Текст книги "Пожалуйста, позаботься о маме"

Автор книги: Кун-Суук Шин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Я была не права, не надо было мне так поступать.

* * *

– Кто помоет окна в доме? – спрашивает его Чи Хон.

– О чем это ты?

– В это время года мама всегда мыла окна.

– Окна?

– Конечно. Она всегда говорила, что, когда вся семья соберется на Праздник урожая, окна в доме должны быть чистыми.

Многочисленные окна их деревенского дома замелькали у него перед глазами. Новый дом построили несколько лет назад, и теперь в каждой комнате имелось по окну, а в гостиной даже не одно, в отличие от старого дома, у которого одно-единственное окно располагалось в двери.

– Когда я предлагала ей нанять кого-нибудь, чтобы помыть окна, она отвечала: «И кто поедет в нашу глухомань?» – Сестра подавляет вздох и, вытащив руку из кармана, начинает тереть оконное стекло в такси. – Когда мы были детьми, в это время года она снимала все двери в доме, помнишь? – спрашивает она.

– Помню.

– Ты помнишь?

– Я же сказал, что помню!

– Лжец.

– Почему ты думаешь, что я лгу? Я помню. Она обклеивала двери кленовыми листьями. Хотя потом тетя всегда устраивала ей взбучку.

– Значит, ты действительно помнишь. Помнишь, как мы ходили к тете за кленовыми листьями?

– Помню.

До постройки нового дома мама обычно выбирала теплый денек незадолго до Праздника урожая и снимала с петель все двери в доме. Она мыла двери и сушила на солнце, а затем обклеивала новой полупрозрачной темно-красной бумагой. Увидев сохнущие на солнце двери во дворе дома, он сразу вспоминал, что на носу Праздник урожая.

И почему никто не помогал маме обклеивать двери новой бумагой, ведь в семье было столько народу? Сестра всегда крутилась рядом, совала палец в водянистый клей и тут же брезгливо отдергивала руку. Мама брала кисточку и быстрыми уверенными движениями наносила клей на бумагу, будто со знанием дела выписывала орхидеи для традиционного рисунка тушью, а затем, не дожидаясь чьей-то помощи, наклеивала бумагу на чистую дверь и разглаживала поверхность. Ее движения казались беспечными и веселыми. Мама выполняла такую работу, на которую он не отважился бы и сейчас, хотя сейчас он гораздо старше, чем она в то время, и в то время работа спорилась у нее в руках. Взяв большую кисть, она приказывала сестре, которая баловалась с клеем, или ему, неоднократно пытавшемуся предложить свою помощь, набрать побольше листьев корейского клена. У них во дворе росло много разных деревьев: хурма, сливы, китайские финиковые деревья и айланты, но мама требовала принести ей кленовые листья, а клены в их дворе не росли. И вот, чтобы набрать кленовых листьев, Хун Чол выходил из дому и шел в сторону ручья, а затем по новой дороге прямо до дома тети. Он принимался собирать листья, а тетя, заметив его, спрашивала:

– И что ты собираешься с ними делать? Это тебе мать приказала собирать листья? И что еще за ерунда взбрела в голову твоей матери? Если смотреть зимой на дверь, обклеенную кленовыми листьями, то становится еще холоднее, но она ведь не слушает меня и продолжает все делать по-своему!

Когда Хун Чол приносил домой охапку листьев, мама аккуратно прикладывала самые красивые листочки с двух сторон, рядом с ручкой каждой двери, и сверху наклеивала листы полупрозрачной темно-красной бумаги. Листья украшали те места, где были наклеены дополнительные слои бумаги, для того чтобы она не рвалась, когда люди будут браться за ручку и открывать и закрывать дверь. На его дверь мама наклеила три дополнительных листочка, расположив пять листьев в форме цветка. Осторожно прижимая их ладонями, она спрашивала: «Ну как, нравится тебе?» Это выглядело так, словно ребенок раскрыл ладонь. И не важно, что там думала тетя, эти листья казались ему самым прекрасным произведением искусства. Когда он говорил, что это выглядит невероятно красиво, широкая улыбка озаряла мамино лицо. Для мамы, которой не нравилось смотреть в праздники на обшарпанные и неопрятные двери, истершиеся за лето, наклеивание новой бумаги становилось настоящим началом осени и олицетворением Праздника урожая. И, конечно, она стремилась оградить свою семью от простуд, которые несли с собой ветры, становившиеся день ото дня холоднее. Неужели, думал Хун Чол, это была единственная романтика, доступная маме в те времена?

