Текст книги "Вампитеры, фома и гранфаллоны"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

«Привет!»

Если космический корабль некоторое время болтался на орбите, а потом успешно приводнился, мои соседи говорят что-нибудь вроде «Слава богу!». Они благодарны Создателю за то, что какие-то коротковолосые спортсмены, слетавшие в космос в своей скороварке, не убились.

Интересно, что все вздыхают облегченно, когда благополучно возвращается домой русский космонавт. Моим соседям показалось бы неправильным, если бы имя какого-нибудь вдруг погибшего русского космонавта было включено в общий подсчет убитых коммунистов во Вьетнаме, попало бы в ободряющие сводки о том, сколько «красных» в день там убивают.

Подсчет трупов.

«Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может, самое лучшее воспитание и есть», – писал Федор Достоевский. Я верю в это и надеюсь, что многие дети землян отнесутся к первому следу человека на поверхности Луны как к вещи святой. Нам нужны святыни. Этот след будет означать, если мы будем последовательны, что земляне совершили невероятно трудное и прекрасное деяние, которое Создатель – повинуясь каким-то собственным мотивам – побудил их совершить.

Первый след.

Правда, в Америке след этот сразу будет опошлен рекламой. Многие озабоченные прибылью компании назовут в честь него себя и свои продукты. Этот след – что понятно даже ребенку – превратится в выигрышную приманку для покупателя.

Приманка для покупателя.

Но следу может и повезти. Он вполне способен превратиться в святыню. «Дорогу осилит идущий», – гласит старая пословица. Может, Создатель действительно хочет, чтобы мы одолели более долгий путь, чем тот, что прошли до сих пор. И он хочет укрепить наши нервы и развить воображение. Excelsior!

Excelsior!

Хотя я и предпочел бы так не думать, и вот по какой весьма простой причине: земляне, которые чувствовали, что Создатель действительно хочет, чтобы они что-то совершили по его воле, ведут себя, как правило, тупо и жестоко.

О чем тут говорить!

Молодой землянин мужского пола из Америки на днях остановился возле моего дома, чтобы поговорить о моей книге, которую прочитал. Он – сын недавно умершего алкоголика-бродяги из Бостона. Этот парень собирался в Израиль, что-то там искать, хотя евреем не был. Сказал же он, что его поколение – первое, которое верит в то, что у него нет будущего. Подобные утверждения я слышал и раньше.

Нет будущего.

– Как вы можете так говорить, – спросил я, – когда американская космическая программа развивается так успешно?

Парень ответил, что и у этой программы нет будущего, поскольку планета, на которой она развивается, подвергается уничтожению. Именно в тот день газеты сообщили, что два старых корабля класса «Либерти» должны были быть затоплены в Атлантическом океане с многотонным грузом нервно-паралитических газов на борту. Озеро Верхнее, единственное чистое из Великих озер, используется как сточная канава для таконитовых отходов заводов, расположенных в Дулуте. Объем двуокиси углерода в атмосфере, сообщил этот парень, с начала индустриальной революции вырос на 15 процентов, а дальнейшее увеличение его количества превратит мир в теплицу, где мы все зажаримся. Противоракетные системы, которые, конечно же, будут построены, в кооперации с вражескими системами, а также интегрируя фантастические возможности радаров, спутников и компьютеров, превратят всю планету в бомбу, способную взорваться от малейшего дуновения ветерка.

Бомба.

– Если вы действительно верите во все эти ужасные вещи относительно нашей планеты, – сказал я, – то как вы можете жить?

– Живу, как и все, день за днем, – ответил он. – Путешествую. Читаю.

Девушки с ним никакой не было. Его Евы.

Его Евы.

Я спросил парня, что он читает, и он достал из рюкзака книгу. Это была «Музыка сфер» Гая Мерчи (издательство «Хогтон Миффлин», 1961). Об этой книге я кое-что знал. Мерчи писал о времени для одной из моих книг:

Иногда мне кажется, что человечество неверно поняло саму проблему смерти и бессмертия. Вопрос в том, не является ли сама смерть человека иллюзией, которая, в свою очередь, есть форма бессмертия? Получив в свое распоряжение лишь ограниченное количество «лет», мы не замечаем, что эти годы охватывают все существующее для нас время, то есть никогда не заканчиваются.

Я попросил своего гостя показать мне пассаж, который в этой книге понравился ему более всего. Вот он:

Получается, что между нами и Грядущим Царством располагается только иллюзия пространства-времени. Конечно, я не могу вытянуть руку и прикоснуться к нему, но могу сделать это в своем воображении – почувствовать его приближение. И я способен увидеть красоту и порядок этого Царства, и главным образом красоту и порядок музыки. И я слышу – в действительности – музыку сфер.

