Текст книги "Рагу из тролля (СИ)"

Автор книги: Лана Димитрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Ну что? – осведомилась заботливо монна Перл, уже поджидающая своего спутника во дворе замка. – Что-то ты бледен, соловей мой сладкоголосый. Что от тебя наша дама хотела? Песен? Али сразу любви?

И тут Рована прорвало. Швырнув себе под ноги берет, он в самых красочных выражениях высказал все, что думает о донне Маргарите, ее замке, ее тролле, о мироздании в целом и о том, куда смотрят боги, старые и новые. Боги (старые и новые) если слышали этот прочувствованный монолог, то, наверняка, краснели там, на небесах. А здесь, на земле, монна Перл, потупив очи, молча пережидала грозу.

В себя Рован пришел, когда слова иссякли, а поднявшееся солнце припекло голову, и без того горячую. Погрозив светилу кулаком, он безнадежно спросил трактирщицу:

– Ну вот и что мне теперь делать?

На это у монны Перл был готов свой ответ.

– А пойдем-ка, вернемся в трактир. Что-что, а обед ты заслужил королевский. И ужин тоже. И чего ты, Рован Крепкоголовый взялся хоронить себя раньше времени? Да сыграешь ты эту песню тролля, делов-то.

– Задом наперед!

– И задом наперед сыграешь. Хотя, услышь я такое, сама бы умерла, наверное, от неожиданности. Ты лучше послушай, что я сегодня для тебя приготовлю! Перво-наперво – пирог со свежей клубникой. Тесто я еще с вечера поставила, а клубнику я тебе собственноручно наберу, сладкую-сладкую! Потом молочного поросенка на вертеле, лазана копченого. Раков сварю. Раки у нас знаешь какие? С кошку. С пивом дивно идут! А на ужин сделаю я тебе похлебку из пяти видов рыбы, с маслинами, лимоном и пряными травами. Ел такое? Да нет, где тебе, такое только у нас в Видках и попробуешь. Что еще? Еще мясо мелко-мелко порублю с приправами, и в виноградных листьях запеку. А к ним бутылочку настоящего белогардского виноградного вина пожертвую, «Мечта инквизитора» которое. Слышал о таком?

Рован Сладкоголосый спохватился, только когда они прошли половину пути от замка до Видков, оказалось, все это время он шел за монной Перл, как кот за рыбой, глотая слюни и жадно вслушиваясь в красочные описания трактирщицы. Эх, была не была. Останется. Хотя бы до ужина останется, чтобы попробовать обещанную похлебку и выпить вина, которым и короли не брезгуют.

Глава 3. Бежать, только бежать!

Каким образом к обеду все Видки знали, что певца снарядили убивать тролля, Рован так и не понял, но работа в кузнях встала, и все набились в «Жирную устрицу». Каждый считал своим долгом похлопать героя по плечу, пожелать ему удачи и выпить с ним по кружечке пива. Особенно старался староста, единственный кто видел тролля и теперь горел желанием о нем рассказать. Причем, в описании этого доброго человека, чудище выходило таким страшным, что хуже не бывает. В основном же в глазах сельцов читалось что-то вроде облегчения. Хорошо, что на эдакое чудище отправится чужак. Грустно, если бы нечисть заломала кого-то из своих.

Рован переходил от стола к столу, и везде его обнимали как родного, и старались дать добрый совет.

– Тролли, они молитвы боятся. Так что ты сразу словом его святым, не сумлеваясь!

– Не молитвы, а ругани! Всем известно, всякая нечисть от хорошей брани дохнет. Так что, ты как увидишь его, так ругнись как следует. Ну, а чтобы не рисковать, перемежай, значит, брань с молитвою, что-нибудь да сработает.

Рована так и подмывало спросить, чего же тогда никто не может решиться выйти на супостата, но и так было ясно, чего. На словах все храбрецы, а перед монной Перл, деловито сновавшей то с кружками, то с подносом, и вовсе герои. А в своём углу староста загибал, да так, что заслушаешься:

– И вот взял он мою Резвушку, и разорвал своими ручищами пополам. Кровища как хлынет, его как зальёт с ног до головы! А зубы у него – во! С мою руку. Резвушка моя, красавица, – староста пустил слезу над кружкой пива. – Какие ножки, какая грива, а глазки у нее какие были, как посмотрит, как ресничками похлопает – ну душу бы отдал! А моя-то мегера говорит – чего убиваться, новую лошадь себе купишь. Да разве я найду где такую раскрасавицу, как Резвушка моя? Нет в бабе моей никакого сердца чувствительности, вот что я вам скажу.

