернула плечами и кивнула:

– Господи, как не узнать… Я ж с ним танцевала…

Только он был в зеленом пиджаке. А сейчас в одной рубашке. Ой, мамочки, – запричитала вдруг она, схватившись за виски руками, – сниться он мне теперь будет, ох, чую, что будет. Горло его в глазах стоит…

Она снова заныла, я уточнила:

– А что его горло?

– Как что? – всплеснула Надежда руками. – Перехвачено горло отсюда досюда… Весь кровью залит до самых коленок…

– Да? – ужаснулась я, только сейчас сообразив, что добросердечный участковый, пожалев мои нервы, показал мне одно лишь лицо. – Я, честно сказать, подумала, что его задушили или чего в этом роде…

– Задушили… Я Игнатьевичу говорю: «Он в зеленом пиджаке?» – «В зеленом? – говорит. – Да нет, вроде нету пиджака, сама вот смотри…» Да простыню и откинул.

А там… Ой, плохо мне, Стаська, ей-богу, плохо. Рубашка вся как есть залита, и горло перехвачено, словно мясник рубил. Простыню Игнатьич прикрыл, да не натянул, как было, так она вся вмиг промокла…

Пару минут мы с Надеждой поплакали друг у дружки на плече, но меня надолго не хватило.

– Ты что рассказывала следователю?

– Что спрашивал, то и рассказывала. Что отмечали день рождения в «Магии», убитый подошел, пригласил.

А как звать, не знаю. Он, может, и говорил, да на черта мне его имя сдалось? Только кажется мне, что, кто он, им и без меня хорошо известно. Допытывались, почему он у Ирки на крыльце оказался. Это и я сама хотела бы знать.

Но больше всего мне хотелось бы знать, куда сама Ирка подевалась. Ума не приложу. Тебе Петр Игнатьевич сказал что-нибудь?

– Про Ирку нет… В доме все убрано, словно она куда собралась. Ты ж Ирку знаешь, она может потихоньку в город смотаться, никого не дергая. Только вот зачем?

Мне она ни слова не сказала. И вообще я к ней вечером зайти хотела. Она сказала, что узнала кое-что интересное…

– А что?

– Так откуда ж мне знать? У меня тогда голова разрывалась, света белого не видела… До расспросов ли мне было? А она говорит, зайди вечером… И на Юру этого косит… Но она такая радостная была… Ну ты понимаешь… На коленках у него сидела.

Надька усмехнулась:

– Я ее радость тоже заметила… Трудно было не заметить. Она на этого Юру словно с цепи сорвалась. И тот тоже рад стараться. На веранду вышла, гляжу – батюшки, пустилась наша Ирина Захаровна во все тяжкие…

Я пожала плечами. У Ирки своя голова на плечах, насколько я успела узнать подругу, довольно умная. Не думаю, что Ирка наделает глупостей. Только вот неплохой сюрприз будет ее ожидать, когда она вернется.

– Как ты считаешь, – прервала мои размышления Надежда, – не могло быть так, что этот.., ну тот, что был в зеленом пиджаке, пришел к ним, а этот Юра – приревновал или еще чего?..

– Мне это тоже в голову приходило, – созналась я, – только объясни мне, с чего он сюда приехал и как узнал, где Ирка живет? Скорее можно предположить, что он тебя бы разыскивал… Слушай, может, Ирка дома? Я имею в виду в городской квартире?

– Действительно, – оживилась Надежда, – я об этом не подумала… Надо следователю сказать… Пойдем!

– Подожди, – ухватила я ее за руку, – я тебе еще не все рассказала…

Коротко изложив подружке свои ночные злоключения, я умолчала лишь о Ефиме. Я дала ему слово о камнях не говорить никому, как бы мне ни хотелось посоветоваться с Надькой, нарушить слово я не могла. Когда я закончила рассказ, на Надьку было страшно глядеть.

Губы тряслись, и сама она сделалась белая, словно полотно.

– И кто это был?

– Не знаю… Темно же было…

– А это не…

– Не Ефим, не Юра, не Коля. Говорю, не знаю…

– А ты… – робко поинтересовалась Надька, – ничего не перепутала?

