Текст книги "Сирены Титана. Колыбель для кошки. И еще рассказы"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)

В ту же секунду, как вы в него входите, на вас начинает действовать химия – разные железы заставляют вас возбуждаться, или лезть на рожон, или драться, или хотеть жрать, или сводят вас с ума от любви или ненависти, да вы просто-напросто не знаете, что на вас в следующую минуту накатит.

Вот почему я не держу зла на наших врагов, на тех, кто против амфибионтов. Они никогда не покидают своих тел и не желают этому учиться. Но и другим они тоже хотят это запретить, им нужно снова загнать всех нас, амфибионтов, в тела и больше не выпускать.

После перепалки, которая у меня произошла с командующим парадом, Мэдж следом за мной бросила свое тело прямо в рядах Женского Батальона. И мы вдвоем, развеселившись от того, что весь парад остался позади, решили отправиться поглядеть на противников. Я-то не очень люблю на них глазеть. А Мэдж нравится смотреть, что носят женщины. Женщины в стане врагов, пожизненно обреченные на одни и те же тела, вынуждены менять одежду, прически и косметику гораздо чаще, чем у нас в телохранилищах.

Меня моды не интересуют, а все, что приходится видеть и слышать на территории противника, так неимоверно скучно, что гипсовая статуя и та сбежит с пьедестала.

Почти всегда противники говорят о старомодном способе воспроизведения себе подобных, а это самая нелепая, самая смешная, самая неудобная деятельность, которую только можно себе вообразить, особенно по сравнению с тем, как это происходит у нас, амфибионтов. А если они не говорят на эту тему, то все разговоры у них только о еде – о химических соединениях, которые они горстями запихивают в себя. А еще они говорят о страхе – мы когда-то звали это политикой: деловая политика, социальная политика, государственная политика…

Больше всего противники ненавидят нас за то, что мы можем вот так, в любой момент, подсматривать за ними, сколько душе угодно, а они нас даже и видеть не могут, пока мы не войдем в тела. Похоже, что они нас до смерти боятся, хотя бояться амфибионтов – все равно что бояться утренней зорьки. Мы, со своей стороны, готовы отдать им весь мир, – кроме телохранилищ. Но они жмутся друг к другу, как будто мы вот-вот с воем спикируем на них с небес и учиним над ними жестокую расправу.

У них везде понатыканы приспособления, которые должны, по идее, обнаруживать амфибионтов. Эти игрушки гроша ломаного не стоят, но противники чувствуют себя увереннее – как будто они окружены превосходящими силами, но не теряют голову и предпринимают против врагов серьезные, эффективные меры. Да еще наука – они только и делают, что хвалят друг друга за то, что у них прогрессирует наука, в то время как у нас ничего подобного нет и в помине. Впрочем, если наука означает разные виды оружия, то тут они правы, слов нет.

* * *

Похоже, что у нас с ними идет война. Мы-то, со своей стороны, никаких военных действий не ведем – мы только не выдаем тайну наших телохранилищ и мест, где бывают парады, а каждый раз, как они устраивают воздушный налет или запускают баллистическую ракету, или еще что-нибудь, мы просто выходим из тел, и все.

Противники от этого только злятся еще больше, потому что воздушные налеты и ракеты влетают им в копеечку, и деньги налогоплательщиков летят на ветер. Нам всегда известно, что, когда и где они собираются сделать, так что держаться от них подальше нам никакого труда не стоит.

Но вообще-то они не такие уж дураки, если учесть, что им приходится не только думать, а еще и обхаживать свои тела, так что я всегда соблюдаю осторожность, когда отправляюсь наблюдать за ними. Именно поэтому мне захотелось убраться подальше, когда мы с Мэдж наткнулись на какое-то телохранилище прямо в чистом поле. В последнее время мы ни с кем не делились новостями о том, что еще замышляет противник, но хранилище имело явно подозрительный вид.

Мэдж была настроена оптимистично – с тех самых пор, как побывала в теле звезды варьете, – и она сказала, что новое хранилище – верный признак того, что враг начал постигать истину, и что все они скоро тоже станут амфибионтами.