И все присутствующие согласно закивали головами.

– Вот вы, ваша милость, ежели живы останетесь, так уж не побрезгуйте, сочините в честь моей лапушке песню! А я уж заплачу!

Размазывая по лицу слёзы, староста полезло было брататься – целоваться с лютнистом, но Рован ловко увернувшись, позорно сбежал в комнатушку, выделенную ему добросердечной хозяйкой. Располагалась она под самой крышей, и окошком выходило на огород, пустующий нынче, ну, если не считать любимицы монны Перл, круглобокой хрюши, воровски объедавшей клубнику.

– Давай мыслить хладнокровно, – воззвал сам к себе певец. – Могу я сбежать? Ну так, теоретически? Могу. Выпрыгнуть из окна, потом огородами и вдоль дороги, а на большом тракте меня ищи-свищи. Хочу я этого? Конечно, все мы когда-нибудь умрём, но торопить этот светлый миг единения с Создателем как-то не хочется. Так что же тебе мешает, Рован Сладкоголосый? Что тебе до этих Видков, что тебе до монны Перл и до загадочной Черной Дамы Маргариты? Найдут, поди, кого троллю скормить. Так?

Свинья подняла голову и хрюкнула почти человеческим голосом. Как показалось Ровану – одобрительно.

– Хорошо, значит бежать. Это мы решили. А когда бежать? Это очень важный вопрос!

Певец прислушался к нестройному хору голосов внизу. Опыт подсказывал ему, что ещё немного, и сельцы Видков возжелают соприкоснуться с прекрасным, то бишь с музыкой и песнями. А значит, поддайся он искушению и сбеги сейчас – хватятся его в ближайший же час, если не раньше. Относительно дальнейшей своей судьбы Рован Сладкоголосый сомнений не испытывал. Поймают, схватят, свяжут и приведут обратно. А утречком проводят к мосту, скормят троллю и ещё приятного аппетита пожелают. Значит, бежать надо ближе к ночи, когда все перепьются и уснут.

В дверь постучали, затем послышался задорный голос монны Перл.

– Сударь мой, ты чем таким интимным занят, что заперся? Спускайся к нам, люди спеть желают, а ещёе станцевать. Только вашу милость и дожидаемся, как солнышка ясного.

Рован достал из заплечной сумы бережно хранимый осколок зеркала (настоящего!), полюбовался на свою бледную физиономию с длинным аристократичным носом (спасибо папеньке) и шальными синими глазами. Нет, он слишком молод, чтобы умереть. Да и, по правде сказать, слишком хорош собой. Обойдутся и без него на том свете.

– Иду, сударыня, уже иду, – ответил мрачно.

Вышел, полюбовался на прелести трактирщицы, оказавшиеся соблазнительно близко, и поцеловал её в губы крепко, прижав к стене самым бесстыжим образом. Та только возмущённо ахнуть успела.

– Да ты…

Но Рован уже отступил и поклонился с самой невинной физиономией.

– У вас там, монна Перл, порося клубнику жрет.

Как и ожидал, зеленоглазая красавица подхватила юбки и побежала спасать ягодник. Постояв у черного хода, и послушав дивный голос трактирщицы, затейливо обзывающий свинью всякоразлично, и обиженный визг самой свиньи, Рован Сладкоголосый поправил ремень лютни, прошелся по струнам и пошел веселить честной народ. Весьма довольный собой, между прочим.

Вряд ли в «Жирной устрице» когда-нибудь царило такое безудержное веселье, как в тот вечер. Столы сдвинули, а кому не хватило места внутри, те танцевали за дверями. Один парнишка сносно пиликал на скрипке, второй дудел в свирель, что составило недурную компанию для лютни Рована. Пол трактира содрогался от слаженного топота деревянных башмаков, стёкла дрожали от уханий и аханий, но здание выдержало, видимо, построено было на совесть. Веселье прекратила монна Перл, напомнив после полуночи, что скоро храброму рыцарю Ровану Сладкоголосом, надо идти убивать тролля. И хорошо бы ему в этот момент держаться на ногах. Резон был услышан, сельцы Видков разбрелись со двора, уверяя певца, что его тут никогда не забудут, внесут в поминальный лист и старым богам и новым, будут молиться за его душеньку, покуда село стоит.