Обращение к Американскому физическому обществу[2]2
  Нью-Йорк, 1969.


[Закрыть]

Мой единственный брат – специалист по физике облаков. Он на девять лет старше меня и в юности представлял для меня источник вдохновения. В те годы брат работал в исследовательской лаборатории компании «Дженерал электрик» в Скенектади. Одно время коллегами Бернарда были Ирвинг Лэнгмюир и Винсент Шэффер, и они вместе разрабатывали методики осаждения дождевых и снежных облаков с помощью сухого льда и йодистого серебра.

В Скенектади мой брат был известен тем, что в его лаборатории царил жуткий беспорядок. К нему регулярно приходил сотрудник службы безопасности, умолял его расчистить очередное гиблое место, устроенное где-нибудь в углу, на что однажды Бернард заявил, показывая на собственную голову:

– Если вы считаете, что в лаборатории у меня беспорядок, то что вы скажете об этом?

Вот за это я его и люблю. Мы любим друг друга, хотя он физик, а я гуманист.

Я польщен тем, что в своей программе вы назвали меня гуманистом. Сам я всегда считал себя параноиком, человеком эмоционально неадекватным, который зарабатывает на сомнительную по качеству жизнь своими психическими заболеваниями. Авторы художественной литературы обычно психически не самые здоровые люди.

Многие из вас преподают физику. Я тоже преподавал, но только литературное творчество. И часто недоумевал: что я делаю, зачем я это преподаю, если в нашей долине слез потребность в литераторах ничтожно мала? Полезность искусства – вот проблема, которая всегда ставила меня в тупик (исключением было, правда, искусство интерьера). Единственная внятная теория об этом, какую я мог составить, – это теория искусства как канарейки-в-угольной-шахте. Эта теория утверждает, что люди искусства важны для общества по причине своей чувствительности. Они даже сверхчувствительны, падают лапками кверху – как канарейки в наполненных ядовитым газом шахтах – задолго до того, как более грубые типы людей осознают, что обществу угрожает опасность.

Самое полезное, что я мог бы сделать перед своим приходом на эту встречу, – упасть кверху лапками. Правда, писатели и художники ежедневно тысячами делают это, и никто не обращает малейшего внимания.

Если хотите, чтобы о вашей профессии высказался кто-нибудь со стороны, то вы выбрали не того человека. У меня примерно такое же образование, как и у вас. В колледже я изучал химию. Х. Л. Менкен начинал как химик. Г. Дж. Уэллс – тоже. Отец сказал мне, что поможет платить за колледж только в том случае, если я буду изучать что-нибудь серьезное. Это было в конце тридцатых годов. Журнал «Ридерс дайджест» в те годы вовсю расписывал чудеса, которые германцы совершали в области химии. Она была наукой будущего. Как и немецкий язык. Поэтому я отправился в Корнелльский университет изучать химию и немецкий.

Вообще-то, как писателю мне повезло, что в колледже я изучал точные науки, а не английский и литературу. Рядом со мной не было доброго профессора словесности, который объяснил бы мне, насколько ужасна моя писанина. И не было профессора, который мог бы силой заставить меня читать то, что нужно. Поэтому чтение и письмо являлись для меня чистым удовольствием. «Госпожу Бовари» я прочитал только в прошлом году. Это очень хорошая книга. Я давно слышал об этом.

В дни своего студенчества, проведенные на химическом факультете, я был настоящий технократ. Искренне верил, что ученые загонят бога в угол и сфотографируют его на пленку «техниколор» уже в 1951 году. Я издевался над своими товарищами по студенческому братству, тратившими свою энергию на такие пустые предметы, как социология, государственное управление и история. И конечно, литература. Я говорил им, что вся власть в будущем будет сосредоточена в руках химиков, физиков и инженеров. Мои товарищи по братству больше меня знали о будущем и власти. Сегодня они богаты и во власти. Все они стали юристами.

Вы пригласили меня как писателя. Писателя немолодого: мне сорок шесть лет, и я уже вижу свой закат. В моем возрасте Скотт Фицджералд уже умер. Как и Антон Чехов. Как и Д. Г. Лоуренс, а также Джордж Оруэлл, человек, которым я восхищаюсь больше, чем всеми прочими людьми. Физики, в общем и целом, живут дольше, чем писатели. Коперник умер в семьдесят, Галилей – в семьдесят восемь, Исаак Ньютон – в восемьдесят пять. Они смогли прожить так долго еще до чудесных открытий современной медицины. Подумайте только, как долго они прожили бы, если бы им трансплантировали сердца!