Словно беря пример с сестры, он машинально засовывает руки в карманы брюк. Традиция наклеивать кленовые листья на двери в родительском доме перед Праздником урожая ушла в прошлое. Эти листья украшали дом во время долгой снежной зимы, они оставались на дверях, пока новые кленовые листочки не появлялись следующей весной.

Мамино исчезновение привело в действие его память, и давно забытые моменты жизни, вроде обклеивания кленовыми листьями дверей, неожиданно и ярко пронеслись у него перед глазами.

* * *

Нынешний район Юкчон-дун уже не тот, что он помнит. Когда Хун Чол купил свой первый дом в Сеуле, это был район, пересеченный множеством переулков, в которых ютились малоэтажные домишки, теперь же здесь появилось великое множество многоквартирных высоток и крупных магазинов одежды. Они с сестрой дважды прошли туда и обратно, обойдя кругом жилое здание, но не смогли найти базар Собу, который когда-то располагался прямо в центре Юкчон-дун. Наконец, они спросили проходящего мимо школьника, где базар, и оказалось, что теперь он находится в совершенно противоположной стороне. На месте телефонной будки, мимо которой Хун Чол когда-то проходил каждый день, теперь располагался огромный магазин складского типа. Здесь когда-то был магазин пряжи, где его жена посещала курсы вязания, загоревшись желанием собственноручно связать свитер для их новорожденной дочери.

– Мне кажется, нам туда, брат!

Базар Собу, который когда-то располагался рядом с шоссе, теперь оказался зажатым между новыми бульварами, и надпись почти не была видна.

– Он сказал, что видел ее напротив базара Собу… – Сестра бежит к входу и оборачивается, чтобы взглянуть на магазины на другой стороне улицы. – Вот эта аптека!

Хун Чол смотрит туда, куда указывает сестра, и видит вывеску «Аптека Собу», притулившуюся между закусочной и интернет-кафе. Мужчина под пятьдесят, в очках на носу, поднимает глаза, когда они с сестрой входят в аптеку. Когда сестра спрашивает: «Это вы звонили насчет листовки, которую принес ваш сын?» – мужчина снимает очки.

– Как вышло так, что ваша мама пропала?

Это самый неприятный и частый вопрос, который им задавали с тех пор, как мама пропала. И в этом вопросе всегда чувствовалась смесь любопытства и осуждения. Поначалу они пытались все объяснить в мельчайших деталях, рассказать, что мама случайно оказалась одна на станции метро, но теперь они просто ответили:

– Так произошло, – и сделали скорбные лица. Только так можно избавиться от дальнейших расспросов.

– У нее слабоумие?

Сестра молчит, и он тоже не собирается признаваться.

– Но как вы можете так поступать, если хотите найти ее? Я ведь звонил несколько дней назад, а вы приходите только теперь? – осуждающе спрашивает аптекарь, словно они могли застать маму, если бы поторопились.

– Когда вы ее видели? Она похожа на нашу маму? – Сестра достает листовку и указывает на фотографию.

Аптекарь говорит, что видел ее шесть дней назад. Он живет на третьем этаже и на рассвете спустился вниз, чтобы открыть ставни на окнах аптеки, и тут увидел пожилую женщину, спящую около мусорных баков напротив закусочной. Он пояснил, что на ней были голубые пластмассовые сандалии. Он думает, что она очень долго шла, потому что на ноге у нее была глубокая рана, почти до кости. Из этой ужасной раны сочился гной, и здесь уже сложно было чем-то помочь.