Почему, интересно, все считают, что я страдаю галлюцинациями? Я, конечно, не спорю, темно было. Очень даже темно, ну и что? Я же не сумасшедшая, чтобы не понять, что мужики что-то зарывают. Зачем нормальным людям идти копать на чужой участок? У них свой собственный – обходить замучаешься. Так.., на чужом копают, если не хотят копать на своем… Мудро, ничего не скажешь…

– Стаська, – вдруг толкнула меня под руку Надька, – оглохла, что ли? Что делать, спрашиваю, будешь? Может, следователю расскажешь?

Любовь к милиции развита у Надежды безмерно. Она всегда утверждала, что это оттого, что ее прадедушка по маминой линии при последнем царе служил в Петербурге жандармом, оставаясь при этом порядочным человеком и отличным семьянином. Однако, по моему разумению, просто Надежда при всей своей внешней суровости отчаянная трусиха.

– Не рви душу, – вздохнула я, – не знаю, что делать…

Как думаешь, что я скажу, когда меня спросят, как я там ночью оказалась?

Надька задумалась.

– Вот что. Давай вернемся домой и сходим туда. А потом, если что, скажем участковому…

– А если он спросит, почему сразу не рассказала?

– Скажешь, в шоке была. Ты была?

– Была…

– Вот и ладно!

Мы вышли в коридор, где сразу наткнулись на следователя. Он томился возле окна, увидев нас, оживился и сказал:

– Нам надо уточнить еще кое-какие детали… – и расплылся, как блин на масленицу.

* * *

Солнце уже сползало в закат, когда старый синий «жигуленок» подкатил к Горелкам, и Петр Игнатьевич поинтересовался:

– Девчата, где вас высадить-то?

– Здесь, – дружно ответили мы с Надеждой, – немного прогуляемся…

Сидеть уже не было никакого терпения, болел позвоночник, а желудок выбился из сил подавать сигналы о своей близкой кончине. Участковый притормозил, кряхтя, мы вылезли наружу, поблагодарив его за то, что привез обратно. Утром нас увозили отсюда с большим энтузиазмом и желанием, когда наконец отпустили, оказалось, что доблестная милиция вся, как один, занята срочными и неотложными делами.

– Вы б заглянули ко мне домой на пару минут, а? – высунулся в окно Петр Игнатьевич и заискивающе улыбнулся. – Потолкуем чуток, а то ведь все недосуг было…

Ему-то, может быть, и недосуг было, а я наговорила на месяц вперед. Но не уважить участкового было нельзя, надо отдать ему должное – в отделении он всячески старался ускорить процесс и избавить нас от лишней суеты.

– Петр Игнатьевич, – жалостливо затянула Надька, – кушать хочется, сил нет…

– Да я вас, девчата, накормлю…

– Что вы, Петр Игнатьевич, – встряла я, опасаясь, что Надежда согласится, – не надо. Мы сейчас быстренько перекусим и к вам зайдем. Мне хоть переодеться, я ж весь день в халате…

Участковый бодро кивнул и уехал. Мы с Надькой переглянулись и дружно вздохнули.

– Витька меня убьет, – ныла Надька, обреченно шлепая по укатанной грунтовке, – ты его знаешь…

Витьку я знала. Он был старшим Надькиным братом, причем старшим настолько, что это позволяло ему обращаться с сестрой как с дочерью. У Витьки были две собственные дочки, старшая всего на три года младше Надежды, поэтому никакого различия между ними он не делал. Именно в доме брата проводила все лето Надежда, тогда в семействе Зусек образовывалось, включая Витькину жену Свету, сразу четыре представительницы прекрасного пола, доводившие иной раз мужика до нервного припадка. Поэтому в обращении со слабой половиной человечества Виктор был неизменно суров, и, конечно, такое происшествие, как сегодняшнее, просто так он сестренке не спустит.

– Ладно тебе ныть, – оборвала я подругу, – не у одной тебя проблемы. Я с бабкой и Стасом вдрызг переругалась. Даже к Ирке думала перебраться, пока ее дядька с тетей Леной не вернутся. А видишь, что вышло…

Надька сразу предложила поесть у нее, мотивируя это тем, что дома меня вряд ли дожидаются с ужином. Я же была склонна думать, что Надежда рассчитывает на то, что в моем присутствии Витька не станет слишком уж сильно ругаться. Но предложение приняла с удовольствием. Так, болтая, мы добрались до улицы 50-летия Октября. Решив покончить со всеми сомнениями разом, мы мужественно плюнули на усталость и голод и стояли теперь возле зеленого забора дома номер семнадцать.