Вы назвали меня гуманистом. Я кое-что читал о гуманизме и понял, что гуманист – это человек, интересующийся человеческими существами. Мой пес – гуманист. Его зовут Сэнди. Он – овчарка, и для него, как овчарки, это имя унизительно. Но уж так получилось.

Однажды, когда я преподавал литературное творчество в Университете штата Айова, я вдруг осознал, что Сэнди никогда не видел большое плотоядное животное. Я подумал: если я ему что-нибудь такое покажу, он от восторга потеряет сознание! Я взял собаку в маленький зоопарк, где в клетке жили два черных медведя.

– Эй, Сэнди! – сказал я по пути в зоопарк. – Сейчас ты кое-что увидишь. И кое-что унюхаешь!

Но эти медведи, хотя они находились от нас на расстоянии всего в три дюйма, совершенно не заинтересовали Сэнди. Вонь от них была такая, что сознание едва не потерял я сам. Но Сэнди их, кажется, даже не заметил. Он был занят. Разглядывал людей.

Большинство людей также интересуются людьми. По крайней мере, этот опыт я вынес из своих писательских игр. Поэтому мы поступили очень умно, послав на Луну людей, а не приборы – большинство людей приборами не интересуются. Одна из истин, которую я изрекаю перед начинающими писателями, такова: «Если вы описываете пейзаж, городскую сцену или море, всегда расположите где-нибудь человеческое существо. Почему? Потому что читают вас люди, а им больше всего интересны другие люди. Люди – гуманисты, по крайней мере в своем большинстве».

Незадолго до того, как я отправился из Кейп-Кода на эту встречу, я получил следующее письмо:

Уважаемый мистер Воннегут!

Я заметил объявление о публичной лекции «Добродетельный ученый», которую вы прочитаете в нью-йоркском отделении Американского физического общества. К сожалению, в этом году я не смогу посетить заседание общества. Тем не менее, как физик-гуманист, я был бы признателен вам за печатный экземпляр лекции. Заранее благодарю.

Искренне, ДЖОРДЖ Ф. НОРВУД-МЛ. Ассистент кафедры физики, Университет штата Майами, Корал-Гейблс, Флорида.

Если ассистент Норвуд действительно физик-гуманист, то он являет собой воплощение моего представления о добродетельном физике. Добродетельный физик – это физик-гуманист. Кстати, быть физиком-гуманистом – отличный способ получить две Нобелевские премии вместо одной. Как работает физик-гуманист? Он наблюдает за людьми, слушает их, думает о них, желает добра им и их планете. Никогда намеренно не причинит людям вред. И он не станет помогать политикам или военным, если те хотят причинить вред людям. Если он откроет технологию, которая будет вредна для людей, то никому о ней не расскажет. Он знает, что ученый может быть соучастником самых ужасных убийств. Это же так просто. И так ясно!

Меня пригласили сюда, как я полагаю, главным образом из-за моей книги «Колыбель для кошки». Она все еще в продаже, и если вы поторопитесь и купите ее, то разочарованы не будете. Книга об одном ученом старого образца, который совершенно не интересовался людьми. В разгар жуткой семейной ссоры он задает вопрос о черепахах. Никто из спорящих до этого и слова не произнес о черепахах. Но этот пожилой человек неожиданно захотел узнать: когда черепаха втягивает голову в панцирь, что происходит с ее позвоночником – он сгибается или сокращается?

Этот рассеянный человек, кому совершенно наплевать на людей, открывает форму льда, которая остается стабильной при комнатной температуре. Ученый умирает, но какие-то идиоты завладевают этой субстанцией, именуемой «Лед-9». Они роняют небольшой кусок вещества в море, вся вода на земле замерзает, и жизни на планете наступает конец.

Этот чудесный сюжет я узнал, работая специалистом по связям с общественностью в компании «Дженерал электрик». В те времена я писал рекламные релизы об исследовательской лаборатории, где трудился мой брат. И там я услышал историю о том, как нашу лабораторию еще в начале тридцатых годов посетил Герберт Уэллс. Все в компании «Дженерал электрик» были обеспокоены грядущим визитом, потому что никто не знал, чем можно развлечь великого писателя. И эту задачу поручили Ирвину Лэнгмьюиру, самому важному человеку в Скенектади и единственному нобелевскому лауреату в частном бизнесе. Лэнгмьюир поначалу не хотел этого делать, но потом, повинуясь чувству долга, стал размышлять, что бы предложить Уэллсу в качестве развлечения, чем бы того порадовать. И придумал научно-фантастическую историю, которую, как он считал, Уэллс мог бы использовать в своей работе. Это была история об особой форме льда, который не тает при комнатной температуре. Но Уэллса история не вдохновила. Он вскоре умер, потом умер Лэнгмьюир, а после смерти Лэнгмьюира я подумал: а может, мне самому написать эту историю?