Что ж, этому можно было поверить. Перед нами было новехонькое, полностью укомплектованное телами хранилище, которое предлагало свои услуги желающим с самым невинным видом. Мы несколько раз покружили вокруг здания, но Мэдж все сокращала круги, чтобы разглядеть, что у них там выставлено в витрине готовой дамской плоти.

– Давай-ка двинем отсюда подобру-поздорову, – сказал я.

– Я только посмотрю, – сказала Мэдж. – За погляд денег не берут.

Но стоило ей посмотреть, что выставлено в главной витрине, как у нее все из головы вылетело: где она, что с ней, как она сюда попала.

За стеклом красовалось самое потрясающее женское тело, какое мне случалось видеть, – шести футов ростом, сложена, как богиня. Но это далеко не все. Тело было покрыто загаром медного оттенка, волосы и ногти у него были выкрашены в золотисто-зеленый цвет старого шартреза, и на нем было бальное платье из золотой парчи. А рядом помещалось тело белокурого гиганта в небесно-голубом фельдмаршальском мундире с пурпурными выпушками, при всех регалиях.

Мне кажется, что противники украли эти тела в каком-нибудь из наших заштатных телохранилищ, подкрасили их, разрядили в пух и прах и выставили напоказ.

– Мэдж, назад! – крикнул я.

Вдруг меднокожая женщина с шартрезовыми волосами зашевелилась. Тут завыла сирена, и со всех сторон из укрытий так и посыпались солдаты – они спешили схватить тело, в которое вошла Мэдж.

Это хранилище оказалось ловушкой для амфибионтов!

У тела, на котором попалась Мэдж, щиколотки были связаны вместе, так что ей не удалось бы сделать те несколько шагов, которые нужны, чтобы снова выйти на волю.

Солдаты схватили ее и понесли торжественно, как военнопленного. Чтобы ее выручить, я вскочил в первое попавшееся тело – в маскарадного гиганта-фельдмаршала. Но ничего не вышло – этот красавчик тоже оказался приманкой, и у него щиколотки были связаны. Солдаты поволокли меня следом за Мэдж.

Молодой майор на радостях стал отплясывать джигу на обочине, до того его распирало от гордости. Из всех людей ему первому удалось изловить амфибионтов, а это, с точки зрения противника, было настоящим подвигом. Они пытались воевать с нами много лет, угробили черт знает сколько миллиардов, но только когда нас поймали, амфибионты удостоили их своим вниманием.

Когда мы добрались до города, люди высовывались из окон, махали флажками, кричали «ура» солдатам, издевались над нами. Здесь собрались люди, не желавшие жить двойной жизнью, все, кто считал, что нет ничего ужаснее для человека, чем стать амфибионтом. Тут были люди всех наций, всех цветов кожи, высокие, маленькие – всякие. Всем скопом они ополчились против нас, амфибионтов.

Оказалось, что мы с Мэдж должны предстать перед всенародным судом. После ночи, которую мы провели в кутузке, связанные, как поросята, нас доставили в зал суда, прямо под немигающие глаза телекамер.

Мы с Мэдж вконец измотались, потому что нам Бог знает с каких времен не приходилось так долго торчать в телах. Как раз в то время, когда нам нужно было поразмыслить о своей судьбе, у этих тел стало сосать под ложечкой от голода, и мы не могли, как ни старались, устроить их поудобнее на койках. А ведь всем телам, натурально, требуется не меньше восьми часов сна.

Нам предъявили обвинение в государственном преступлении, по кодексу противника, по статье «дезертирство». С точки зрения противника, все амфибионты – трусы и выскочили из тел как раз в тот исторический момент, когда их тела были необходимы, чтобы совершать смелые и великие деяния на благо человечества.

Надежды на оправдание у нас не было. Они и затеяли-то эту комедию только ради того, чтобы пошуметь, доказать, как они правы и как мы виноваты. Зал суда был битком набит их главарями – они восседали там с видом мужественного и благородного негодования.

