Текст книги "Только (не) трогать (СИ)"
Автор книги: Лана Вейден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Как и вчера, выхожу из дома в семь и решаю пройтись пешком. Погода чудесная, словно весенняя: солнце и мелкий дождь. Смотрю на небо и вижу радугу: это определенно хороший знак. По дороге заворачиваю в парк и брожу там минут десять, вдыхая запах сочной травы, смешанный с запахом опавших листьев.
Во время прогулки на душе легко и спокойно, но стоит прийти в офис, как волнение возвращается вместе с ознобом. Несмотря на то, что еще довольно рано, Майер уже на месте и Милана тоже (даже привстала со стула и натянуто мне улыбнулась).
Я включаю компьютер и начинаю работать, но постоянно думаю о Богдане.
Часы тянутся мучительно долго: наступает время обеда, а его всё нет. Майер, правда, тоже никуда не уезжает, и пока это даёт надежду. Но ближе к вечеру, когда на улице сгущаются сумерки, надежда меркнет.
Буквы плывут перед глазами, я всё чаще отвлекаюсь от работы и барабаню пальцами по столу (не думала, что это заразно). И всё сильнее переживаю. Если честно, мне и в голову не приходило, что Богдан может сегодня не приехать. Что теперь делать, я не знаю.
Альфия вернулась на днях, но не бежать же к ней с вопросом, где Богдан, почему не приехал. Это будет выглядеть глупо, к тому же она вряд ли знает ответ. Не думаю, что Богдан перед ней отчитывается.
К концу рабочего дня меня переполняет отчаяние. Коллеги уходят: Краснова, Уварова, Завьялова, даже Милана… а я всё еще жду – неизвестно чего.
Когда уезжает Майер, становится очевидно: это конец, ждать больше нечего. Я выключаю компьютер, но еще минут двадцать просто сижу за столом и смотрю на чёрный монитор.
Потом набрасываю плащ, беру сумку и выхожу на улицу.
Оказывается, я ошиблась. Это был не конец.
«Порше» Майера стоит прямо около выхода, а Марк, прислонившись к капоту машины и скрестив руки на груди, смотрит на меня в упор.
Я сжимаюсь под пристальным взглядом и пытаюсь быстро проскользнуть мимо. Делаю вид, что происходящее меня не касается, хотя чувствую – еще как касается.
И чувствую это еще до того, как слышу повелительное:
– Садись в машину.
Конечно, я могу не подчиняться приказу – вряд ли Майер увезёт меня куда-то насильно. Можно пройти мимо и вообще больше никогда не появляться на работе. Но что потом? Как жить дальше? И ради чего жить?
То, что сейчас есть выбор – лишь иллюзия. На самом деле выбора нет.
И всё-таки я в замешательстве: застываю на месте и с глупым видом смотрю на машину, которая при вечернем освещении лоснится как лаковый ботинок. Цифры на номере – 808: совсем некстати приходит в голову, что это – дата рождения Майера. Внезапно порыв ветра распахивает плащ и задирает подол платья: еле успеваю прижать его к бедрам.
Марк тем временем учтиво открывает дверь. В этот момент все чувства – тревога, неуверенность, страх, – почему-то притупляются.
Будь что будет.
Я иду к «Порше». Когда оказываюсь внутри, Марк захлопывает дверь, обходит машину и садится за руль.
В салоне пахнет кожей и цитрусовыми. Легкий, ненавязчивый запах, но в горле возникает вязкий ком.
– Пристегнись, – снова тон, не допускающий возражений.
Колючие, как уколы иголок, мурашки бегут по телу, и я невольно повожу плечами. Пытаюсь пристегнуться, но пальцы дрожат так сильно, что ничего не выходит. Вздохнув, Майер берет ремень безопасности, и на секунду наши пальцы соприкасаются. Мои – ледяные. Его – горячие. Не думала, что у него такие горячие руки. Отчего-то начинают гореть щеки и лоб, а все мышцы тела напрягаются. Я одергиваю руку и засовываю ее в карман плаща.
Он наклоняется ближе – обжигает дыханием мой и без того пылающий висок. Я зажмуриваю глаза и открываю их лишь тогда, когда Марк, защелкнув замок, отстраняется от меня и включает зажигание.