Сочиняя роман про «Лед-9», я однажды попал на вечеринку, где мне представили специалиста по кристаллографии. Я рассказал ему про лед, сохраняющий стабильность при комнатной температуре. Он поставил свой стакан с коктейлем на каминную полку, сел в кресло-качалку в углу комнаты и в течение получаса сидел, ни с кем не разговаривая и не меняя выражения лица. Затем встал, взял свой коктейль, подошел ко мне и сказал:

– Нет.

«Лед-9» оказался вещью невозможной.

Многие открытия, сделанные за все время существования науки, были не менее отвратительны. Идея «Льда-9» имеет по меньшей мере нравственное измерение, хотя с точки зрения научной это полная чепуха.

Выше я назвал вымышленного изобретателя вымышленного «Льда-9» ученым старого образца. Раньше таких наивных в нравственном отношении ученых было много. Теперь не так. Молодые исследователи очень чутки по отношению к моральным аспектам своей работы. Мой вымышленный старый ученый, кроме всего прочего, задает в романе вопрос: «А что такое грех?» Это была насмешка – словно сама идея греха была такой же устаревшей, как доспехи средневекового рыцаря. Современных молодых ученых, как мне кажется, восхищает и завораживает идея греха. Для них грехом является все, что угрожает планете и жизни на ней.

Когда после Второй мировой войны я работал в «Дженерал электрик», то заметил, что пожилые ученые были, как правило, безоблачными оптимистами, в то время как те, кто только входил в мир науки, страдали от частых приступов сомнений и отчаяния. И последние с большой охотой обсуждали вопрос: а атомная бомба – это грех или нет?

Дэвид Лилиенталь, первый председатель Комиссии по атомной энергии, заявил, что уходит в отставку для того, чтобы иметь возможность свободно говорить, и ученые из «Дженерал электрик» решили пригласить Лилиенталя в Скенектади, чтобы тот рассказал им о бомбе – то, что он знает и что хочет рассказать. Лилиенталь согласился приехать. Молодые ученые сняли кинотеатр, который к приезду Лилиенталя был набит людьми под завязку.

Возбужденная аудитория, с трудом соблюдая тишину, ждала с благоговением и надеждой, которые были сдобрены изрядной порцией страха. Лилиенталь начал, помню, со следующего заявления:

– Прежде всего хочу сказать, что у нас нет никаких оснований для горя и печали.

Затем он рассказал ученым и их женам (молодым женам) об удивительных плодах, какие принесет человечеству использование атомной энергии в мирных целях. Он говорил о шариках, которые покрывают радиоактивным изотопом и загоняют в корпус подшипника – благодаря атомной энергии значительно уменьшается износ как ложа подшипника, так и самих шариков. Рассказал о человеке со злокачественной опухолью горла, размером и формой напоминающей тыкву. Тот уже собирался умирать, но ему дали выпить атомный коктейль, после чего опухоль за несколько дней исчезла. Человек этот, правда, все равно умер, но Лилиенталь и его сотрудники сочли данный эксперимент чрезвычайно перспективным.

Я никогда не видел, чтобы люди покидали кинотеатр в таком подавленном состоянии. «Дневник Анны Франк» кажется беззаботной комедией по сравнению с тем представлением, что устроил Лилиенталь перед этой конкретной аудиторией в тот конкретный вечер в том конкретном городе, где наука являлась высочайшим авторитетом. Молодые ученые и их молодые жены узнали то, что сейчас понимают большинство людей науки – что их руководство чаще всего лишено как моральных ограничителей, так и воображения. Спросите об этом Вернера фон Брауна. Босс заставлял его стрелять ракетами по Лондону.

Тот ученый, которого я изобразил в «Колыбели для кошки», был, конечно, продуктом Великой депрессии и Второй мировой войны. Настроение людей, живших в ту эпоху, можно выразить с помощью двух лозунгов: «Могу!» и «Трудное делаем сразу, невозможное – чуть дольше!»

Вторая мировая была войной против чистого зла. Я говорю это совершенно серьезно. Решать моральные проблемы нужды не было. В борьбе с таким противником все средства хороши. Но, когда война была выиграна, нравственная определенность и связанное с ней бессердечие ушли в прошлое не сразу. Правда, по-настоящему добродетельные ученые перестали говорить «Могу!».