– Мистер Амфибионт, – сказал обвинитель. – Вы взрослый человек и должны помнить то время, когда всем людям в своих телах приходилось стоять лицом к лицу с жизнью и трудиться, и бороться за свои идеалы?

– Я помню, что тела постоянно ввязывались в драки, и никто не понимал, с какой стати и как это прекратить, – вежливо ответил я. – Тогда казалось, что у всех есть только один идеал – прекратить эти драки.

– Но что вы думаете о солдате, который покинул поле боя в разгар сражения?

– Я бы сказал, что у него душа в пятки ушла.

– Но ведь он был бы виноват в поражении?

– Ясно…

Тут спорить не приходилось.

– А разве амфибионты не покинули поле сражения, изменив человечеству в борьбе за существование?

– Но мы-то все до сих пор существуем, если вы это имеете в виду, – сказал я.

Это была чистая правда. Мы не истребили смерть, да и не стремились к этому, но, без сомнения, продолжительность жизни мы увеличили неимоверно, по сравнению со сроками, которые отпущены телам.

– Вы сбежали и уклонились от исполнения своего долга! – сказал он.

– Вы бы тоже сбежали из горящего дома, сэр, – сказал я.

– И бросили всех остальных сражаться в одиночку!

– Так ведь каждый может свободно выйти в ту же дверь, что и мы. Вы все можете освободиться в любой момент, стоит только захотеть. Надо только разобраться в том, чего хочется-вашему телу и чего хочется вам лично, и сосредоточиться…

Судья так застучал своим молотком, что мне показалось – сейчас он его разобьет. Ведь они у себя сожгли книги Кенигсвассера до последнего экземпляра, а я тут по всей их телевизионной сети стал читать лекцию о том, как избавиться от тел.

– Если вам, амфибионтам, дать волю, то все люди снимут с себя ответственность, покинут свои тела, и тогда весь прогресс, весь привычный нам образ жизни – все пойдет прахом.

– Само собой, – согласился я. – В том-то и суть дела.

– Значит, люди больше не станут трудиться ради своих идеалов? – вызывающе бросил он.

– У меня был друг в старое время, так он семнадцать лет кряду на фабрике просверливал круглые дырочки в маленьких квадратных финтифлюшках, но так и не узнал, зачем они нужны. А другой выращивал виноград для стекловыдувальной фабрики, но в пищу этот виноград не шел, и он тоже не знал, зачем компания этот виноград покупает. А меня от таких дел просто тошнит – конечно, только сейчас, когда на мне тело, – а как подумаю, чем я зарабатывал себе на жизнь, так меня прямо наизнанку выворачивает.

– Значит, вы презираете человечество и все, что оно делает, – сказал он.

– Да нет же, я людей люблю, и гораздо больше, чем прежде. Мне просто горько и противно думать, на что они идут, чтобы обеспечить свои тела. Надо бы вам попробовать стать амфибионтами – вы тут же увидите, как люди могут быть счастливы, когда им не приходится думать, где бы раздобыть еды для своего тела, или зимой его не обморозить, или что с ними будет, когда их тело придется списывать в утиль.

– Но, сэр, это не означает конец всем честолюбивым стремлениям, конец величию человека!

– Ну, про это я вам ничего сказать не могу, – ответил я. – У нас тоже есть люди, которых можно назвать великими. Они остаются великими и в телах, и без них. Но самое главное – мы не знаем страха, понимаете? – я уставился прямо в объектив ближайшей телекамеры. – Вот это и есть самое великое достижение человечества.

Судья опять грохнул молотком, а высокопоставленные зрители заорали вовсю, стараясь криками заглушить мой голос. Телевизионщики отключили камеры, и из зала выгнали всех, кроме самого большого начальства. Я понял, что попал в самую точку, но что с этой минуты никому не удастся поймать по телевизору ничего, кроме органной музыки.

Когда шум улегся, судья возгласил, что судебное заседание окончено и мы с Мэдж признаны виновными в дезертирстве.

Я подумал, что хуже нам все равно не станет, и решил облегчить душу.