Ну а дальше было просто. Рован попрощался с монной Перл, и лёг на постель, не раздеваясь и чутко вслушиваясь в шаги хозяйки, убиравшей зал. Но вот ушла в свою спальню и она, и по «Жирной устрице» расползлась благословенная тишина. Выждав еще немного для верности, собрал свои пожитки. Поколебавшись, честно оставил на столе кошель с золотом, полученным от Черной Дамы. Он, конечно, проходимец, но не вор. Хотя с золотом ему бы куда легче жилось, чем без него. Но ничего, бог не выдаст, тролль не съест. Выпрыгнув в окно, Рован приземлился аккурат на клумбу фиалок, и крадучись, пробрался вдоль невысокой каменной стены, отделявшей владения монны Перл от дороги.

– Что ж темно так, – тихо негодовал он, зло поглядывая на небо.

Небо, как назло, затянуло тучами, луна спряталась, поэтому Ровану оставалось положиться на свою память, да ещё на удачу. Потому что на дорогу выйти он опасался, и приходилось пробираться кустами, прятаться за деревьями. Пару раз певцу казалось, что он заблудился, один раз он окончательно уверовал, что дорогу не найдет вообще, никогда, и так умрет тут, в лесу, растерзанный диким зверьём. Водилось ли дикое зверьё в окрестностях Видков, Рован не знал, но воображение услужливо подсовывало ему картины одну страшнее другой.

– Не сиделось тебе в Сафре спокойно, друг мой Рован. Жил бы себе тихонечко на том постоялом дворе, нет, надо было куплетики под окнами жены наместника распевать. Что, других окон не нашлось? Конечно, ты не виноват, что донна так прониклась искусством, что спустила тебе верёвочную лестницу. А отказывать даме недостойно. И во всём виноват муж, чего было ему на два дня раньше из поездки вернуться?

Где-то слева подозрительно хрустнула сухая ветка. Певец затаился, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой проклятущей темноте. Подумалось, а может, это тролль? Нынче в Видках было шумно, весело, вот он и вышел из-под своего моста музыку послушать. Хруст повторился.

– Кто здесь, – замирая сердцем, вопросил темноту ученик Тори Прекрасного.

– Я здесь, – отозвалась темнота голосом монны Перл.

Из-за дерева вышла трактирщица.

– Да ты не беспокойся, сударь. Правильной дорогой идёшь. Я уж просто так, присматривала, чтобы ты не заплутал грешным делом.

– Правильно?

– Конечно! Мост во-о-он за тем поворотом.

Луна выбрала этот момент, чтобы всё же появиться из-за тучи и осветить лесок, совсем не густой и уж точно нестрашный, а из зверья тут вряд ли видели что-то кровожаднее белки.

– Мост?

Монна перл заботливо приложила прохладную ладонь ко лбу певца.

– Ты не приболел ли часом? Мост, да. А под мостом тролль. Его надо убить. Вспомнил?

Ровану пришлось сделать над собой усилие, чтобы перестать задавать глупые вопросы. И так ясно, что он заплутал в темноте, и вместо дороги на Сафру вышел на дорогу к мосту. И шёл прямиком на верную смерть, пытаясь её же избежать. О, коварная Судьба! Но монна Перл не дала певцу времени на сочинение погребальной песни в свою честь, потянув его за рукав к дороге.

– Нам, главное, подкрасться незаметно. Тролли глуховаты, но нюх у них! Хорошо, ветер в нашу сторону. А там затаимся до рассвета. На рассвете тролль выйдет на мост, петь. Ну а дальше твоя работа начнётся.

– Откуда вы, монна Перл, столько о троллях знаете?

– А чего о них знать? Этот-то не первый. Ещё бабушка мне о них рассказывала. Кстати, известно ли тебе, певец, что из филейной части тролля можно чудное рагу приготовить? С зеленой фасолью да перчиком – цены ему не будет. Только в вине три дня надо подержать, жестковато оно малость.

Рован попытался представить себе это блюдо и брезгливо поморщился. Люди, конечно, разное едят, даже сверчков в меду, но без такого гастрономического опыта он, пожалуй, обойдётся.

– А откуда они вообще появляются, эти тролли?

– Под землёй у них гнездо, ну как у ос. Там и живут себе. Иногда случается, что кто-то уходит наверх, а может и не сам уходит, а прогоняют.