– Как врач, я просто не мог оставить ее, увидев эту рану. Я подумал, что рану, по крайней мере, надо продезинфицировать, поэтому вошел в аптеку и вынес спирт и ватные шарики, и тут она проснулась. И хотя до ее ноги дотрагивался совершенно посторонний человек, она сидела неподвижно, как будто совсем ослабела. Обычно люди кричат в голос, когда им обрабатывают такие раны, но она вообще никак не реагировала. Это невероятно меня удивило. Заражение было очень серьезным, гной не переставал сочиться из раны. И запах стоял отвратительный. Я уже не помню, как долго мне пришлось прочищать рану. После я наложил на ногу немного мази и бактерицидный лейкопластырь. Но этот пластырь оказался слишком мал, и я обмотал ее ногу бинтом. Теперь ее нога была хоть как-то защищена, и я отправился в аптеку, чтобы позвонить в полицию, но затем снова вышел, чтобы спросить, есть ли у нее знакомые. Она поедала остатки суши, найденные в мусорных баках. Вероятно, она была очень голодна. Я сказал, что непременно дам ей поесть, и просил выбросить объедки, но она не слушала меня, так что мне пришлось отнять их у нее и выбросить самому. И хотя она сначала не хотела выбрасывать объедки, но даже не пошевелилась, когда я отнял их и выбросил в помойку. Я попросил ее зайти в аптеку. Но она продолжала сидеть на том же месте, будто не понимая меня. Она глухая?

Сестра молчит, и он тоже.

– Я спросил ее: «Где вы живете? Кто-нибудь может за вами приехать? Если вы назовете мне чей-нибудь номер, я позвоню туда». Но она молчала и не шевелилась, только хлопала глазами. Я ничего не мог сделать, поэтому вошел в аптеку и позвонил в полицию, а когда вышел, ее уже не было. Как странно, ведь я пробыл внутри всего несколько минут, а она уже успела исчезнуть.

– У нашей мамы не было голубых пластмассовых сандалий, – говорит Чи Хон. – В день исчезновения она надела бежевые сандалии. Вы уверены, что это были именно голубые сандалии?

– Да. Еще на ней была бледно-голубая рубашка, а сверху кофта белого или бежевого цвета, такая грязная, что мне трудно точно назвать ее цвет. Ее плиссированная юбка, по-видимому, была когда-то белого цвета, но теперь из-за грязи приобрела темно-бежевый цвет. Ее ноги были в кровь искусаны москитами.

Аптекарь в точности описал мамину одежду в день исчезновения, если не считать голубых сандалий.

– На этой фотографии на маме платье. В обычной жизни ее волосы выглядят совершенно иначе… Здесь она накрашена, но в день исчезновения выглядела совершенно по-другому. Почему вы решили, что это именно наша мама, когда увидели ту женщину? – Сестра, видимо, надеется, что аптекарь ошибся, ведь женщина, которую он описал, вызывала невероятную жалость.

– Это именно та самая женщина. У нее тот же взгляд. В юности мне приходилось пасти коров, и я хорошо знаю такие глаза – простодушные и добрые. Я узнал ее, хотя она сильно отличается от женщины на фотографии, по этим глазам.

Сестра без сил падает на стул.

– А полиция приезжала?

– Я тут же перезвонил им и сообщил, что приезжать не нужно, потому что незнакомая женщина ушла.

Они с сестрой вышли из аптеки и разошлись в разные стороны, договорившись через два часа встретиться на детской площадке нового жилого комплекса. Поднялся холодный ветер, а он рыскал по тускло освещенным улицам вокруг новых жилых домов, построенных на месте прежних, в одном из которых когда-то жил он сам. А его сестра отправилась к базару Собу, где еще сохранилось несколько старых переулков. Вспомнив рассказ аптекаря о том, что мама выуживала объедки из мусорных баков рядом с закусочной, Хун Чол внимательно разглядывал все мусорные баки около жилых зданий. Бродя по окрестностям, он никак не мог понять, где же находился дом, в котором он когда-то жил. Это был второй дом от конца длинной улицы в этом самом квартале. Эта улица была настолько длинной и темной, что, когда ему приходилось поздно возвращаться домой, он едва сдерживался, чтобы поминутно не оборачиваться через плечо.

Сестра поджидает его, сидя на деревянной скамейке на детской площадке. Она видит, как Хун Чол медленно идет ей навстречу, устало опустив плечи, и резко встает. Уже поздно, поэтому на площадке нет детей, лишь горстка стариков, вышедших подышать свежим воздухом.