– Понял я вас теперь, устрицы несчастные, – сказал я. – Вам жизни нет без страха. Только это вы и умеете – заставлять себя и других людей что-то делать под страхом – все равно, под страхом чего. И ваше единственное развлечение – видеть, как люди трясутся от страха, как бы вы чего не сделали их телам или не отняли у них тел.

Тут и Мэдж внесла свою лепту:

– Вы только и умеете, что пугать людей, чтобы они обратили на вас внимание.

– Неуважение к суду! – изрек судья.

– А единственная возможность пугать людей – это держать их в черном теле, – добавил я.

Солдаты вцепились в меня и в Мэдж и уже собрались тащить нас вон из зала суда.

– Вы развязываете войну! – заорал я.

Все замерли, как на картине, и стало очень тихо.

– А мы уже давно воюем, – неуверенно сказал генерал.

– А мы-то пока с вами не воевали, – ответил я, – но мы пойдем на вас войной, если вы не освободите меня и Мэдж сию же минуту. – В теле этого фельдмаршала я действовал свирепо и напористо.

– У вас нет оружия, – сказал судья, – и нет науки. Без тел амфибионты – пустое место.

– А вот если вы не развяжете нас, пока я считаю до десяти, – сказал я ему, – мы оккупируем все ваши тела до последнего и стройными рядами промаршируем в них к ближайшему обрыву, а там сдавайтесь! Вы окружены.

Сами понимаете, это был чистый блеф. В теле может находиться только одна личность, но противники-то не были в этом уверены.

– Раз! Два! Три!

Генерал сглотнул слюну, побелел, как полотно, и слабо махнул рукой.

– Развяжите их, – сказал он.

Солдаты, вне себя от ужаса, поспешили разрезать веревки. Мы с Мэдж были свободны.

Я сделал несколько шагов, послав свою душу вон из чужого тела, и этот красавчик-фельдмаршал, со всеми своими регалиями, с грохотом покатился вниз по лестнице, как старинные стоячие часы.

Но я понял, что Мэдж еще не вышла из тела. Она все еще медлила в меднокожем теле с шартрезовыми волосами.

– И вдобавок, – сказала она, – за все неприятности, которые вы нам причинили, вы отошлете вот это тело в Нью-Йорк по моему адресу, и оно должно прибыть в отличном состоянии не позже понедельника.

– Будет сделано, мэм, – сказал судья.

Мы добрались до дому как раз в то время, когда парад в честь Дня ветеранов кончился и командующий парадом вышел из своего тела возле местного телохранилища и тут же стал извиняться передо мной за свое поведение.

– Что ты, Герб, – сказал я. – Не стоит извиняться. Ты же был не в себе. Ты шел на парад в теле.

Пожалуй, самое лучшее в нашем двойном существовании – если не считать, что мы не ведаем страха, – это то, что люди прощают друг другу все глупости, которые им случается натворить, пока они находятся в телах.

Ну, есть, конечно, и у нас свои минусы, но где же вы обойдетесь без недочетов? Нам все еще время от времени приходится работать, обслуживая телохранилища и обеспечивая сохранность тел из общественного фонда. Но это – мелкие недочеты, а крупные претензии, о которых мне пришлось слышать, – сплошная выдумка: просто люди не могут отказаться от старомодного мировоззрения, не могут перестать изводить себя мыслями о том, что их волновало до того, как они стали амфибионтами.

Как я уже сказал, «старички», должно быть, никогда к этому и не привыкнут. Я сам то и дело ловлю себя на печальных мыслях о том, что теперь будет с моим делом – с сетью платных туалетов. А ведь я на создание этой сети убил тридцать лет жизни…

Но у молодежи никаких грустных пережитков прошлого не заметно. Они даже и не очень-то волнуются, как бы чего не случилось с нашими телохранилищами, как волновались, бывало, мы, ветераны.

Сдается мне, что настает пора для нового витка эволюции – пора освободиться окончательно, как те, первые амфибии, которые выползли из тины на солнышко и больше никогда не возвращались в море.

Эйфью

Леди и джентльмены из Федеральной Комиссии по коммуникациям, я рад, что имею возможность изложить здесь перед вами свои сведения по данной теме.