Мы выезжаем на проспект и вливаемся в поток транспорта. Куда мы направляемся, я и представить не могу, но думаю, что задавать вопросы сейчас бессмысленно.
Провожу пальцами по прохладной шелковистой подкладке кармана и украдкой смотрю на Майера, пытаясь уловить следы вчерашнего раздражения, но Марк кажется совершенно спокойным и невозмутимым. Не отрывает взгляда от дороги, ловко лавирует в пробке и через пару кварталов поворачивает налево.
Мы подъезжаем к парку, в глубине которого виднеется одноэтажное здание с бежевым фасадом. Это же… траттория из моей книги! Сказать, что я удивлена – ничего не сказать. Он привез меня в тратторию – всего-то! Но зачем?
Марк, не говоря ни слова, выходит из машины, открывает мне дверь, кивает в сторону здания и направляется ко входу. Я иду за ним, каждую секунду ожидая подвоха.
Здесь всё так, как я описывала: вокруг – живая изгородь (в сумерках зелень кажется серой), на стенах – виды венецианского Гранд-канала (купола собора на синей глади напоминают гигантские поплавки), мерцающие гирлянды оплетают окна тонкими змейками. Но одно отличие всё-таки имеется: почему-то нет ни одного посетителя. Администратор встречает нас с приветливой улыбкой, как дорогих гостей, и сразу подводит к столику с диваном и мягкими креслами в глубине зала:
– Сюда, пожалуйста.
Марк присаживается в кресло и с невозмутимым видом начинает рассматривать меню. Он издевается? Я тут места себе не нахожу, а он просто привез меня на ужин в тратторию из книги? Нервы не выдерживают:
– Вы приехали поесть?
– Поговорить, – он поднимает голову и смотрит на меня. – Мы же вчера так и не закончили разговор. Но сначала надо поужинать. Присядь, пожалуйста.
– Хорошо, – не раздеваясь, я присаживаюсь напротив и скрещиваю руки на груди. – Ужинайте, я подожду.
– Ты тоже будешь.
– Нет! Я не хочу! Уже ела! Недавно! – от испуга и волнения я повышаю голос.
– Не ври! – он хмурится. – Мы оба с утра ничего не ели, а разговор предстоит долгий, – после этих слов он обращается к официантке, которая уже подошла к столику:
– Два ризотто с морепродуктами, салат Капрезе с песто, салат…
Мысль о том, чтоб ужинать здесь, да еще и с Майером, наводит на меня ужас.
– Но я не хочу есть, понимаете? – перебиваю я его. – Не хочу и не буду.
– … ассорти брускетт и…
– Вы меня вообще слышите?
Делает вид, что не слышит. Заказав еще несколько блюд и напитки, откидывается на спинку кресла, достаёт телефон и начинает что-то печатать. Я поднимаюсь с дивана.
– Или сейчас же говорите, что хотели, или я ухожу.
– А ну сядь на место! – приказ звучит так жестко, что невольно я снова плюхаюсь на диван. Но потом он добавляет, уже мягче. – Хорошо, София. Подожди еще пару минут, и начнем.
«Пара минут» тянется слишком долго.
Майер продолжает печатать, но мне кажется, что он держит в руках не телефон, а бомбу с часовым механизмом. Чтобы немного успокоиться, оглядываюсь по сторонам.
В зале – лёгкий полумрак, тени от ажурных светильников мягко оплетают деревянные панели на стенах. Вдоль правой стены – резные декоративные шкафчики с итальянской керамикой. Мебель – кофейных и молочных оттенков.
Замечаю, что администратор стала рядом с соседним столиком и беззастенчиво впилась взглядом в Майера.
На ней – темно-коричневое платье с бежевой окантовкой, в ушах – сережки с подвесками, похожими на золотые монетки. Когда она наклоняет голову набок, сережки в ушах слегка покачиваются. Похоже на гипнотический маятник, только этот «маятник» не расслабляет, а еще больше нервирует.
Комок, застрявший в горле, почему-то начинает горчить.
– Ладно, возвращаемся к обсуждению твоей книги, София, – Майер, наконец, прячет телефон. – Точнее, к вопросу о психологической достоверности, которой ты так гордишься.
Я хмурюсь и продолжаю смотреть на администратора. Хоть я и не знаю, что за разговор предстоит, вести его при ней совсем не хочется. Марк, проследив за моим взглядом, тоже хмурится, и девушка тут же испаряется.