Приходила ли мама к тому дому?

В первый свой приезд сюда мама сошла с поезда, держа в руках большой никелированный котелок размером с пароварку, наполненный кашей из красной фасоли. Тогда у него еще не было машины, и, когда он взял у мамы котелок и сердито воскликнул: «Зачем ты притащила такую тяжесть?» – мама лишь улыбнулась в ответ. Когда они свернули на его улицу, мама указала на первый дом и спросила: «Это он?» Когда они прошли мимо, она указала на следующий дом и задала тот же вопрос. И когда они, наконец, остановились рядом с его домом и Хун Чол произнес: «Вот он», на мамином лице расцвела улыбка. Осторожно распахивая калитку, мама в тот момент напоминала взволнованную девочку, которая впервые уехала из родного городка.

– О, да тут и двор есть! Здесь растет хурма и даже виноград!

Как только мама ступила в дом, она высыпала кашу из котелка и разбросала по всему дому.

– Это поможет защитить дом от бед, – объяснила она.

Его жена, которая тоже впервые стала хозяйкой городского дома, распахнула дверь одной из трех комнат и взволнованно произнесла:

– Это ваша комната, матушка. Когда вы будете приезжать в Сеул, то сможете отдыхать здесь с удобством.

Мама заглянула внутрь и воскликнула, словно извиняясь:

– У меня есть собственная комната!

Где-то за полночь он услышал шум во дворе и выглянул в окно. Мама прогуливалась по двору. Она касалась рукой ворот, трогала виноградные лозы, останавливалась, чтобы постоять под хурмой, а затем присаживалась на ступеньки и поднимала голову к ночному небу. Хун Чол распахнул окно и позвал ее:

– Иди спать.

– Почему ты не спишь? – спросила мама и с заговорщическим видом прошептала: – Хун Чол, иди сюда.

Когда он подошел к ней, мама достала из кармана конверт и сунула ему в руку:

– Теперь тебе непременно нужна табличка с именем. Закажи табличку на эти деньги. – Он не сводил глаз с мамы, зажав в кулаке пухлый конверт. – Мне очень жаль, что я не смогла помочь тебе купить этот дом, – призналась она.

Позже, на рассвете, выйдя из ванной, он осторожно приоткрыл дверь в мамину комнату. Мама и Чи Хон лежали рядом и крепко спали. Мама улыбалась во сне, а сестра, как всегда, свободно раскинула руки.

До этого времени у мамы в Сеуле не было уютного места, где она могла бы остановиться. Часто он с братом и сестрами отправлялся встречать ее на автовокзал, когда она приезжала в Сеул на свадьбу родственников в переполненном автобусе. Мама, как всегда, волокла с собой большую поклажу. Не успевала свадебная церемония закончиться, как она тащила его и брата с сестрой в комнату, которую они снимали. Она скидывала костюм, который надевала только на свадьбы, и еда, завернутая в газету, в пленку или в тыквенные листья, выпадала из узлов. В мгновение ока мама переодевалась в рубашку свободного покроя и цветастые брюки, которые лежали в одном из ее узлов. Закуски, извлекаемые из газет, пакетиков и тыквенных листьев, быстро раскладывались по тарелкам и мискам, и мама, засучив рукава, торопливо стягивала пододеяльники с одеял и стирала их. Она готовила кимчхи из соленой капусты, которую привезла с собой, до блеска натирала кастрюли, почерневшие от копоти, и отмывала переносную плитку. Затем, высушив пододеяльники на крыше и натянув их на одеяла, промывала рис, стряпала фасолевый суп и накрывала стол к ужину. Стол ломился от блюд из тушеной говядины, анчоусов в соусе и кимчхи из листьев кунжута, которые она привезла из дома. Когда он и его брат с сестрой черпали по полной ложке риса, мама накладывала каждому по кусочку тушеной говядины. Они уговаривали ее поесть, но она отказывалась, говоря, что не голодна. После еды она мыла посуду и наливала в резиновый тазик воды, а затем отправлялась купить арбуз и укладывала его в тазик, чтобы охладить. Затем мама быстро переодевалась в свой единственный костюм, который надевала только на свадьбы, и просила проводить ее на вокзал. К тому времени было уже поздно. Дети просили ее переночевать у них, но она отвечала: «Я должна ехать, завтра у меня много дел». Маминым единственным делом была работа на рисовом поле или в огороде, а эта работа могла подождать и до следующего дня. Но мама все равно возвращалась обратно на поезде в тот же вечер. И хотя все понимали, что причиной маминого поспешного отъезда была крохотная комнатка, в которой трое ее повзрослевших детей вынуждены были спать, прижавшись друг к другу, мама просто говорила:

– Мне надо ехать. Завтра у меня дела.