Трактирщица сделала знак певцу остановиться и указала на кусты перед мостом, предлагая там и затаиться.

– За что прогоняют?

Лютнист опустился рядом с трактирщицей и охнул, когда острый сучок вонзился ему в колено. Лежать тут, конечно, радости мало. Холодно, сыро. Разве что к красавице монне Перл прижаться, она и теплая, и мягкая.

– Не знаю. Может, поют плохо? Всё, тихо. Тролль рядом, чувствуешь запах? Да и рассвет скоро.

Рован принюхался. В воздухе определённо чем-то пахло. Как будто где-то рядом располагался хлев, в котором давно не убирали. И вот из этого, вонючего, рагу делают?! Хотя, с другой стороны, свиньи тоже не розами пахнут, а от кусочка ветчины ещё никто не отказывался. И ученик Тори Прекрасного придвинулся поближе к трактирщице, от волос и шейки которой исходил слабый запах духов. Если уж ему суждено умереть, так хоть напоследок успеть получить удовольствие!

Глава 4. Тролли поют на рассвете

Рассвет занимался торопливо, радостно, так, что Рован даже обиделся. Говорят, когда Тори Прекрасный умирал, солнце скрылось за тучами, птицы онемели на три дня, а лютня Мастера сама собой заиграла кантату «Я ухожу, не плачь». На такие почести он не рассчитывал, но мог бы хоть дождик с неба закапать. Глядишь, тролль бы испугался простуды и не выполз из-под моста.

– Ну и где…

Монна Перл строго приложила палец к губам, и указала на лютню, дескать, готовься. Рован вздохнул и приготовился умереть как герой. Как поэт. Как рыцарь пера и лютни. А любому рыцарю, как известно, нужна дама сердца. Зеленоглазая трактирщица на эту роль вполне подходила, да и потом, тут больше никого не было. Тролль, разумеется, не в счет.

Синеглазый проходимец опустился перед монной Перл на одно колено.

– Моя прекрасная госпожа. Если бы не эти печальные обстоятельства, я бы умолял вас выйти за меня замуж. Как только я вас увидел, то сразу полюбил, горячо и страстно. Но, увы, судьба разлучает нас, не позволив познать вкус счастья. Прошу, возьмите себе двести золотых, что лежат в моей комнате, у меня нет родни, нет друзей, пусть они будут ваши. И знайте, если я останусь жив, то буду просить вашей руки, даже если мне придется ждать ответа вечность! Мое сердце принадлежит вам, и только вам!

Собственно, лютнист если и врал сейчас, то не больше чем наполовину, то есть был практически честен с монной Перл. Жениться на ней ему бы в голову не пришло, он рожден, чтобы быть свободным поэтом, хотя очень мечтал вкусить прелестей супружества без благословения родни, жрецов и священника, если вы понимаете о чем я, благородные господа. А потом, отдохнув в объятиях красавицы Перл, накушавшись дивных ее блюд, он бы отправился в дальний путь, но обязательно вернулся бы. Года через четыре, или пять. Может быть, тогда и о свадьбе можно было бы подумать. А вот оставить золото женщине, которая одарила тебя любовью и всем прочим – святое дело. Глядишь, имея такие сбережения, монна Перл не торопилась бы замуж, а согласилась бы дождаться, пока Рован Сладкоголосый нагуляется. А потом бы было все, как говорила Черная Дама. И свой домик с виноградником, и детишки, и воспоминания у очага о прошлых подвигах.

Рован с удовольствием отметил, что его маленькое и последнее выступление имело грандиозный успех. Монна Перл печально смотрела на него и в дивных зеленых очах, кажется, даже слезы появились. И вот тут бы самое время сорвать с ее губ страстный поцелуй, который трактирщица запомнит, конечно, на всю оставшуюся жизнь, как вдруг послышался шум камнепада, гул, и низкое, утробное ворчание. Высунувшись из-за своего укрытия, лютнист в ужасе наблюдал, как из пропасти на мост лезет чудовище, и нельзя сказать, что староста преувеличил его ужасность, скорее уж наоборот, поберег чувствительное сердце бродячего поэта, чтобы оно не разорвалось на месте. Тролль был высок, в два человеческих роста, шкура у него была как у быка, по виду, так и из арбалета не пробьешь, клыки… да спасите нас боги познакомиться с такими клыками поближе. Маленькие глазки под тяжелым лбом, на лысой, круглой, как арбуз башке (уж головой это назвать язык не повернется) несколько прядей то ли длинной шерсти, то ли коротких волос. На все остальное Рован предпочитал просто не смотреть. Страшно. Тролль между тем сел на каменные перила моста, тяжело дыша, задрав морду к небу.