– Дело в том, – Марк снова поворачивается ко мне, – что для меня так и остались загадкой некоторые эпизоды. Например: как-то к твоей героине прикоснулась незнакомая девушка, после чего щека героини покраснела и стала зудеть. С чего бы?
– Там же есть объяснение. Целая глава этому посвящена.
– Глава о том, как твоя героиня однажды возвращалась из художественной школы…
– Из музыкальной.
– Да, точно! – он слегка хлопает по столу, словно и правда нечаянно ошибся. – Значит, она возвращалась вечером из музыкальной школы, рядом с домом на неё напал незнакомый мужчина, зажал ей рот рукой, но выскочили соседи и он сразу убежал. Однако у девочки осталась травма на всю жизнь – с тех пор прикосновения чужих людей для неё мучительны. Всё правильно, больше я ничего не перепутал?
– Ну… да. Правильно.
– В таком случае – извини, София, но психологическая достоверность твоей книги не выдерживает никакой критики. Ты или убирай все эти эпизоды с прикосновениями, или… – он делает паузу и слегка наклоняется ко мне, – если хочешь писать о фобиях, выбери другую героиню. С другой биографией и вескими причинами для страхов.
– Меня и эта героиня устраивает, – по глупости я еще не понимаю, что попалась в ловушку.
– А меня – нет. Но если с фантазией у тебя туго, могу помочь. Видишь ли, твоя Анжелика – девочка из благополучной семьи. Причин для такой травмы, как ты описываешь, в её биографии нет. – Майер снова откидывается на спинку кресла и принимает расслабленную позу. – Так что давай придумаем новую героиню. Назовем ее… С-с-с… ну, скажем, Светланой. А теперь… – он делает вид, что задумался, – надо придумать Светлане родителей. Пусть отец её будет из хорошей семьи, а мать – из неблагополучной. Предлагаю такой сюжет: будущий отец героини, молодой перспективный ученый, однажды едет с друзьями на юг. Там, в одном из ресторанов, он знакомится с официанткой – девушкой недалекой и распущенной, но очень красивой. Как говорят простые люди – дьявольски красивой, – всё это Майер произносит с самым безмятежным видом. Голос звучит мягко, словно он рассказывает добрую сказку, но теперь-то я понимаю, к чему весь этот «ужин».
Сгусток горечи в горле становится твёрдым.
– Мужчина теряет голову: не слушает ни родственников, ни друзей, бросает учёбу и женится на этой девушке. Вскоре у них рождается дочь – наша героиня. Но она не может удержать свою мать от разгульной жизни. Мужчина не выдерживает и через пару лет умирает – скажем, от сердечного приступа. Тогда в жизни героини начинается настоящий кошмар.
Кажется, что огромный зал сжимается до размеров маленькой коробочки. Голова кружится, а руки и ноги немеют.
– Мать героини начинает пить, мужчины в ее жизни меняются один за другим, но через какое-то время она снова выходит замуж. В этот раз новый муж ей под стать, такой же недалекий. Ко всему прочему, любит распускать руки – так что драки в семье героини теперь не редкость. Правда, отчим знает надёжный способ заслужить прощение: после пьяных дебошей приносит матери Светланы розу – и за эту единственную розу она всё ему прощает. Улыбаясь распухшими губами, мать берёт эту розу, кладёт на стол в гостиной, и она там лежит, пока не начинает гнить. Поэтому Светлана считает, что запах гниющих роз – самый ненавистный запах на свете.
Тошнота заполняет рот и горло, разливается по венам, словно прогорклое масло, и выступает на теле липким потом.
– Пожалуйста… хватит, – шепчу я, с трудом шевеля языком, но Майер как будто меня не слышит – продолжает как ни в чем не бывало.
– Но это, конечно, не самое страшное. Главная беда в том, что в пьяном угаре мать не замечает странностей в поведении мужа. Не знает – или не хочет знать, почему ее дочь боится спать при выключенном свете, но когда…
Я срываюсь с места и бросаюсь к выходу. Дверь, ступеньки, изгородь…
Скорей бы в парк – туда, где нет фонарей!