Каждый раз, привозя усталую маму на железнодорожный вокзал, чтобы она могла теперь уже налегке вернуться домой, он давал себе новые обещания. Я заработаю денег и перееду в двухкомнатную квартиру. Я сниму дом. Я куплю дом в городе. И в этом доме будет уютная комната, в которой эта женщина сможет спокойно отдохнуть.Он покупал билет и провожал маму на перрон, находил ее место в вагоне и протягивал ее сумку с гостинцами – банановым молоком или мандаринами.

– Смотри, не засни, тебе надо сходить на станции Чонгап.

Мама наказывала ему, иногда с грустью, иногда жестко:

– Не забывай о том, что в этом городе ты для брата и сестры и мать, и отец.

И вот, когда Хун Чол стоял там, сгорбившись и потирая руки, совсем еще мальчишка, мама поднималась со своего места, брала его за руки и распрямляла его плечи.

– Старший брат должен быть благородным. Он должен служить примером. Если старший брат покатится по неверной дорожке, его брат и сестры последуют за ним.

И когда поезд трогался, мамины глаза наполнялись слезами и она шептала:

– Прости меня, Хун Чол.

Мама приезжала в Чонгап глубокой ночью. Первый автобус в городок выезжал только в шесть утра. И мама сходила с поезда и в темноте шла пешком к дому.

– Жаль, что мы не взяли с собой побольше листовок, чтобы можно было расклеить поблизости, – говорит он и застегивает куртку, поеживаясь от ночного холода.

– Я завтра вернусь сюда и расклею сама, – заверяет его Чи Хон и засовывает руки в карманы.

Завтра Хун Чол должен сопровождать помощников генерального директора в экспериментальный дом в Хончоне. Он не может отказаться.

– Может, пусть лучше моя жена сделает это?

– Пусть отдохнет. Она ведь и об отце заботится.

– Или позвони младшему брату.

– Или онпоможет мне.

–  Он?

– Ю Бин. Когда мы найдем маму, я собираюсь выйти за него замуж. Мама ведь всегда хотела, чтобы я вышла замуж.

– Если тебе так легко принять подобное решение, то ты уже давно должна была это сделать.

– Когда мама пропала, я вдруг поняла, что всему есть объяснение. Ведь я могла бы сделать все, что она от меня хотела. Это не так уж сложно. Я не знаю, зачем заставляла ее волноваться. И больше я не стану летать на самолетах.

Хун Чол хлопает сестру по плечу и вздыхает. Маме не нравилось, когда сестра улетала за границу. Она считала, что, когда идет война, тут уж ничего не поделаешь, но в другом случае нельзя так слепо полагаться на судьбу, словно жизнь ничего для тебя не значит. Мама говорила, что летать на самолетах становится все опаснее, поэтому сестра предпочитала ничего ей не рассказывать. И если ей надо было отлучиться по делам или просто отдохнуть и предстояло лететь самолетом, она исчезала, не сообщив об этом маме.

– Розы в том саду были такие красивые, – говорит его сестра.

Хун Чол пристально вглядывается в ее лицо в темноте. Он как раз вспоминал об этих розах. Весной мама приехала в новый дом и предложила купить розы. Розы? Он не поверил своим ушам и даже переспросил:

– Ты действительно имеешь в виду розы?

– Красные розы. А что, разве здесь нельзя купить такие цветы?

– Конечно, можно. – Хун Чол отвел маму в питомник, где продавали розовые кусты, такие, какие росли вдоль тротуаров в Купабале.