Днем улица выглядела, конечно, совершенно иначе, мне пришлось немного поднапрячься, чтобы вспомнить, как все было.

– Сюда, – махнула я рукой и, испытывая некоторую неприятную дрожь в коленках, направилась к нужному коттеджу. Однако, оказавшись внутри, я растерялась. – Это должно быть здесь, – бормотала я, оглядывая серые кирпичные стены, – вот в том проходе…

Подружка тенью следовала за мной, с молчаливой надеждой заглядывая в глаза. Ей, как и мне, очень хотелось, чтобы все это оказалось не правдой. Походив по стройке еще немного, я вдруг поймала себя на мысли, что это, пожалуй, вполне возможно. При дневном свете коттедж словно перевернули на сто восемьдесят градусов.

– Вот здесь… – ткнула я пальцем и принялась растерянно чесать в затылке.

– Ты уверена? Мне не хочется действовать тебе на нервы, но здесь.., цемент… Может, в другом проходе?

– Может, – согласилась я, – только похоже, что в этом. Я имею в виду по расположению.., цемент – это, конечно.., несколько неожиданно… Подожди, должна быть еще яма. В той, в дальней комнате. Я пока тут ползала, едва в нее не угодила…

– Какая комната? – стоя за моим плечом, поинтересовалась подруга. – Правая или левая?

– Должна быть левая… А вот та дверь, а здесь доски над подвалом…

– Нет тут никаких досок, – буркнула Надька.

Могла бы и не говорить, я и сама не слепая. Ну нет, дуру из себя я делать не позволю. Я решительно вернулась назад и подошла к окну, из которого наблюдала за машиной.

– Вот дом, направо наискосок, все верно. Дальше…

Вот коридор… Так… Где-то здесь… Если смотреть отсюда, то… А если отсюда… Не может такого быть…

Я со злостью топнула по полу, потом еще раз и еще.

Ничего не случилось, цемент не расплылся под ногами, и вообще выглядел он так, словно лежал здесь сто лет, между стенкой и полом проросли уже какие-то колючки.

Ямы в дальней комнате тоже не было, ни в правой, ни в левой, и совсем не было похоже, что здесь вчера копали.

Так, я знаю, что делать!

– Надька! – крикнула я. – Иди сюда! Когда эти двое катили тележку, она наехала на камень. На довольно большой камень. И он должен лежать на дороге, на прямой между этим коттеджем и семнадцатым домом. Это первое. Второе – здесь должна валяться моя зубная щетка. В пакетике. Я ее выронила, пока ползала. И точно здесь, потому что она меня колола, когда я на корточках была. А в саду ее уже не было. Ясно?

– Ясно. Давай искать.

Мы тут же направились на улицу, где минут двадцать ходили по кругу, опустив головы. Пройдя раз десять до дома Савченко и обратно, я остановилась.

– Сроду не видала таких улиц. Хоть бы для приличия какой камешек бросили или бумажку. А то просто смотреть противно.

Надежда ободряюще хлопнула меня по плечу:

– Да ладно, погоди расстраиваться. Ну пнул кто-нибудь этот камень в сторону… Щетка – гораздо более убедительная улика. Стопроцентная. А камень к делу не пришьешь. Пошли!

Чтобы обшарить дом и сад, мы потратили минут сорок, заглянув во все щелки и отодвинув все, что отодвигалось.

– Глупость какая! – меня брала непонятная досада на то, что я не могу найти даже малейших следов своего здесь пребывания. Я же не лунатик, и это был не сон, валяются же на полу под подоконником мои перепачканные джинсы и свитер!

Так я и мучилась до тех самых пор, пока Надежда не замерла на пару минут, а потом вдруг выдала:

– Стаська, а может, ты всего-навсего коттеджи в темноте спутала?

Господи, ну почему это мне самой в голову не пришло? Их тут на улице штук десять еще строит, чего я в этот уперлась? Но тогда получается, что я следила не за семнадцатым домом?.. А за каким же? Я вытерла пот со лба.