Едва добегаю до деревьев – спотыкаюсь и падаю. В ладони впиваются сухие ветки, под коленями что-то хрустит, трещит. Хочу встать, цепляюсь за ствол дерева, обдираю руки о жесткую кору и снова падаю. Задыхаюсь от слез, повторяю попытку – получается не сразу. Все же поднимаюсь.
Прислоняюсь к дереву, клацаю зубами. Меня знобит, гораздо сильнее, чем вчера.
В просвете между деревьями – полная луна. Смотрю на ладони, которые саднят так, будто в них застряли осколки, и содрогаюсь от ужаса: всё в крови, и эта кровь смешана с грязью.
Мне конец. Я умру от сепсиса. Паника толкает меня вперед. Бегу, не разбирая дороги.
Проезжая часть. Светофор. Красный!
Всё мешается: яркие вспышки фар, визг тормозов, чьи-то крики.
Ослепленная, оглушенная, я опять спотыкаюсь, но прежде, чем провалиться в темноту, чувствую, как кто-то меня подхватывает и прижимает к себе…
Глава 5. Спасти Миранду Грей
Я – на корабле. Попала в шторм. Укачивает так сильно, что еще секунда – и желудок выскочит через горло. Голова гудит, шея затекла, ладони и колени горят, будто их поджарили на костре.
С трудом открываю глаза. Нет, это не каюта: я – на заднем сидении машины, а под головой – жесткая подушка.
Как я здесь оказалась?
Пытаюсь вспомнить: траттория, разговор с Майером, парк, дорога… я выбежала на красный, а потом… это Майер меня схватил? В таком случае… куда он сейчас меня везёт?
Поднимаюсь и верчу головой, всматриваясь в окна, но в темноте ничего не разобрать. Какой-то незнакомый район. Частный сектор?
Марк поворачивает голову в мою сторону.
– Не вставай!
– Где… – во рту страшная сухость, и я откашливаюсь. – Куда мы едем?
– Ты слышала, что я сказал?
– Скажите, куда мы едем! – голос срывается на крик.
Больше я его приказам подчиняться не собираюсь.
– В больницу, – он отворачивается и снова смотрит на дорогу.
– Нет! Мне нужно домой!
– София, ты…
– Д-домой! Н-немедленно, или я…
Замолкаю, пытаясь сообразить, что в противном случае я могу сделать. Выпрыгнуть на ходу из машины? Вообще-то – да, могу. Наверное.
Дергаю ручку двери – закрыто.
– Ты что творишь? – Майер резко тормозит и опять поворачивается ко мне. На лице – лишь раздражение и ни тени сожаления.
– В больницу не п-поеду! Откройте машину, я сама доберусь, куда мне надо!
– Да мы уже почти приехали.
Почти приехали в больницу? Чувствую, как слёзы застилают глаза, а через секунду уже рыдаю в голос:
– К-какого ч-чёрта? Что за издевательство? Есть в вас хоть что-нибудь человеческое, а? Чего вы д-добиваетесь? Если я сказала, что не хочу в больницу, как можно насильно…
– Ладно-ладно, – он не даёт договорить. – Угомонись. Отвезу домой.
Разворачивает машину на перекрестке, и мы едем в другом направлении. Я замолкаю, облизывая соленые губы, а потом вспоминаю кое-что важное.
– Где моя сумка?
Не останавливаясь, Марк с холодной учтивостью отдаёт сумку – она лежала на переднем сидении. Я прижимаю её к себе, как самое дорогое сокровище на свете. Хорошо бы сейчас обработать раны – хоть салфеткой. Но при Майере даже шевелиться лишний раз не хочется, поэтому я просто закрываю глаза.
Это ужасно – быть такой тряпкой. Ведь я дала себе слово, что этот человек больше никогда не увидит меня слабой. Как же вышло, что так легко, по щелчку пальцев, он опять превратил меня в маленькую отчаявшуюся девочку?
Теперь мне стыдно, очень стыдно за свой срыв. Не знаю, что делать дальше, и не хочу сейчас об этом думать. Добраться бы домой. Раны. Обработать.
Едем в полной тишине. В машине тепло, но меня трясет. Желая унять дрожь, еще сильнее вцепляюсь в сумку.
Когда подъезжаем к дому, я пытаюсь вспомнить, когда сообщила Майеру адрес. Потом вспоминаю – не сообщала. Впрочем, какое это имеет значение?