– Это прекрасные цветы! – воскликнула мама и купила гораздо больше розовых кустов, чем он ожидал. После обеда она выкопала ямки около забора вокруг дома и посадила розы. Хун Чол никогда не видел, чтобы мама сажала что-то для души, она всегда выращивала исключительно съедобные растения, вроде бобов, картофеля, капустной рассады, редьки или перца. Глядя на маму, склонившуюся над розами, он спросил, не слишком ли близко к забору она их сажает. Мама подняла голову и ответила:

– Я хочу, чтобы люди, проходя мимо дома, тоже могли полюбоваться этими цветами.

Каждую весну розы буйно цвели, и люди, проходя мимо их дома, останавливались у забора и наслаждались ароматом цветов, как и хотела мама. После дождя красные лепестки роз, подхваченные ветром, устилали улицу.

В баре в гипермаркете на Юкчон-дун сестра, которая вместо ужина осушила два бокала бочкового пива, достает из сумки записную книжку, открывает на определенной странице и подсовывает ему. Ее лицо раскраснелось от выпитого на голодный желудок пива. Он подвигает записную книжку к свету и читает. Несмотря на богатое воображение сестры и ее чрезмерную эмоциональность, почерк ее поражает своей аккуратностью.

«Я хочу писать для незрячих детей.

Я хочу выучить китайский язык.

Если я заработаю много денег, я хочу приобрести собственный маленький театр.

Я хочу побывать на Южном полюсе.

Я хочу совершить паломничество в Сантьяго».

Дальше следовало еще более тридцати предложений, начинающихся со слова «Я».

– Что это?

– На прошлый Новый год я написала, чем бы еще хотела заниматься в жизни, кроме писательства. Просто так, развлечения ради. То, чего бы мне хотелось в ближайшие десять лет. Но я даже не вспомнила о маме. Когда я все это писала, то даже не задумывалась об этом. Но теперь, когда я читаю о своих желаниях после ее исчезновения…

Хун Чол сильно пьян. Он выходит из лифта и нажимает на кнопку звонка. Тишина. Достает из кармана ключи и, пошатываясь, отпирает дверь. Расставшись с сестрой, Хун Чол зашел еще в два бара по дороге домой. Стоило вновь появиться в его воображении образу женщины в голубых сандалиях, женщины, которая могла оказаться мамой, которая шла так долго, что ремешки сандалий глубоко, почти до кости, врезались ей в кожу, как он осушал новый бокал.

В гостиной горит свет. Статуя Девы Марии, которую привезла мама, безмолвно смотрит на него. Спотыкаясь, он плетется в спальню, но останавливается перед комнатой дочери, где сейчас живет отец, и осторожно приоткрывает дверь. Отец спит на расстеленном на полу матрасе рядом с кроватью внучки. Хун Чол входит в комнату и укрывает отца, сбросившего одеяло во сне, а затем осторожно закрывает за собой дверь. В кухне он наливает в стакан воду из графина и оглядывается вокруг. Ничего не изменилось. Все так же тихо урчит холодильник, и так же около раковины громоздится посуда с не приготовленными до конца блюдами, жена всегда тянет время, когда дело касается готовки. Хун Чол опускает голову, а затем направляется в спальню и смотрит на спящую жену. Ожерелье поблескивает на ее шее. Он хватает одеяло и резко стягивает с нее. Жена садится на постели, протирая заспанные глаза.

– Когда ты вернулся домой? – Она вздыхает в ответ на его грубость, в которой скрыт немой упрек: как ты можешь спать!

С тех пор как исчезла мама, он стал срывать свое раздражение на окружающих. А дома делался еще злее. Когда звонил брат, чтобы узнать, как продвигаются поиски, Хун Чол, не вдаваясь особенно в подробности, вдруг взрывался:

– Тебе больше нечего мне сказать? А чем, черт подери, ты занимаешься?

Когда отец объявил, что собирается домой, потому что в Сеуле он ничем им не может помочь, Хун Чол орал:

– А в деревне что ты собираешься делать?

Утром Хун Чол уходил из дому, даже не взглянув на завтрак, приготовленный женой.

– Ты пил? – Жена отнимает у него одеяло и аккуратно расправляет его.

– И как ты можешь спокойно спать? – повторяет он.

Жена оправляет ночную рубашку.

– Я спрашиваю, как ты можешь спать?

