Текст книги "Пить, петь, плакать: пьесы"

Автор книги: Ксения Драгунская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Женщина. У вас не заперто... Это... Я туда попала?..

Дронова. А, вы...

Женщина. Я за рыбками. Это черт знает что такое! (Устало опускается на стул.) Еле нашла. Перейти трамвайные пути, третий переулок налево. С точильщиком переулок, сказали. Никакого точильщика нет. И табличка с названием переулка – вдребезги. На доме якобы висит огромный плакат. Нет никакого плаката. Только на самом верху кусок остался. И не поймешь, что написано. Зато пожарная машина с лестницей стоит. Седьмой этаж, без лифта... (Достает сигареты.) Вы позволите? (Закуривает.) Как здесь душно... (Озирается.) Что это у них с окном? Андрей говорил – вид из окна изумительный, и слышно, как в церкви звонят... (Смеется.) Завтра я сяду в самолет, мне будут предлагать газеты, журналы, напитки... А я закрою глаза. И открою уже в Лондоне.

Дронова. А как вы повезете аквариум?

Женщина. Ума не приложу! Ума не приложу! Задал мне Андрей задачу! И главное, на этих рыб тоже нужна справка! Я пошла в ветеринарную лечебницу по месту жительства, а там теперь вообще какой-то отдел... По борьбе... с печалью и безвозвратностью, кажется. А, жулики кругом... (Пауза.) Я бы, собственно, никогда и не уехала. Хорошая эта страна. Такая большая. Прогноз погоды полчаса занимает. С севера на юг, с запада на восток... Ночью минус три плюс два, днем минус два плюс три, местами порывы... Эта страна хорошая. Я люблю ее. Особенно осенью. Уезжаю-то я из-за него. (Приобнимает мальчика.)

Дронова. Мальчик, хочешь яблоко?

Женщина (мальчику). Что надо сказать?

Мальчик (вскрикивает). Фирма «Ого» не подводит! У «МММ» нет проблем!

Женщина (в ужасе). Господи, опять!.. Кузя! Кузенька... Ты меня слышишь? Перестань, успокойся, милый...

Мальчик. Это Россия. Это совокупное достояние России. Это мы. Это сто шестьдесят миллионов...

Женщина (Дроновой, доверительно). Нездоров он у меня. Заболевание такое непонятное... И началось недавно. То он совсем нормальный, то вдруг начинает вот так вот... И слова человеческого от него не дождешься. Приступы какие-то...

Мальчик. Ваш ребенок плачет в ванной? Забудьте об этом! Шампунь «Джоносонз бэйби»...

Женщина. Это все из-за телевизора. Я всех врачей с ним обошла...

Мальчик. Просто мы работаем для вас.

Женщина. Говорят, нужно вмешательство зарубежных специалистов. Тогда я написала письмо Андрею. И он позвонил. «Ни о чем не беспокойся, приезжайте. Захвати только рыбок, которых я оставил в своей коммуналке».

Мальчик. Посмотрите, как он нравится собаке, посмотрите, в какой она форме!

Женщина. Неужели он меня до сих пор любит? Он всегда был немножко странный. Все задачки решал. Мы ведь с ним в одном классе учились. Он сидел позади меня и дул мне в шею. А однажды куклу мне подарил. Старинную, фарфоровую, в кружевном платье. Я от нее потом скарлатиной заболела.

Мальчик. Папа, покажи какой-нибудь фокус!

Женщина. Никакого папы у нас никогда не было. А вы что, тут одна? Андрей сказал, что хозяин – молодой человек. И еще его друг.

Мальчик. Фирма «Партия». Вне политики, вне конкуренции.

Женщина. Да... Да... Фарфоровую куклу... Но я влюбилась в другого мальчика из нашего класса. Его звали Алексей. Он учительнице ябедничал. «А чего она на меня смотрит?» Тогда нас учили таблице умножения, а зачем? Теперь всякие механизмы помнят таблицу умножения лучше, чем дети. Андрей и Алексей... У меня всегда так – стоит кому-то по имени Андрей появиться в моей жизни, как тут же откуда ни возьмись и Алексей. Просто заколдованные имена. Андрей и Алексей, семью семь – сорок девять, а что толку? Послезавтра по Лондону будем гулять.