Весьма печально, скажу даже, прискорбно, что сведения об этом просочились наружу. Но коль скоро эти известия уже широко распространились и вызвали интерес официальных лиц, мне остается только рассказать вам все как есть и молить бога, чтобы он помог мне убедить вас в том, что наше открытие совершенно не нужно Америке.

Не стану отрицать, что все мы, Лью Гаррисон, радиокомментатор, доктор Фред Бокман, физик, и я сам, профессор социологии, обрели душевный покой. Да, было такое дело – обрели. Не стану также утверждать, что человеку не подобает стремиться к душевному покою. Но если кто-нибудь вообразит, что ему нужен душевный покой в том виде, в каком мы его обрели, пусть уж лучше старается заполучить хороший инфаркт.

Лью, Фред и я обрели душевный покой, сидя в креслах и включив приборчик размером с переносной телевизор. Никаких тебе зелий, золотых правил «Овладения Телом», и не надо нос совать в чужие неприятности, чтобы позабыть о собственных; ни к чему тебе хобби, таоизм, не надо вертеться на турнике или сидеть в позе лотоса. Этот приборчик и есть то самое, что, как мне кажется, многие люди смутно предвидели как некое коронное достижение цивилизации: электронная штучка, дешевенькая, удобная для массового производства, которая может одним поворотом тумблера подарить нам безмятежность. Я вижу, что перед вами уже поставили этот прибор.

Впервые я узнал, что такое синтетический душевный покой, полгода назад. Тогда же, как ни грустно об этом говорить, я познакомился с Лью Гаррисоном. Лью – главный комментатор нашего городского радио. Он зарабатывает себе на жизнь болтовней, и я не удивлюсь, если узнаю, что именно он все вам выболтал.

Кроме тридцати с чем-то программ, Лью ведет еще еженедельную программу, посвященную науке. Каждую неделю он вытаскивает какого-нибудь профессора из Вайандоттского колледжа и берет у него интервью по его узкой специальности. Так вот. Полгода назад Лью организовал в своей программе «показ» молодого мечтателя и моего университетского друга, доктора Фреда Бокмана. Я сам подвез Фреда на радиостудию, и он пригласил меня зайти и послушать. От нечего делать я взял да и зашел.

Фреду Бокману тридцать, но больше восемнадцати ему не дашь. Жизнь не оставила на нем никаких отметин, потому что он не обращает на нее внимания. А что почтя безраздельно владеет его вниманием – но чем Лью Гаррисон собирался его расспрашивать – это восьмитонный зонтик, с помощью которого он слушает голоса звезд. Громадная радиоантенна, смонтированная на цоколе телескопа. Насколько я понимаю, вместо того чтобы смотреть на звезды в телескоп, он направляет эту штуку в космическое пространство и ловит радиосигналы, испускаемые разными небесными телами.

Само собой, радиостанций там строить некому. Просто многие небесные тела испускают массу излучений, и некоторые из них можно поймать в радиодиапазонах. В этой его игрушке одно хорошо: она способна обнаруживать звезды, скрытые от телескопов громадными облаками космической пыли. Радиосигналы проходят через эти облака и попадают на антенну Фреда.

Но это еще не все, что может дать прибор, я в своем интервью с Фредом Лью Гаррисон приберег самое интересное к концу программы.

– Все это очень интересно, доктор Бокман, – сказал Лью. – А теперь расскажите, не обнаружил ли ваш радиотелескоп в нашей Вселенной что-нибудь такое, что не сумели обнаружить обычные телескопы?

Это я была приманка.

– Да, обнаружил, – сказал Фред. – Мы нашли в пространстве примерно пятьдесят участков, не экранированных космической пылью, которые излучают мощные радиосигналы. Но в этих участках как раз нет никаких небесных тел.

– Ну и ну! – с притворным удивлением воскликнул Лью. – Это уже кое-что, могу заметить. Леди в джентльмены, впервые в истории радиовещания мы дадим вам послушать голос таинственных «провалов» доктора Бокмана.

Они уже протянули линию до антенны Фреда в университетском городке. Лью махнул рукой оператору, чтобы тот включил сигнал, который она принимала.