– А что я могу сделать? – взвивается в ответ его жена.

– Это ты во всем виновата! – Его голос звучит невнятно. Он прекрасно понимает, что это преувеличение.

– Почему это?

– Тебе надо было встретить их!

– Я предупредила тебя, что поеду к Чин и отвезу ей еду.

– И почему тебе приспичило ехать к ней именно в тот день? Мои родители специально приехали из деревни, чтобы мы могли отпраздновать их дни рождения!

– Но отец сказал, что найдет дорогу! И потом, они собирались поехать в тот день к твоему брату. И твои сестры тоже здесь. Твоим родителям вовсе не обязательно каждый раз останавливаться у нас, и я не обязана каждый раз лично встречать их! Я не навещала Чин почти две недели, а у нее закончились продукты, как же я могла не навестить ее? Я тоже устала, мне надо заботиться о Чин и обо всех остальных. А она готовится к экзамену, ты вообще знаешь, насколько этот тест важен для нее?

– И сколько еще ты собираешься приносить еду взрослой девушке, которая даже не зайдет к нам, хотя прекрасно знает, что ее бабушка пропала?

– А чем она нам поможет, если придет? Это я велела ей не приходить. Мы обыскали все вокруг. Но что мы можем сделать, если даже полиция не в силах найти ее? Неужели нам надо звонить в каждую дверь и спрашивать: «Наша мама не здесь?» Что может сделать Чин, когда бессильны взрослые? Ученики пускай ходят в школу. Неужели мы все должны прекратить делать то, что должны, потому что матушки здесь нет?

– Ее не просто здесь нет, она пропала.

– Так чего же ты хочешь от меня? Ты сам-то ходишь на работу!

– Что? – Он хватает клюшку для гольфа, собираясь зашвырнуть ее в другой конец комнаты.

– Хун Чол! – В дверях стоит отец.

Хун Чол опускает клюшку. Отец приехал в Сеул на свой день рождения, чтобы облегчить жизнь детям. Если бы они отпраздновали его день рождения, как планировалось заранее, мама, сидя за столиком в традиционном ресторане корейской кухни, который жена Хун Чола заказала за несколько недель до события, сказала бы: «Мы отмечаем и мой день рождения». Но когда мама пропала, день рождения отца прошел незамеченным, а проведение летних ритуальных церемоний взяла на себя тетя.

Он вместе с отцом выходит из комнаты.

– Только я во всем виноват, – говорит отец, оборачиваясь к двери спальни своей внучки.

Хун Чол молчит.

– Не затевай ссоры. Я понимаю, что ты чувствуешь. Но гнев не поможет. Твоя мама познакомилась со мной и прожила нелегкую жизнь. Но она добрый человек. И мне кажется, что она жива. А если она жива, то скоро мы о ней услышим.

Хун Чол не произносит ни слова.

– А теперь я хочу вернуться домой. – Отец некоторое время смотрит ему в глаза, а затем заходит в комнату и закрывает за собой дверь.

Глядя на закрытую дверь, Хун Чол закусывает губу и чувствует, как жар разливается в груди. Он растирает грудь ладонями и уже собирается по привычке растереть лицо, но вовремя останавливается. Он словно чувствует мамино ласковое прикосновение. Маме не нравилось, когда Хун Чол потирал руки или горбился. Если Хун Чол забывался и шел на поводу у своей привычки, мама тут же брала его за руки и распрямляла его плечи. Если он опускал голову, мама шлепала его по спине, приговаривая: «Мужчина должен выглядеть благородно». Хун Чол так и не стал прокурором. Мама всегда говорила, что это была его мечта, но он не понимал, что это была и мамина мечта тоже. Хун Чол думал об этом как о юношеской мечте, которая не осуществилась, и ему и в голову не приходило, что мама страстно желала этого, а он не оправдал ее надежд. Хун Чол понимал, мама всю свою жизнь прожила, считая себя виноватой в том, что сын не реализовал свою мечту. Прости, мама, я не выполнил свое обещание.Его сердце переполняет горячее желание заботиться о маме, когда она вернется. Но однажды Хун Чол уже упустил этот шанс.

Он падает на колени посреди пустой гостиной.