Мальчик. Как не повезло яблоку, как повезло вам!

Женщина. Андрей и Алексей... И вот недавно два мальчика совсем молоденьких принялись за мной увиваться. Летают на всех моих рейсах, в рестораны зовут, песни заказывают...

Мальчик. Первый ваучерный всегда в цене!

Женщина. Откуда у них столько денег? Угадайте-ка их имена! Андрей и Алексей. Один мне красное платье подарил. Красное! Забыла, Андрей или Алексей. Прямо смех. И все-то они из-за меня ссорятся, скандалы устраивают, посуду в ресторанах бьют. Смешные такие. Мне кажется, они меня зарежут в конце концов.

Дронова. Так вы – стюардесса?

Женщина. Да, я стюардесса. А что?

Дронова. Пожалуй, вам лучше уйти.

Женщина. Отдайте рыбок, и мы уходим. И будьте добры, проводите меня в ватер-клозет.

Женщина грозит Мальчику пальцем и уходит с Дроновой. Мальчик садится на вертящийся стул. Поворачивается туда-сюда со скрипом. Стучит ногами по ножке стула. Долго. Перестает стучать.

Мальчик. Между прочим, у кошек тоже есть пупок.

Уходит. Никого нет в комнате. Слышится стук, отчетливый и совсем близкий, со стороны забитого окна. Слева выходят Командир, Комиссар и папа.

Командир. Ладно, папа, уговорил. Не будем мы ее убивать.

Дадим деньжат, и кто-нибудь другой ее прикончит.

Папа. Что это за стук?

Комиссар. Ага, слышишь? Стучат!

Опять слышится сильный стук. Декорация вздрагивает. Справа выходят Дронова, Женщина и Мальчик. В это время окно освобождается от последней части плаката. В комнату врывается свет и ветер. За окном – выгоревшие московские крыши, купола, шпили высоток, кремлевские звезды, слуховые оконца, антенны.

Входит беременная с велосипедом. Никто не замечает ее. Все смотрят в окно, на московский простор. Слышно, как в церкви колокола звонят. Входит Точильщик с патефоном в руках. И его никто не замечает. Ставит пластинку Дроновой, крутит ручку. Скрип, шорох. Все смотрят в окно.

Дронова вскакивает на подоконник, свои телом вышибает стекло и выбрасывается из окна.

Точильщик крутит ручку. В фонограмме – скрип и шорох старой пластинки и вместо музыки шум московских улиц, гудки автомобилей, крики гаишников, свистки, каблуки стучат, чей-то смех, звуки аккордеона.

1993

ЯБЛОЧНЫЙ ВОР

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Аня Фомина.

Сережа Степцов.

Петя Еловецки й.

Шура Дрозд, невеста.

Жених Шуры.

Чистильщик сапог.

Продавец в ларьке.

Люди в подземном переходе.

Голоса в телефоне.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Подземный переход одной из окраинных станций метро. Ларьки, телефоны, продавцы газет и цветов, музыканты, чистильщик сапог, перед которым стоит высокое старое кресло. Появляется длинноволосая молодая женщина в пальто. Это Фомина. Она шагает стремительно и настойчиво стучит кулаком в стекло ларька.

Фомина. Эй, ты! Это что, по-твоему, пудра? Ты что мне продал, а? Гони обратно деньги! Пудра это или...

Продавец (южной наружности). Зачем стучишь? Не видишь – кушаю. (Машет на нее рукой, пьет пиво, ест сосиски, выставляет табличку «Обед».)

Фомина. Я тебе, абрек, сейчас устрою обед! Погоди у меня! (Смотрит на часы, оглядывается и сердито плюхается в кресло к чистильщику сапог.) Обед у него... Ничего, я и подождать могу.

Чистильщик. Совести у него нет, вот что... (Принимается чистить ей сапоги.)

Фомина. Я специально приехала! Это же черт знает что такое! Это же не пудра, а... У меня аллергия от нее началась! Вот, посмотрите. Нет, вы посмотрите...

Чистильщик. Не говорите. Никому верить нельзя. Куда катимся?..

Фомина. Полный мрак. Раздрызг и холодрыга. Даже весна не наступает. Вы посмотрите! Это что, весна?