– Леди и джентльмены – голос пустоты!

Поначалу в этом шуме не было ничего особенного – так себе, неровное шипение, точь-в-точь как шипение спустившей камеры. Предполагалось, что шум будет звучать в эфире пять секунд. Когда оператор выключил сигнал, мы с Фредом стали неудержимо ухмыляться, как два идиота. Мне казалось, что я совершенно раскован и по мне от радости мурашки бегают. У Лью Гаррисона был такой вид, словно он неожиданно влетел в гримерную кордебалета. Он посмотрел на стенные часы, н у него отвисла челюсть. Это монотонное шипение передавалось в эфир пять минут! Если бы оператор случайно не дернул рубильник, задев его рукавом, может быть, этот шум и до сих пор шел бы в эфир.

Фред нервно рассмеялся, а Лью стал лихорадочно искать нужное место в сценарии.

– Шорох ниоткуда, – продолжал Лью. – Доктор Бокман, скажите, не придумал ли кто-нибудь название для этих загадочных провалов?

– Нет, – сказал Фред. – Пока что у них нет ни названия, ни истолкования.

Истолкования природы пустот, откуда приходит шум, до сих пор нет, но я предложил название, которое, похоже, привилось: «Эйфория Бокмана». Хотя мы и не знаем, что собой представляют эти провалы, зато знаем, как они действуют, так что название вполне подходящее, Эйфория – это блаженное чувство бодрости и благополучия, так что лучшего названия не придумаешь.

После передачи Фред, Лью и я обращались друг к другу с сердечностью, которая была уже на грани слезливой сентиментальности.

– Не помню, чтобы передача когда-либо доставляла мне такую радость, – сказал Лью.

Искренностью он не страдает, но на этот раз он говорил правду.

– Это было одно из самых сильных впечатлений в моей жизни, – сказал Фред смущенно. – Необычайно приятно…

Нас всех смутило и озадачило странное чувство, которое нас охватило. Мы поспешили поскорее расстаться. Я поторопился домой чего-нибудь выпить, но там меня ждало новое происшествие, способное хоть кого выбить из колеи.

В доме стояла тишина, и я раза два прошелся по комнатам, пока не обнаружил, что там кто-то есть. Моя жена, Сьюзен, добрая и привлекательная женщина, всегда гордилась тем, что хорошо и своевременно кормит свое семейство, а сейчас она лежала на диване, мечтательно уставясь в потолок.

– Милая, – сказал я тактично. – Я уже дома. И ужинать пора.

– Фред Бокман сегодня выступал по радио, – сказала она каким-то нездешним голосом.

– Знаю. Я был с ним на радио.

– Он был совершенно неземной, – вздохнула она, – просто не от мира сего. Этот шорох из космоса – как только его включили, от меня как-то все сразу отошло. Лежу, не понимаю, что со мной…

– Угу, – сказал я, кусая губы. – Что ж, пожалуй, пойду найду Эдди.

Эдди – мой сын, ему десять лет, и он – капитан непобедимой бейсбольной команды нашего квартала.

– Не трудись понапрасну, па, – раздался тихий голосок откуда-то из глубины комнаты.

– Ты дома? Что случилось? Игру отменили, что ли? Атомная бомба взорвалась?

– Не-а. Мы выиграли восемь раз.

– Так им врезали, что они не стали отыгрываться?

– Да нет, они играли прилично. У них еще оставалось двое запасных да двое выбыло. – Он говорил так, как будто рассказывает сон. – А потом, – сказал он, и глаза его широко раскрылись, – всем вдруг стало все равно, и все разбрелись. Я пришел домой, вижу – наша старушка полеживает на диванчике. Тогда я тоже улегся на пол.

– Зачем? – спросил я, не веря своим ушам.

– Па, – задумчиво сказал Эдди. – Чтоб мне лопнуть, если я знаю.

– Эдди! – сказала ему мать.

– Ма, – ответил Эдди, – чтоб мне лопнуть, если и Ты знаешь.