– Может, проверим? – робко спросила Надька, я кивнула. Чего уж теперь!

Через полчаса мне пришлось признать, что вероятность ошибки все же существует. Это могло произойти в том случае, если я изначально ошиблась домом. Тогда подходил соседний коттедж и коттедж через участок.

В обоих случаях стены серого кирпича и веранды предполагаются. Вскоре Надька меня окликнула:

– Глянь, тут вроде яма…

В третьем коттедже в дальней комнате и впрямь оказалась яма. Она была ровной и аккуратной, но мне не подходила по одной довольно веской причине: она явно пустовала. А вдруг они не успели зарыть второй труп, может, их спугнули? Я же так и не узнала, что там трещало в кустах. А если они сбежали, то вряд ли прихватили с собой первого, того, что должен лежать в проходе возле кухни. Однако, излазив всю землю вдоль и поперек, мы не нашли ровным счетом ничего. Надька стала косить на меня с большим сомнением, но пока молчала, я отряхнула ладони и махнула рукой:

– Черт с ними! Значит, я сумасшедшая.

Подруга здорово обрадовалась такому повороту событий, она заскакала вокруг меня козлом и принялась тараторить, словно заведенная. Сворачивая на улицу Ломоносова, я оглянулась, но ничего не изменилось, недостроенные дома все так же глядели пустыми оконными проемами, возле стен высились кучи кирпича и горы глины. Я плюнула и догнала Надьку.

Согнувшись над раковиной и не глядя друг на друга, мы с Надькой сердито сопели, старательно терли перемазанные глиной руки и выслушивали гневную обвинительную речь старшего Надькиного брата. Его обычно веселая жена Светлана суетилась, торопливо собирая на стол и изредка бросая в нашу сторону печальные взгляды. Надькин расчет на то, что мое присутствие хоть как-то сдержит Виктора, полностью провалился, единственное, на что я смогла повлиять, так это на то, что Витька заменил местоимение «ты» на «вы».

Как выяснилось, в наше отсутствие в доме побывал следователь, который расспрашивал о последних знакомствах Надежды, о том, где, когда и с кем она бывала в последнее время, намекая, как я догадывалась, на наших новых знакомых. Местная торелкинская служба оповещения, как всегда, работала исправно, и о наших знакомствах милиции, вероятно, уже известно во всех подробностях. У бабки Степаниды наверняка тоже уже побывали, и теперь она проклинает тот день и час, когда пустила к себе такую недостойную жиличку.

Витька тем временем разошелся не на шутку, и, если бы мы не были такими голодными, кусок в горло у нас бы точно не полез. Но мы с Надькой жалобно моргали и слушали, не забывая уписывать с тарелок за обе щеки.

Глядя на нас, Света едва не прослезилась и пошла за добавкой. Брата же подобная прожорливость явно раздражала, пробежавшись пару раз взад и вперед по кухне, он ядовитым голосом поинтересовался, не поднести ли нам по стопочке, насколько ему известно, с этим никаких проблем у нас нет. Когда я вежливо согласилась на предложение, Витька взвился, потеряв дар речи, перепугавшаяся Надежда скороговоркой выпалила, что нас срочно просил зайти участковый, мы дружно подхватились из-за стола и вылетели во двор. Вслед нам раздалось почти классическое:

– В город! К матери! Сегодня же! Не хватало мне позора на седую голову!

– И ведь отвезет, злыдень, – оглядываясь на родимый порог, прошипела подружка, – я его знаю… Слушай, а куда же делись мужики? Я имею в виду этого твоего Ефима, Колю… И Юрочка-красавчик… Ой, а я тебе говорила про дачу?

– Про какую дачу?

– Про дачу этого Коли?

Я притормозила и уставилась на подругу:

– Ты можешь внятно изъясняться? Что за привычка – кота за хвост тянуть? У него что, дача здесь?

Надька тоже остановилась и задумчиво потерла переносицу:

– Не помню, может, ты к тому времени уже уснула?

Деликатно кашлянув, я попробовала сделать приветливое лицо, демонстрируя внимание, однако очень хотелось дать подружке пинка для ускорения мыслительного процесса.