– Сейчас начнется, – шепнула монна Перл.

И началось. Как только солнце взошло, тролль запел. Вернее, завыл отвратительным диссонансом, старательно выводя какую-то ужасную мелодию, только ему одному понятную и приятную, потому что музыкальный слух Рована Сладкоголосого едва не приказал долго жить от таких издевательств. Но он закрыл глаза, чтобы было не так страшно, и запоминал, запоминал, касаясь пальцами струн лютни, пытаясь мысленно переложить то, что он слышит, на то, что ему предстоит сыграть. Тролль выл все пронзительнее, так, что смолкли все птицы вокруг и их можно было понять. А еще он не только выл, но и отбивал ритм кулачищем, от чего с перилл моста сыпались мелкие камни. Ничего не скажешь, чудовище вошло в раж, и поспевать за ним было очень трудно. Наверное, никто бы не смог, только ученик Тори Безумного. Мастер любил заставлять учеников повторять за ним незнакомую мелодию, и тех, кто не мог с первого же раза сыграть ее без ошибок, выгонял. Может быть, поэтому учеников у него было мало. По правде сказать, всего два за долгую жизнь гениального безумца. Но куда легче запоминать то, что имеет смысл, чем-то, в чем никакого смысла нет. Или все же есть? Ученику Тори Безумного начало казаться, что есть, но он боялся об этом думать, чтобы не вспугнуть. Понимание коснулось его души, как бабочка, решившая опуститься на плечо, и тут главное не шевелиться, замереть…

Тролль замолчал, и Рован выступил вперед, на мост, как на сцену. Умирать на глазах у Перл, так умирать красиво! Тролль повел носом и зарычал, распространяя ярость и зловоние. И то и другое вполне могло сбить с ног. Рован коснулся первым аккордом струн лютни, заставив себя не думать сейчас ни о чем. Просто не думать. Играть то, что он запомнил, самому стать музыкой, лютней, руками. Не думать, быть!

И он был. Песня тролля, сыгранная наоборот, оказалась прекраснейшей мелодией, которую певец когда-либо слышал. И самой печальной. Он играл и чувствовал тоску этого гиганта по уютным каменным пещерам в глубине скал, где всегда темно и прохладно. Чувствовал грусть по прежней жизни, простой, понятной, и отчаяние изгнанного и обреченного жить в мире новом, чужом. И нет надежды, только череда долгих дней и ночей, и этот мост, и никогда ему не вернуться назад. И от этого разрывается его каменное сердце, и от этого вся его грусть.

Рован вслушался в последний звук, затихающий в тишине утра, и открыл глаза. Теперь можно и умереть. Он сыграл главную песню своей жизни, ту самую, которая делает обычного певца Мастером, теперь и погибнуть не жалко, потому что свое предназначение он выполнил. Его сердце билось восторгом, и на чудовищную громадину он смотрел почти влюбленно, с благодарностью.

Тролль долго-долго всматривался в лицо певца, а потом вздохнул, как показалось Ровану, облегченно, и… и просто рассыпался мелкой каменной пылью. Она какое-то время висела в воздухе, а потом тихо осела на землю.

– Вот она, сила искусства, – уважительно донеслось из-за спины певца. Это монна Перл пришла в себя. – Раз, и все. А красивая песня была, красивая. Запомнил? Сможешь еще раз сыграть? Представляешь, лютнист, ты же, наверное, единственный на земле, кто знает песню тролля!

Рован сначала даже разозлился на трактирщицу, очень уж бесцеремонно она вмешалась в эпичность момента, прервав главный триумф всей его жизни. А потом задумался. А ведь он, и правда, единственный. Это же какая слава! Да сам король захочет услышать песню тролля, а он, Рован, еще подумает, играть ее или нет.

– Смогу, наверное. Да нет, точно смогу, – развеселился он. – Надо только записать на всякий случай.

Монна Перл кивнула.

– Записать – это правильно. Во всем порядок нужен. Вот сейчас мы порядок и наведем. В замок сходим, тебе же еще сотню золотых Черная Дама должна?

– Верно!

Настроение Рована от радостного взлетело до ликующего. Сотня золотых, прибавленная к тем двум, что он оставил в трактире, новая песня, звание спасителя и героя. Да будет благословен тот день, когда он свернул в сторону Видков! Все же он удачлив. Очень удачлив!