Лопни мои глаза, если я хоть что-то понял, но меня уже начало грызть смутное подозрение. Я набрал телефон Фреда Бокмана.

– Фред, я тебя не отрываю от стола?

– Неплохо было бы, – сказал Фред, – в доме хоть пиром покати, а я сегодня оставил машину Марион, чтобы ила съездила за покупками. Теперь она ищет магазин, который еще не закрыли.

– Что, машина не заводилась?

– Завелась как миленькая, – сказал Фред. – Марион даже до магазина доехала. А потом вдруг почувствовала такое блаженство, что взяла да и вышла обратно в ту же дверь. – Голос у Фреда был огорченный. – Конечно, женщина имеет право на капризы, но зачем же лгать, это обидно…

– Марион солгала? Не верю! – сказал я.

– Она пыталась внушить мне, что с ней вместе из магазина вышли вес – и покупатели, и продавцы.

– Фред, – сказал я. – Мне надо с тобой поговорить. Можно приехать сразу после ужина?

Когда я подъехал к ферме Фреда Бокмана, он в полном обалдении читал вечернюю газету.

– Весь город свихнулся! – сказал Фред. – Без малейшего повода все машины свернули к обочине, как будто по улице неслась пожарная команда. Здесь пишут, что люди замолкали на полуслове и стояли с раскрытыми ртами пять минут. Сотни вышли на мороз в одних рубашках, улыбаясь, как рекламы зубной пасты. – Он потряс газетой. – Ты про это и хотел мне сказать?

Я кивнул.

– Да ведь все случилось, когда передавали этот твой «шорох». Но я подумал…

– Никаких «но» – тут один шанс из миллиона, что причина другая, – сказал Фред. – Это точно. Время совпадает секунда в секунду.

– Но ведь не все слушали радио.

– А это и не нужно, если моя теория верна. Мы приняли из космоса слабые сигналы, усилили их примерно в тысячу раз и передали по радио. И любой, кто оказался рядом с приемником, получили солидную дозу этих усиленных излучений, независимо от своего желания. – Он пожал плечами. – Должно быть, это все равно, что проходить мимо горящего поля марихуаны.

– А почему же ты ни разу не почувствовал это на себе во время работы?

– А я никогда не усиливал сигналы и не передавал их через динамики. Передатчик радиостанции – вот что дало им настоящую силу.

– Что ж нам теперь делать? Фред удивился:

– Что делать? Надо написать сообщение в какой-нибудь подходящий журнал, и больше ничего.

Входная дверь распахнулась, я Лью Гаррисон, красный и запыхавшийся, бел всякого стука влетел в комнату и снял свой широкий летний плащ со взмахом, достойным тореадора.

– Он тоже хочет урвать кое-что, а? – спросил он, тыча в меня пальцем.

Фред растерянно заморгал.

– Что урвать?

– Миллионы, – сказал Лью. – Миллиарды.

– С ума сойти, – сказал Фред. – О чем это вы?

– Шорох звезд! – сказал Лью. – Они на нем помешались. Просто с ума сходят. Газеты видали? – На минуту он стал серьезным. – Это же ваш шорох наделал все, а, док?

– Мы так полагаем, – сказал Фред. Вид у него был встревоженный. – А каким же образом, позвольте узнать, вы собираетесь получить эти миллионы или миллиарды?

– Земельные участки! – восторженно воскликнул Лью. – Лью, говорю я себе, Лью, как вытрясти наличные из этой финтифлюшки, если ты не можешь монополизировать космос? И еще, Лью, спрашиваю я себя, как ты ухитришься продавать то, что все получают задаром во время передачи?

– Может быть, это явление не из тех, которые продаются за наличные, – вмешался я. – Понимаете, мы же многого еще не знаем…

– Счастье – это плохо? – перебил мен и Лью.

– Нет, – согласился я.

– Прекрасно, мы же и собираемся нести людям счастье с этим звездным шумом. Ну что, неужели вы скажете, что это плохо?

– Люди должны быть счастливы, – сказал Фред.