Я считаю не вполне подходящим делом заниматься здесь морализаторством. Морализаторство – вообще не мой стиль. Но люди, особенно выходцы из университетов, все чаще и чаще желают, чтобы лекторы, обращающиеся к ним, в конце своих лекций обязательно акцентировали проблемы морали.

Один из величайших провалов в моей карьере лектора случился прошлым летом в Университете Вальпараисо, штат Индиана, где я говорил перед конференцией издателей и редакторов университетских газет. Я произнес огромное количество забавных шуток, но аплодисменты в конце были жидковаты. Вечером я спросил пригласивших меня людей – не оскорбил ли я чем-либо аудиторию. Они ответили, что от меня ждали морализаторства. Меня и пригласили-то как моралиста.

Поэтому сейчас, когда говорю со студентами, я читаю им мораль. Объясняю им, что нельзя брать больше, чем нужно, нельзя жадничать, убивать, даже в целях самозащиты. Нельзя загрязнять воду или атмосферу, нельзя работать на людей, загрязняющих воду или атмосферу, потому что вода и воздух – наше общее достояние. Я предостерегаю своих слушателей от совершения военных преступлений, а также от помощи тем, кто подобные преступления совершает. И эти моральные истины хорошо усваиваются, а потом звучат и в том, что молодые люди говорят друг другу.

Недавно меня навестил мой старый приятель по Скенектади:

– Почему с каждым годом все меньше молодых американцев идут в науку? – спросил он.

Я предположил, что молодежь все еще находится под впечатлением Нюрнбергского процесса. Молодые люди боятся, что карьера ученого слишком легко может подвести их к совершению военных преступлений. Они не хотят трудиться над созданием новых видов оружия. Не желают делать открытия, которые приведут к совершенствованию методов убийства. Отказываются работать на корпорации, загрязняющие воду и атмосферу и посягающие на прочие формы нашего общего достояния. Поэтому молодежь идет в иные сферы деятельности. Если они и становятся физиками, то столь добродетельными, что к физике их занятия не имеют ни малейшего отношения.

Студенты Мичиганского университета в Энн-Аброр подняли страшный шум, узнав, что их университет участвует в разработке секретной правительственной программы. Я говорил с ними по поводу их протестов, какие были организованы против нанимателей из компании «Доу Кэмикалс», производящей в том числе напалм. Моя точка зрения состояла в том, что нападать на этих людей, все равно что нападать на швейцара или билетера в театре. Они ни за что не отвечают. И я привлек их внимание к тому факту, что за пару лет до этого, когда в Гарварде развернулись протесты против компании «Доу», сам изобретатель напалма общался со студентами, находился в самом центре их толпы, но нимало не пострадал. Во всяком случае, никаких сведений о том, что ненависть студентов к напалму отразилась на его здоровье, я не нашел. Это было любопытно с моральной точки зрения, хотя, говоря об этом со студентами, я не хотел убедить их в том, что этому человеку все-таки следовало устроить головомойку. К тому же единственного ответа на вопросы у меня у самого не было.

На следующий день я получил письмо:

Уважаемый мистер Воннегут!

Вчера я слушал вашу лекцию в Кентербери-Хаус, и, должен заметить, меня поразил ваш разговор о Льюисе Файзере, которому позволили находиться среди демонстрантов в Гарварде и не причинили никакого вреда. Ваш вопрос, почему студенты не нападают на ученых, изобретающих оружие, бьет в точку и действительно беспокоит. Я думаю, мы должны это делать – таков мой ответ. Но вы знаете Льюиса Файзера? Я лично с ним незнаком, но в этом году я окончил Гарвард, и мне повезло услышать лекцию по органической химии, которую читал этот человек. Даже мой ограниченный опыт общения с ним плюс мнения людей, слушавших его до меня, позволяют утверждать, что на него вряд ли станут нападать. Судя по тому, как Льюис Файзер ведет себя в аудитории, он очень забавный и милый человек. И я не думаю, что он понял бы тех, кто попытался бы напасть на него. Кроме того, личность его такова, что он никак не может быть использован в качестве символа. Правда, люди из компании «Доу» настолько лишены индивидуальности, настолько четко представляют собою символ системы, что они сами напрашиваются на немедленный протест.

Письмо помогло мне понять, что доктор Файзер и прочие ученые старого образца – люди абсолютно невинные. Как Адам и Ева. Ничего греховного в том, что доктор Файзер изобрел напалм, не было. Но ученые больше не могут наслаждаться этой невинностью. Любой молодой исследователь, если военные предложат ему сконструировать какое-нибудь ужасающее оружие типа напалма, сразу поймет, что, делая это, он неизбежно впадет в грех. Современный грех. И благослови его Господь за понимание.