Чистильщик. Вот раньше была весна – это да. Раньше в конце марта я уж без пальто выходил. В парке на летней эстраде играл оркестр. Да. А теперь не весна, а так... Одно название. Куда катимся?..

Фомина. Что это за правительство? Даже весну как следует организовать не могут!

В переходе появляется молодой мужчина без пальто, в одном костюме. Это Степцов. Он замечает сидящую перед чистильщиком Фомину и останавливается на миг, затем подлетает к ней.

Степцов. Извините, девушка, это случайно не вы сто лет назад зажухали у меня книжку «Одиссея капитана Блада»?

Фомина(чуть не падает с кресла). Ой, мамочки! Степцов! Вот еще не хватало! Только не набрасывайся на меня, как тогда, после защиты диплома...

Степцов. Шесть лет прошло, а ты все помнишь...

Фомина. Еще бы! Набросился на меня со своими поцелуями как бешеный. Гонялся по всей общаге. Псих какой-то, маньяк. Ух ты, какая у него рубашоночка моднячая... Тебе не холодно?

Степцов. Да я на минуту из машины выскочил.

Фомина. Как ты живешь? Пишешь?

Степцов. Никак нет, ваше величество.

Фомина. Тебе надо писать, ты талантливый. Такую клевую штуку на первом курсе сочинил. Про лодку.

Степцов. Про лодку?

Фомина. Я до сих пор помню.

Степцов. Ну и бог с ним. А ты-то как живешь? Как ты тут оказалась?

Фомина. Да я вообще случайно. Я даже не знала, что до этой глухомани метро дорыли.

Степцов. А я тут всю жизнь живу. Это моя вотчина. Тут раньше дачная местность была, у нас был свой дом...

Фомина. Слушай, ты представляешь, я вчера купила вон в том ларьке пудру...

Степцов. Так. И что?

Фомина. А это оказалась не пудра, а просто дрянь какая-то.

Степцов. Во-первых, Анька, пудра тебе ни к чему. Ты и без всякой пудры – ого-го. А во-вторых, пойдем разберемся.

Фомина. Ты что, там такой жуткий чучмек.

Степцов громко стучит в железную дверь ларька. Разъяренный продавец появляется на пороге, увидев Степцова, начинает подобострастно кланяться.

Продавец. Здравствуйте, хозяин.

Степцов. Ты что, любезный, говно всякое людям вправляешь?

Продавец. Я не виноват, хозяин, простите, это от Мирьям принесли два ящика... Простите, хозяин...

Степцов. Анька, возьми себе другую пудру. Бери вообще все, что хочешь. На. На вот еще... Бери...

Фомина. Ты что? Ничего не понимаю... Ты что, правда, хозяин? Это твой ларек?

Степцов. Тут все ларьки – мои.

Фомина. Все ларьки?

Степцов. В переходе все и еще наверху пять.

Фомина(присвистывает). Степцов заделался купчиной! Это сильно! Хоть из одного однокурсника толк вышел.

Степцов. Анька, я так рад тебя видеть! Это надо отметить. Все, решено. Сейчас мы едем ужинать в один задушевный кабачок.

Фомина. На чем едем-то?

Степцов. На мне. Я в прошлый четверг новую «бээмвэшку» купил. А номера что-то никак не получу. На каждом перекрестке гаишники обувают.

Фомина. Буржуй ты недорезанный.

Степцов. Отужинаем и поедем в дансинг. Спляшем, как раньше плясывали. Я тебе твои любимые музыки заведу.

Фомина. Что это у тебя с рукой?

Степцов. Это называется – кольцо обручальное.

Фомина. Да нет, вот тут.

Степцов. А, это. Это грузчики лишний контейнер грузить не захотели. Пришлось потолковать.

Фомина (смеется недоверчиво). Дерешься, что ли?

Степцов. Да, ненаглядная. Бью. Кулаком в лицо. Так поехали ужинать!

Фомина. Я не могу. Мне домой надо. Я купила стиральную машину. И мне ее сейчас доставят на дом.

Степцов. Что за чушь! Я тебе завтра десять стиральных машин пришлю.