Не прошло и часа, как сияющий, будто золотая монета, певец, снова стоял перед дамой Маргаритой, хозяйкой замка. Стоял, подбоченившись, небрежно вертя в руках бархатный берет с павлиньим пером.

– Поздравляю, певец, – донеслось до него из-под черной вуали. – Ты совершил настоящий подвиг. Благодарю тебя за отвагу.

– Не стоит благодарности, прекрасная госпожа, – поклонился проходимец. Была ли госпожа действительно прекрасна, кто разберет, но даже самые страшные уродины любят комплименты. – Я лишь выполнил свой долг, не оставив добрых жителей Видков на произвол судьбы!

Из-под вуали донесся тихий смешок, и Ровану стало неуютно от мысли, что его, похоже, видят насквозь. Знают, что никакой он не герой. Что пытался бежать. Что все случившееся, по сути, лишь удача, большая удача, в которой никакой его заслуги нет. Если кому говорить спасибо, так матушке с отцом, что родили на свет не с медвежьими ушами и кривыми пальцами, да учителю, Тори Прекрасному, который гонял ученика так, что тот и во сне пел и играл. Но скромность никогда надолго не поселялась в сердце Рована Сладкоголосого, и это хорошо, потому что скромных много, талантливых мало, а гениальных, наверное, и вовсе он один.

Дама протянула белобрысому лютнисту кошель, и на этот раз он принял его с чистой совестью, и даже позволил себе приложиться поцелуем к женской руке, потому что победителей не судят.

– Ну что же, прощай, Рован Сладкоголосый, вряд ли мы еще раз встретимся, разве что появится еще один тролль. Но в Видках ты всегда желанный гость!

– Как знать, моя прекрасная дама, как знать.

Улыбаясь, как сытый кот, обнаруживший, что хозяева ушли, а миску сметаны на столе забыли, Рован спустился вниз и терпеливо дождался, когда придет монна Перл, опять отлучившаяся по своим кухонным делам.

– Ну что, пойдем, певец? Я тебе такой обед приготовлю! Ты в жизни такого не ел.

Певец хмыкнул, лихо надвинул берет на одно ухо.

– Рагу из тролля?

– Увы, сам видел, на рагу там ничего не осталось. Да и не готовят из троллей рагу, это я так, приврала немного.

– Мне вот только одно непонятно, – проходимец поднял синие глаза к синему небу.

– Только одно? Да ты счастливец. И что же это?

– Почему дама Маргарита, благородная донна и хозяйка замка переодевается в трактирщицу и называет себя монной Перл?

Зеленоглазая красавица остановилась, уперев руки в боки, и подозрительно разглядывая улыбающегося во все зубы лютниста.

– Как понял?

Рован нежнейше поцеловал белую ручку монны Перл.

– Духи, – смеясь, сообщил он. – В жизни не поверю, что хозяйка замка и трактирщица пользуются одними и теми же духами, довольно дорогими, надо сказать. Это главное. Потом, конечно, все остальное припомнил. Что моя монна слишком умна для простой трактирщицы, Тори Прекрасного знает, философа Вендея читала. Ну и, наконец, имена. Перл и Маргарита не одно ли и тоже? Жемчужина. Жемчужина и трактир – «Жирная устрица» Так скажите, зачем благородной госпоже этот маскарад? Встречал я простолюдинок, притворяющихся знатными дамами, но чтобы наоборот…

Монна Перл пожала плечами.

– Готовить люблю. А знатной даме оно как бы и не положено. Да и Видки как без присмотра оставишь? А замок что? Сиди тут, как кура на насесте, благородно вздыхай. Скука смертная. Ладно, потом обо всем этом поговорим. Пойдем, Рован Крепкоголовый. У нас много дел. Тебе поздравления принимать, мне свадьбу готовить.

Рован споткнулся на ровном месте и побледнел.

– Какую свадьбу?

Трактирщица-госпожа строго ему в глаза взглянула.

– Законную. Ну и веселую, конечно. Ты же мне там, на мосту, предложение сделал? Дескать, выживу – женюсь. Ну, так я согласна. И ждать ответа вечность тебе не придется.

«Лучше бы я умер», – пронеслось в голове у певца.

– И не вздумай бежать, – добавила монна Перл, беря его под руку. – От меня еще никто не убегал.