Марк выходит на улицу и открывает заднюю дверь. Протягивает руку, но мне и дела нет до этой показной вежливости – нахмурившись, я выхожу из машины без всякой помощи.
Прохлада осеннего вечера еще более неприятна, чем тепло салона. Опять чувствую горечь во рту.
Поднимаю голову и смотрю на Марка. Из освещения во дворе – лишь тусклый свет из окон, так что его лицо кажется совсем другим. Кожа – слишком бледной, глаза – слишком глубокими и тёмными, а их выражение – не безразлично-холодным, как обычно.
Сейчас Марк выглядит растерянным, хотя я знаю: это – лишь игра теней. И моего воображения.
Чувствую: надо что-то сказать. Не потому, что мне этого хочется, а просто поставить точку. И говорю:
– Вы ничего обо мне не знаете, чтоб меня судить, и не имеете права что-то обо мне придумывать.
Он пристально смотрит на меня. Отвечает – и кажется, что хриплые изломы голоса царапают кожу сильнее сухих веток:
– Ты тоже ничего обо мне не знаешь, чтоб меня судить.
А потом разворачивается и садится в машину, с силой захлопнув дверь.
Не оглядываясь, захожу в подъезд и слышу за спиной шум отъезжающей машины.
Поднимаюсь на третий этаж, долго ищу в сумочке ключи, а когда нахожу, связка выскальзывает из рук и звонко шлёпается о плитку. Пальцы опять немеют: подняв связку, с трудом открываю замок.
Забегаю в квартиру – и сразу в ванную. Шаг первый: помыть руки антибактериальным мылом. Шаг второй: аккуратно снять разорванные колготки и обработать колени: там тоже кровь смешалась с грязью.
Промываю раны, обрабатываю их антисептиком, принимаю душ и снова всё обрабатываю антисептиком, но легче почему-то не становится.
Теперь горят не только раны, но и всё тело. При этом мне холодно. Жутко болит голова, ломит поясницу и плечи.
Решаю померить температуру: 39,2.
Пытаюсь вспомнить, когда я болела в последний раз. Кажется, никогда. Я вообще не болею, разве что голова изредка беспокоит, ну а приступы паники не в счёт. Таблетки не пью, бабушка говорила, что от таблеток больше вреда, чем пользы. Конечно, когда она заболела, приходилось давать ей успокоительные и всякое такое, но потом я все лекарства выбросила.
Что сейчас происходит, я не знаю. Вдруг и правда сепсис? Тогда мне точно конец.
Я заворачиваюсь в одеяло и ложусь в постель, пытаясь уснуть, но с каждым часом становится всё хуже.
Утром поднимаюсь с большим трудом. Завариваю чай, но кружка выпрыгивает из рук и разбивается, а сил убрать осколки и вытереть лужу уже нет. Хочется выть от бессилия.
Возвращаюсь в постель и закрываю глаза.
Я не чувствую рук и ног. Не чувствую языка. Во рту всё полыхает. Трудно дышать: грудь словно придавили бетонным блоком.
Кажется, я умираю. Интересно, через сколько дней после смерти меня найдут?
Мне вдруг становится так себя жалко. Я умру, а в мире ничего не изменится. Никому и дела нет, что жила на свете вот такая София, чего-то боялась, о чём-то мечтала. И Богдан никогда не узнает о моих чувствах.
Так больно быть собой, но еще больнее – так и не узнать себя. Не узнать жизни. Не узнать любви. Взаимной любви.
Лихорадка усиливается. Через какое-то время мне начинает казаться, что в квартире появился Богдан. Он подходит к моей кровати, улыбается и говорит: «Я же обещал, что мы ещё увидимся». Я пытаюсь что-нибудь ответить, но не могу, и даже улыбнуться не могу, и сердце ноет от мысли, что он может подумать, будто он мне не нужен, и уйти.
Внезапно Богдан превращается в белого кота, и я слышу голос Сони: «Шумийка, Шумийка, ко мне!».
Потом картинки мутнеют, но в голове возникают голоса. Обрывки фраз: «отравление… вирус… компенсированный случай тревожного расстройства… психосоматическое…».
Чьи-то холодные руки, чьи-то горячие руки.
Хочется сказать – оставьте меня в покое, сами вы психи, но не получается.