– Правильно, – согласился Лью. – Именно счастье мы им и принесем. А свою благодарность нам люди выразят в форме недвижимой собственности. – Он взглянул в окно. – Прелестно, вон там сарай. С него и начнем. В сарае установим передатчик, протянем линию к вашей антенне, док, и заложим контору по продаже земельных участков.

– Простите, – сказал Фред. – Я вас не совсем попил. Эта местность не пригодна для строительства. Дороги отвратительные, ни автобусной остановки, ни супермаркета, вид жуткий, и земля нашпигована камнями.

Лью несколько раз толкнул Фреда локтем.

– Док, док, док! Ну, есть тут свои недостатки, но если у вас в сарае будет передатчик, вы сможете дать им самую драгоценную вещь во всей вселенной – счастье.

– Эйфорийные кущи, – сказал я.

– Великолепно! – сказал Лью. – Я обеспечу покупателей, док, а вы будете сидеть в сарае, держа руку на кнопочке. Стоит покупателю ступить ногой в Эйфорийные кущи, а вам угостить его дозой счастья, как он заплатит за участок любые деньги.

– И каждый кустик – дом родной, если только аккумуляторы не сядут, – сказал я.

– Значит так, – продолжал Лью, и глаза у него горели. – Как только мы распродадим все здешние участки, мы перемещаем передатчик и начинаем все по новой. Пожалуй, запустим сразу несколько передатчиков. – Он щелкнул пальцами. – Заметано! Целый флот на колесах!

– Мне почему-то кажется, что полиция не очень-то будет нами довольна, – сказал Фред.

– Хорошо, когда они сунутся сюда разнюхивать, вы вкатите им порцию радости! – Он пожал плечами. – Черт возьми, я могу даже так расчувствоваться, что уступлю им угловой участок.

– Не пойдет, ~ спокойно сказал Фред. – Если я когда-нибудь стану прихожанином нашей церкви, мне будет стыдно глядеть в глаза пастору.

– А мы и ему вкатим дозу! – жизнерадостно сказал Лью.

– Нет, – сказал Фред. – Извините.

– Ну ладно, – сказал Лью, шагая по комнате взад-вперед. – Я этого ждал. У меня есть другой ход, абсолютно законный. Мы выпускаем маленький усилитель с динамиком и антенной. Себестоимость будет не больше полсотни, так что цену назначим доступную среднему американцу – скажем, пятьсот долларов. Договоримся с телефонной компанией, чтобы она передавала сигналы с вашей антенны прямо на дом тем, у кого будут наши приемники. Приемники будут усиливать сигнал, принятый по телефону, и распространять его по всему дому, и всем обитателям привалит счастье. Поняли? Вместо того, чтобы включать радио или телевизор, все захотят включать источник радости. Никаких декораций, сценариев, дорогостоящей аппаратуры – вообще ничего, кроме этого шороха.

– Можно назвать его эйфориофоном, – предложил я, – а сокращенно – «эйфью».

– Здорово, здорово! – сказал Лью. – А вы что скажете, док?

– Не знаю, – Фред был встревожен. – Я в таких вещах не разбираюсь.

– Да, надо признать, что у каждого из нас есть свои недочеты, – великодушно согласился Лью, – я займусь бизнесом, а вы займетесь техникой. – Он сделал вид, что собирается надевать свой плащ. – А может, вам не хочется стать миллионером?

– Нет, конечно хочется, даже очень хочется, – поспешно сказал Фред. – Как же не хотеть…

– Порядочек, – сказал Лью, потирая руки. – И начнем мы с того, что построим один приемник и проведем испытания.

Это уже были веши, в которых Фред отлично разбирался, и я заметил, что задача его заинтересовала.

– Это вообще-то совсем простая штучка, – сказал он. Думаю, что мы соберем аппаратик и испытаем его здесь им той неделе.

Первое испытание эйфориофона, или эйфью, происходило в субботу вечером в гостиной у Фреда Бокмана, через нить дней после сенсационного интервью.

Присутствовало шесть «морских свинок» – Лью, Фред со своей женой Марион, я, моя жена Сьюзен и мой сын Эдди. Бокманы расставили стулья вокруг журнального столика, на котором стоял серый стальной ящичек.