Фомина. Нет, правда, Сережа. Я не могу. И нечего на меня так смотреть.

Степцов. Как так?

Фомина. Такими глазами.

Степцов. Ты смущаешься как в детстве.

Фомина. В детстве мы с тобой, к счастью, не были знакомы.

Степцов. Когда ты поступала в институт после школы, у тебя было еще детство.

Слышится вой автомобильной сигнализации.

Фомина. Это не твоя, часом, голосит?

Степцов. Моя. Фиг с ней. Какие у тебя волосы! Не волосы, а торч.

Фомина. Торч – по-английски «факел».

Степцов. Я не хочу тебя никуда отпускать.

Фомина. Все, я побежала.

Степцов. Давай я тебя отвезу, куда тебе надо.

Фомина. Пока. Я тебе обязательно позвоню.

Степцов. Вот, визитку возьми.

Фомина. Я тебя и так найду. Пока, Сережа. (Уходит.)

Степцов. Черт побери... Она смущается, как в детстве. (К чистильщику.) А, старина? Сто лет назад... Был я молод, беден, ласков, учился в специальном институте всякие истории сочинять. И вспомнить-то смешно... Что это у меня на сердце так весело? Анна... Я, говорит, тебя и так найду...

Пьяница (подходит). Меня, между прочим, тоже Аней звать.

Степцов. Ну, возьми, Аня, выпей за мое здоровье. (Денег ей дает.) Давайте, братцы, выпьем. Эй! Выставляйте бутылки, не жмотитесь. (Стучит в ларьки.) Я разрешаю! (Подходит к музыкантам.) А вы что приуныли? (Подходит к цветочнице, покупает ведро темных роз и ей же дарит.) Будем веселиться! Приглашаются все! Черт побери, как я богат!

* * *

Дом Фоминой. На сцене у одной кулисы – кусок забора с деревянным почтовым ящиком. Посреди сцены стоит большой куб. Одна из его боковых сторон – стиральная машина, другая – холодильник, третья – духовка, и четвертая – телевизор и радио. В данной сцене лицом к залу обращена стиральная машина. Появляется Фомина с охапкой тряпья, начинает запихивать все в стиральную машину. Звонит телефон. Из другой кулисы выходит кудрявый парень с телефонным аппаратом. Это Еловецкий. Фомина берет трубку своего аппарата.

Еловецкий (взволнованно, насморочным голосом). Аня, это ты?

Фомина. Привет, Ё лкин.

Еловецкий. Мне надо поговорить с тобой. Понимаешь, со мной такое случилось...

Фомина. Неужели опять обокрали?

Еловецкий. Я встретил женщину.

Фомина. Где встретил?

Еловецкий. Понимаешь. Нас познакомил ветеринар. Я должен рассказать тебе. Я любил ее всю зиму. Всю зиму, представляешь?

Фомина. Нет.

Еловецкий. Я ничего не мог делать, ни о чем думать, только любил эту женщину.

Фомина. Жуть.

Еловецкий. Теперь я даже не знаю, любил ли я ее. Утром мне кажется, что совсем не любил. А ночью – что любил сильно и до сих пор люблю.

Фомина. Вот бедолага ты, Ёлкин. (Пауза.) Але!

Еловецкий (уныло). Але.

Фомина. Петька, не молчи.

Еловецкий. Что?

Фомина. Я говорю, дорого молчать-то, коли из Израиля звонишь.

Еловецкий. Да я не из Израиля. Я у себя, на Кутузовском.

Фомина. А слышно так здорово, как из Израиля.

Еловецкий. Вчера утром прилетел.

Фомина. Тащи гостинцы, жидовская морда.

Еловецкий. Тебе, между прочим, привет. От Дины.

Фомина. Поцелуй ее от меня.

Еловецкий. Она такая красавица стала. Такая умница. Глаза просто необыкновенные. Радость моя...

Фомина. Как она вообще поживает?

Еловецкий. Ощенилась. За день до отъезда. Я боялся, что она в Москве простудится, комбинезон ей купил.

Фомина. Ты что, сюда ее притащил?

Еловецкий. Конечно. На поводок и вперед. А щенков в корзинке нес.

Фомина. Так. Этого и следовало ожидать.