– Да, пожалуй, ты к тому времени уже упала… Понимаешь, у меня в тот момент тоже кое-какие проблемы с мироощущением были. Ирка с Колей о чем-то говорили, а он сказал: «У меня тут дача недалеко. Не то, что ваша деревня, место тихое, никто не мешает». И стал вроде звать на шашлыки, мангал, говорит, есть и все такое…

И речка вроде бы… Не могу я точно вспомнить, путается все.., ну ты меня понимаешь. Ирка, кажется, обрадовалась, сказала, что обязательно съездим… И все красавчику этому глазки строила. Я даже думала – окосеет… А я тоже, честно говоря, там прикорнула. Глаз уж было не разодрать, я и легла на диванчик, что на веранде. Жесткий, зараза, как утюг… А Ирка, та вроде не спала. Все с Юрочкой шушукалась. Стаська, знаешь, что мне в голову приходило? Мы с Колей, потом ты с Ефимом вежливо ушли, а Юрочка остался…

– Ну, – кивнула я, – вполне возможно. Когда я уходила, у меня не было чувства, что они собираются расстаться.

Это было сущей правдой, поэтому мы задумались и некоторое время шли молча. В голове у меня все так перемешалось, что я даже никак не могла разобраться, о чем думать в первую очередь.

– А где дача у Коли? Неужели он тебе не сказал?

– Не знаю, – пожала Надька плечами, – может, он и сказал, да я забыла. Не помню, хоть убей… А после того как он меня проводил, я его больше и не видела…

Тут мы подошли к дому участкового. Я продолжала ломать голову над всем произошедшим, Надька прикрыла за собой калитку и вдруг вспомнила:

– Да, вот еще что! Я когда с Иркой прощалась, она шепнула: «Знаешь, кто это? Клетчатый!» Черт ее разберет, что она имела в виду?

Я уже тянулась стучать в дверь, однако слово «клетчатый» почему-то тревожно всколыхнуло сердце, и я уточнила:

– А про кого?

– Да про Юрочку вроде, про красавчика.

Вот оно что! Теперь понятно, почему, увидев его впервые на пороге комнаты, на Ирку напал столбняк. Она сказала, что видела за забором человека с оружием, и назвала его как раз «клетчатым». И что же тогда получается? Получается, что сначала она едва не впала в транс, а потом не слезала с его колен. Хреновина, ей-богу! Однако ничего такого, что могло бы хоть как-то объяснить отсутствие Ирки в собственном доме, по-прежнему не было.

Через пару минут мы сидели за столом у Петра Игнатьевича, его жена предложила нам чаю, мы согласились, с умилением разглядывая коробку свежего овсяного печенья.

– Ну что скажете, девчата? – склонил голову набок участковый, с интересом наблюдая, как мы стремительно уничтожаем его бакалейные запасы. – Расскажите в двух словах, что про все это думаете?

– Петр Игнатьевич, – вздохнула Надька, провожая печальным взглядом последнее печенье, которое я исхитрилась уцепить перед самым ее носом, – я рассказывать уже больше не могу. Вы лучше спрашивайте, я думаю, так быстрее получится.

На это весьма разумное предложение участковый согласился, я, впрочем, тоже. Начинать все заново в сто сорок четвертый раз не было ни сил, ни желания.

– Вы отмечали Ирин день рождения в «Магии»? Так?

– Так?

– Убитый… Зовут его, то есть звали, Михалков Андрей Владимирович, пригласил на танец.., тебя?

Надька кивнула.

– А говорил чего-нибудь?

Подружка кокетливо крутанула глазками:

– Ну говорил, конечно… Как зовут, хорошо танцую и тому подобное. Хотел еще на танец пригласить, но я ему сразу отказала…

– А почему?

– Да кто его знает… Как-то не приглянулся он мне.

Я и внимания особого на него не обратила, так, потанцевала, чтобы не обижать человека.

– А потом?

Последующие события мы рассказали довольно подробно, упомянув и пришедшего на помощь героя, и разбитое стекло, и забытый альбом, и Колю вместе с его шрамом. О продолжении банкета у Ирки я, конечно, предпочла бы не рассказывать, но, поскольку была уверена, что о нем участковый уже наслышан, пришлось упомянуть и об этом. Единственное, о чем мы, не сговариваясь, умолчали, так это о моем бесславном падении со стула и Надькином сне на веранде.