– … в больницу? – спрашивает незнакомый мужской голос.
– … думаю, ей это не понравится. Она боится врачей, – женский голос похож на голос Марины.
– Только не в больницу. Не в больницу! Уходите! – я кричу, а меня никто не слышит.
– Видите? Стала всхлипывать. Она всё понимает.
– София, ты меня слышишь? – опять незнакомый мужской голос.
– Н-не… н-не в б-боль… – произнести это вслух стоит невероятных усилий.
– Я же говорила. Она не хочет. Ей там только хуже станет, – женский голос.
– Да мало ли что она хочет или не хочет! – недовольный голос Майера.
И этот здесь! Вот бы сказать – иди к чёрту, Майер, прочь из моей головы, но сил что-то из себя выдавить больше нет.
Однако вскоре голоса затихают сами по себе. Теперь мне кажется, что я попала в узкую стеклянную колбу. Мир за стеклом – расплывчатый и темный, только я всё равно хочу выбраться. Подпрыгиваю, и внезапно стекло трескается: осколки сыпятся на меня, впиваются в вены, а я не могу их вытащить. Я вся в крови, я начинаю кричать, и вдруг – совершенно неожиданно – рядом возникает кто-то особенный. Я не могу его видеть, только чувствовать.
Он берет меня на руки и приносит на лужайку – туда, где солнце, и сочная трава, и яркие пахучие цветы, и разноцветные бабочки.
Он вытирает все мои раны: они исчезают на глазах, и боль стихает.
Он прижимает меня к себе, гладит по волосам и укачивает, как ребенка.
Почему-то я совсем не боюсь этого человека и его прикосновений. С ним я ничего не боюсь: так хорошо и спокойно мне давно не было. Никогда не было.
Но кто этот человек?
– Папа? Папа, это ты? Ты пришел за мной?
– Тсс… тихо. Спи, София. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо… – голос обволакивает сознание, успокаивает, дарит надежду на то, что теперь всё и правда будет хорошо.
– Ты больше не бросишь меня?
– Я тебя никогда не брошу.
Он продолжает меня укачивать, и, наконец, я проваливаюсь в сон – крепкий и целительный, без кошмаров и странных голосов.
… Просыпаюсь от жуткого грохота за окном. По мне как будто каток проехал, не оставив живого места. Тело затекло, но повернуться не получается. А ещё я дико хочу пить.
С трудом открываю глаза и холодею от ужаса: рядом с кроватью, на старом деревянном стуле моей бабушки, слегка склонив голову и прикрыв глаза, сидит Марк Майер.
Солнечные лучи лезут мне в лицо, а его освещают сзади, поэтому он словно в затемнении, но нет никаких сомнений, что это именно Майер, хотя и выглядит необычно: майка черного цвета, волосы взлохмачены.
Я закрываю глаза. Открываю. Снова закрываю-открываю, несколько раз, но ничего не меняется: Майер всё ещё на месте.
И как это понимать? Я умерла и попала в ад?
Словно почувствовав мой взгляд, Марк открывает глаза.
– Что-нибудь хочешь? Воды?
Пить я, конечно, хочу, но ещё сильнее хочется знать, как он оказался в моей квартире.
Киваю, а потом открываю рот для вопроса, но оттуда вырывается лишь невнятное клокотание.
Марк наклоняется к прикроватной тумбочке, берёт кружку с соломинкой и подносит мне.
Пока я пью через соломинку, он держит кружку за ручку. Сделав несколько глотков, я запоздало осознаю, что одета в старую пижаму – я её с девятого класса не носила.
– Что в-вы здесь… откуда эта п-пижама? – теперь я могу говорить, хотя и с трудом.
Он возвращает кружку на столик. Краем глаза замечаю, что там лежат странные приборы и стоит прозрачный контейнер с пустыми ампулами.
Марк проводит рукой по волосам, приглаживая их.
– Ты же не вышла на работу. И не отпросилась. Хотел сделать тебе выговор, поскольку никакие… э-э… срывы подобное поведение оправдать не могут. Но на звонки ты не отвечала, так что пришлось заехать – всё равно недалеко.
Он говорит с самым безмятежным видом, а мне хочется смеяться в голос. Этот рассказ означает лишь одно – он испугался! Марк Майер испугался, что довёл меня до ручки, и я что-нибудь с собой сделала! Ну и ну.