Еловецкий. Чего следовало ожидать?

Фомина. Поздравляю от души.

Еловецкий. А что такое?

Фомина. То, что ты превратился в законченного старого холостяка с собачонками.

Еловецкий. Аня. Я всю дорогу летел и думал, что расскажу тебе про эту женщину.

Фомина. Ну расскажи.

Пауза. Фомина роется в тряпье, перебирает его и запихивает в стиральную машину.

Еловецкий. Понимаешь. Нас познакомил ветеринар.

Фомина. У нее тоже собаки?

Еловецкий. Нет. У нее хомячки. И морская свинка.

Пауза.

Фомина. Петь, я тебя слушаю. Я вся – одно большое ухо. Что ты молчишь? Плачешь, что ли?

Еловецкий. Знаешь, я не могу говорить.

Фомина. Ну позвони тогда, когда сможешь.

Еловецкий (упавшим голосом). Да, пожалуй. Извини. Пока. (Уходит за кулисы.)

Фомина кладет трубку, пихает остатки тряпья в стиральную машину, захлопывает крышку, любовно нажимает на кнопки. Загораются лампочки. Слышится ровный гул и бульканье воды. Фомина ласково гладит машину. Звонит телефон. Фомина берет трубку. Появляется Еловецкий.

Еловецкий. Ань, извини, я забыл спросить, сколько надо варить гречневую кашу?

Фомина. Пока не сварится. Потом завернуть кастрюлю в старое байковое одеяло и положить под подушку. Лечь на эту подушку и думать о высоком часа полтора.

Еловецкий (с грустным укором). Ну зачем ты так?

Фомина. Затем что так вкусней. Слушай, который час?

Еловецкий. Четырнадцать ноль восемь.

Фомина. Ой, мне сейчас звонить должны. Пока, Петька. Ты мне попозже перезвони. (Кладет трубку.)

Еловецкий уходит. Фомина наблюдает, как крутится в стиральной машине тряпье. Звонит телефон. Фомина хватает трубку.

Фомина. Да! Але!

Голос Мальчика. Прием-прием. Аня, ты хорошо поживаешь?

Фомина. А, это ты, Никитос. Прием. Поживаю хорошо.

Голос Мальчика. А давай, когда будет лето, поплывем на лодке.

Фомина. Далеко-далеко?

Голос Мальчика. Далеко-далеко.

Фомина. Конечно, давай. Это ты здорово придумал – на лодке.

Голос Мальчика. А мы твою собаку возьмем с собой?

Фомина. Возьмем! Она знаешь, как любит на лодке кататься!

Голос Мальчика. А я люблю, когда босиком, трогать ногой теплую меховую собаку.

Фомина. А я люблю, когда босиком, шевелить пальцами.

Голос Мальчика. А я зато могу ножными пальцами шишку с земли поднять.

Фомина. Подумаешь! Я ножными пальцами на гитаре играю.

Голос Мальчика. Ха-ха-ха-ха-ха! Ань, давай, знаешь, чего?

Фомина. Чего?

Голос Мальчика. Давай врать.

Фомина. Вот здорово! Обожаю врать! Ну, ври первый.

Голос Мальчика. Я вчера... Я вчера школу поджег.

Фомина. Подумаешь! Наша школа сама сгорела. От стыда. Что мы плохо учимся и безобразничаем.

Голос Мальчика. А я зимой снега наелся и превратился в торт. Потому что снег выпал заколдованный. И меня положили в холодильник. Потому что я превратился в торт из мороженого.

Фомина. А я, когда была маленькая, превратилась в девочку. Потому что сначала я была мальчиком, но сильно обижала девчонок, и волшебник меня в наказание в девочку превратил. Так и не могу до сих пор расколдоваться.

Голос Мальчика. А мне вчера Пушкин приснился!

Фомина. А мне – Гитлер.

Голос Мальчика. А он что делал?

Фомина. Щи ел. Чавкал – ужас... А Пушкин что?

Голос Мальчика. Он к нам в гости пришел. Мы чай пили, а тут он входит, веселый такой. Все, конечно, ему тут же: «Здравствуйте, Александр Сергеевич», стулья стали пододвигать, а он засмеялся и дальше пошел.