– Ясненько, – задумчиво поскреб затылок Петр Игнатьевич. – А больше вы с этими ребятами не виделись?

Надька честно тряхнула головой, а я потупилась:

– Я с Ефимом вечером в баре была…

В глазах участкового мелькнуло неодобрение, но он его быстренько припрятал. Я ведь уже упоминала, что Петр Игнатьевич был далеко не дурак.

– А тот, третий, Ирине Захаровне, выходит, приглянулся?

Мы не освещали, естественно, этот факт в деталях, но в общих чертах подтвердили. Участковый задумался, мы с Надькой сиротски жались друг к дружке, терпеливо ожидая, когда же выполнение нашего гражданского долга завершится окончательно. Тут мне пришло в голову, что если уж сегодня весь день нам задавали вопросы все, кому не лень, то и мы имеем право задать парочку.

– Петр Игнатьевич, – вывела я из задумчивости лейтенанта, – а этот.., как его, ну которого у Ирки на крыльце… – Надька приподняла брови, участковый тоже сосредоточился:

– Михалков?

– Ну да… Он кто? Местный?

– А как же! Его каждая собака в городе знает. Простырь.

– Это что такое?

– Это кличка. Простырь. Простой очень. Душевный парень.

– Господи, – пробормотала я, теряясь, – и кто он, этот Простырь?

– Тебе как, по трудовой книжке или по жизни? По трудовой – грузчик в продуктовом магазине «Талисман», а по жизни – бандит.

Мы с подругой дружно отвалились от стола и разинули рты. Дело приняло интересный оборот. На Иркином крыльце перерезали горло местному бандиту по кличке Простырь. Надюха икнула:

– Может, он их убил?

– Кого? – насторожился участковый.

– Ирку с Юрой…. – На мой взгляд, версия вышла немного притянутой.

– Почему? С чего ты взяла?

– Ну их же нет дома… А он бандит. Пришел к ним…

– Они были знакомы?

– Не знаю. Кажется, нет. Но куда-то они делись.

А может, в город к Ирке уехали?

– Нет, в городской квартире у Кошкиной никого нет, проверяли. А почему ты говоришь об убийстве? – никак не мог успокоиться Петр Игнатьевич. – Есть факты?

– Нет, слава богу, – испугалась Надька, – фактов нету Если только Масленка…

– Чего? Ах, кошка! Да, непонятно, кому понадобилось такое зверство с животиной сотворить. Хотя кошечка была, конечно, не чета иной собаке. Спроси у окрестных пацанов, в чей сад они не полезут… А что вы, девчата, о своих новых знакомых скажете, о москвичах? – тут участковый вздохнул. – Хотя они еще за день до того разъехались. Я по долгу службы интересовался. А ты когда, Анастасия, в баре была?

– На другой день, вечером. А Ефим потом сразу уехал. – Я опустила глаза и заткнулась. Рассказывать мне больше было нечего. Я видела, с каким напряжением следила за мной Надежда, ожидая, скажу ли я о том, что видела сегодняшней ночью. Поняв, что я решила промолчать, она с облегчением перевела дух.

Я догадывалась, что Надька, так же как и Ефим, скорее всего, считает, что я ошиблась. Или все это мне приснилось. Но я знала то, что знала, и сдаваться не собиралась. Сегодня придет Ефим, и я заставлю его пойти со мной. Во-первых, с ним не так страшно, во-вторых, в темноте все снова станет на свои места.

– Да-а-а, – протянул Петр Игнатьевич, хлопнув себя по колену, – вот времена настали… Раньше при таком происшествии здесь бы не только наше, все областное начальство землю бы нюхало! А теперь? За Огольцами, у рыбхоза, машину расстреляли, «Тойоту» здоровенную, три трупа, так хоть бы что! Глухарь! Этих бы глухарей в леса выпускать, то-то бы дичи было!

Он поднялся, удрученно качая головой, вскочили и мы. Попрощались, участковый обещал сразу сообщить, если объявится Ирка, мы пообещали то же самое.

Оказавшись на улице, мы переглянулись.

– Ну и дела, – развела руками Надька. – Простырь какой-то! Никогда бы не поверила, что он бандит. Или грузчик. Голос тихий, вежливый. Улыбался все время.