– Домофон не работал, – тем временем продолжает он, – но едва я поднялся на этаж, как вышла соседка с девочкой и сама со мной заговорила. Она тебе в дверь постучала – звонка ведь у тебя нет, – только ты не откликнулась. По телефону она тоже звонила, мы слышали сигнал из прихожей, но трубку ты не брала. Соседка сказала, что всё это на тебя совсем не похоже. Но у неё были ключи от твоей квартиры и…
Ох, кошмар. Пару лет назад, когда у бабушки уже были проблемы с памятью, я и правда оставляла Марине запасные ключи, если куда-то отлучалась. Потом она мне их так и не вернула, а напомнить об этом было неудобно и замок поменять неудобно – выглядело бы так, словно я её в чём-то подозреваю. Вот и вышло теперь моё стеснение боком.
– Понятно. А это что? – перебив Майера, я киваю в сторону столика.
– Когда мы тебя нашли, ты несла разную ерунду. На всякий случай вызвали врача.
– Скорую?
– Нет. Моего знакомого, из частной клиники. Хотели отвезти тебя в больницу, но ты стала ныть. Поэтому на месте проверили всё, что могли, поставили капельницы, сделали уколы. Решили, что отправим в больницу, если через пару часов не станет лучше. Но температура начала падать. Кстати, результаты анализов уже готовы, в основном все показатели в норме, только ферритин у тебя низкий.
Сердце холодеет от ужаса. Как это – «проверили на месте»? Сколько людей меня трогало? Что они со мной делали? Я покосилась на руки, но там были лишь следы от капельниц. Наверное, обошлось только потому, что я находилась в отключке. Но всё равно хорошо бы помыться. Только вот как – если мне сейчас даже моргать больно?
– Что со мной было?
– Возможно, твоё состояние – результат… Скажи, а сколько ты весишь?
– Результат чего? При чём тут вес? Нормальный у меня вес.
– Угу, нормальный. Кожа да кости.
– Неправда! Я не тощая.
– Ну, в некоторых местах – определенно нет, – на лице Майера вдруг появляется странная усмешка, а потом он скользит взглядом по моей груди. – Однако в других местах – именно тощая.
Меня бросает в жар: я снова вспоминаю про пижаму.
– В-вы так и не ответили – почему на мне эта пижама?
– Ах, это… Просто когда температура упала, ты была вся мокрая. Так что мне пришлось тебя переодеть и поменять постельное бельё.
– Ч-что? – если б у меня были силы, я подскочила бы с кровати. – Ч-что… в-вы…?
– Ох, – он подкатывает глаза, – только не делай такое лицо! Что ещё мне оставалось – позволить тебе лежать в мокрой постели? Или снова звать соседку? Так было двенадцать ночи, а у неё, между прочим, маленький ребенок.
Внезапно в голове всплывает: кто-то держит меня на руках. Гладит по голове. Укачивает.
– А ч-что ещё… вы делали со мной?
– В смысле? Что ещё я мог делать? – я всматриваюсь в его лицо, но не замечаю на нём и тени смятения.
И правда – что за глупые вопросы! И без того ясно, что он не мог меня обнимать и говорить такие слова. Это же Марк Майер – вряд ли он вообще способен хоть кого-то обнимать. Просто от высокой температуры и не такое померещится.
– Ничего.
Но то, что он меня переодевал – это… да это просто в голове не укладывается!
– Но вот то, что вы… п-переодевали… я даже п-представить не могу…
– А не надо представлять, София, – перебивает он. – Не надо. Знаешь, еще Сенека говорил: «Воображение доставляет нам больше страданий, чем действительность».
Как мило! Ещё и Сенеку приплёл.
– Всё понятно, – бормочу я. – В таком случае, спасибо за помощь, можете ехать домой.
– Благодарю за разрешение, но я, пожалуй, задержусь, пока тебе не станет лучше.
У меня вырывается нервный смешок.
– Неужели? Это что – такой способ извиниться?
Выражение его лица мгновенно становится жестким.
– А тебе нужны мои извинения? Или моя жалость?
– Нет!
– Вот и я так думаю. Кстати, чуть не забыл: пока ты не поправишься, будешь делать то, что я скажу.
Чего? Я едва не задыхаюсь от возмущения.
– Это мой дом! И мои п-правила!
– Пока я здесь, правила будут мои.
Кажется, я всё-таки оказалась в аду – в аду мужского шовинизма.
– В-вот, значит, как! Пользуясь моим б-бессилием… – губы начинают дрожать, а глаза помимо воли наполняются слезами.
– Ну начина-а-а-ется, – перебивает он с раздражением. – Знаешь, в чём твоя главная проблема, София? Сейчас объясню. Ты производишь хорошее впечатление на людей. Выглядишь доброй и милой девушкой. Возможно, и сама веришь, что ты такая. Но разве это правда? Нет, нет и еще раз нет! Просто ты выбрала удобную тактику – сначала делаешь что-то не очень хорошее, а потом себя же выставляешь жертвой. Ах, это страдальческое лицо, эти надутые губы, эти глаза, полные слез… Ты, конечно, можешь сейчас заполнить соплями всю квартиру, но мой тебе совет – прекращай играть в жертву. Ты – не жертва. И пусть другие видят в тебе нежную ромашку, но не я. Я вижу человека, который поставил цель… и ни перед чем для достижения своей цели не остановится.
Последнюю фразу он произносит, глядя куда-то в сторону. Проследив за этим взглядом, я замечаю, что он направлен на фотографии Богдана, которые стоят на прикроватной тумбочке.
Я хмурюсь, и собрав все силы, отворачиваюсь к стене – настала очередь Майера общаться со спиной.
– Уходите.
– Ну вот, что я говорил? Мисс ван дер Лейден обиделась. Только я тебе нужен и ты это знаешь. Так что хватит капризов. Сейчас я приготовлю чай, а потом привезут еду, и ты поешь.
Он уходит на кухню и начинает там чем-то по-хозяйски греметь.
Внутри всё кипит от гнева. Так хочется устроить скандал! Но затем я начинаю размышлять над его словами. Вообще-то – да, он мне нужен. Как бы плохо я к нему не относилась, он мне нужен для того, чтобы подобраться к Богдану.
Ну а поскольку я – «человек, который для достижения своей цели ни перед чем не остановится», значит, какое-то время придётся играть по его правилам.
Пытаюсь сосредоточиться, но мысли разбегаются, как тараканы при ярком свете.
Во-первых: ну как не думать о переодевании? Это же настоящий кошмар (который будет преследовать меня всю жизнь).
Во-вторых: квартира. Я не впускаю в квартиру незнакомых людей, а сейчас она превратилась в проходной двор. И если я до сих пор ничего не подцепила, так могу подцепить теперь.
В-третьих: здоровье. Что со мной стряслось? Не простуда и не отравление. Может ли такое произойти от переутомления или от нервов? Майер так и не договорил, но продолжать с ним беседу нет никакого желания. Мне вообще его присутствие ужасно неприятно – это последний человек на свете, которого я бы хотела видеть в своём доме.
Подумав об этом, некстати вспоминаю, какое всё вокруг старое. Кроме дивана в зале – после бабушкиной смерти я купила новый. А в остальном… сервант порыжел, обои рядом с батареей пошли пузырями, на кухне отвалился кусок плитки.
Никак не решусь на ремонт. Мысли о толпе незнакомых людей, о грязи, о беспорядке наводят ужас. Но сейчас мне стыдно за свою старенькую квартиру, а потом стыдно за свой стыд. В конце концов, Майера сюда никто не звал. И никто не заставлял оставаться.
Однако я догадываюсь, почему он так поступил – видимо, чувствует вину. А еще слишком любит всё контролировать. Хорошо бы повернуть это себе на пользу: например, разузнать новое о Богдане. Только пока я так слаба, что ни один коварный план в голову не приходит.
Тем временем Майер снова подходит к моей кровати:
– Чай готов.
Я медленно переворачиваюсь на спину и вижу в его руках поднос с кружкой. Он ставит поднос на подоконник, а потом наклоняется и – я и глазом моргнуть не успеваю – одной рукой приподнимает меня, а другой взбивает подушку.
– Ч-что вы делаете! Н-не трогайте меня! – я возмущённо хлопаю его по руке, но Марк не обращает на это никакого внимания – усадив меня в кровати, молча ставит поднос на колени.