Фомина. А я... А меня зато любят те, кого я люблю, а остальные не пристают со своей дурацкой любовью.

Голос Мальчика. Ой, Анька, все, пока. Сейчас родители приедут. А я тут порнуху смотрел, кассеты убрать надо.

Фомина. Пока, Никитос. Прием-прием.

Голос Мальчика. Прием-прием. Конец связи.

Фомина кладет трубку. Сидит около телефона. Звонок. Она хватает трубку. Появляется Еловецкий.

Фомина. Да! Да! Але!

Еловецкий. Ну что? Позвонили тебе?

Фомина. А, это опять ты, Ёлкин. Я же сказала, попозже перезвони.

Еловецкий. Нет уж, теперь я буду с тобой разговаривать. А эти, кого ты ждешь, перезвонят. Если хотят. Человек всегда дозвонится, если он хочет, понятно?

Фомина. Отстань ты... На море поехать хочется...

Еловецкий. А кто тебе звонил? Что занято было?

Фомина. Никитос звонил, мой друг.

Еловецкий. А, этот твой, у которого жена всегда на сносях...

Фомина. Никитосу восьмой годик. И вообще, он лучший друг моей собаки.

Еловецкий. А ты так и живешь на даче? Гуляешь, наверное, варенье варишь?

Фомина. Бабочек ловлю, гербарии собираю, читаю вслух. Руководство к эксплуатации стиральной машины «Вятка-18 автомат». На ночь. Очень способствует. Ёлкин, зачем ты приехал?

Еловецкий. Так весна же! Я решил весну, лето и раннюю осень проводить в России. Я – перелетный еврей.

Фомина. Ах, как остроумно!

Еловецкий. Знаешь, я вчера был в булочной. Коробку пастилы купил. Открываю, а там...

Фомина. Ну конечно, дохлая мышь!

Еловецкий. Там пастила. А сверху такой листочек. «А/О „Красный Октябрь“, укладчица номер пятнадцать».

Фомина. Ичто?

Еловецкий. Я стал думать – какая она, эта укладчица? Какие у нее глаза, волосы, губы. Ведь она даже не знает, что на свете есть я, что я богат, но одинок и несчастен...

Фомина. Если бы она знала, она бы яду подсыпала.

Еловецкий. Да, я вот еще что хотел спросить у тебя. Как ты думаешь, песня «Отель „Калифорния“» – она пронзала сердца поколения или нет?

Фомина. Какого еще поколения?

Еловецкий. Ну, нашего. Вообще какого-нибудь поколения.

Фомина. А какая это песня? Напой.

Еловецкий. Ты что – «напой»! У меня слух внутренний.

Фомина. Тогда расскажи, про что.

Еловецкий. Ну, там, в общем, один парень...

Фомина. А, помню, помню. Длинная такая, нудная. Ни фига она не пронзала. А зачем тебе?

Еловецкий. Пьесу пишу.

Фомина. Про что?

Еловецкий. Про одного человека. Однажды он ехал в троллейбусе и дремал у окошка. Тут троллейбус резко затормозил. Человек открыл глаза и увидел женщину. И он сразу понял, что ему не надо идти на работу и вообще не надо ничего больше делать, а надо только идти за этой женщиной и быть рядом с ней, что бы ни случилось и где бы она ни была. И он пошел за ней к ней на работу. И сказал. «Я теперь никуда не уйду, а буду всегда рядом с вами». А она подумала, что он просто псих и животновод.

Фомина. Почему животновод?

Еловецкий. Так надо. И вот он несколько дней подряд приходил на ее работу и ждал ее, а потом провожал домой. И однажды он сказал. « У меня сегодня день рождения. Я приглашаю вас в гости. Пойдемте ко мне на день рожденья». Ну, она сказала, что все это сплошное безобразие, и не пошла. Тогда он пришел к себе домой. Была зима. Нет. Была осень. Нет. Все-таки была зима. Он сидел один за столом у себя дома и не зажигал света. Жил он недалеко от железной дороги, и так он сидел один в темноте, курил и слушал вздохи паровозов или просто смотрел на тени веток на потолке. Утром он пришел на свою работу и застрелился. Заиграла песня «Отель „Калифорния“». И все пошли наряжать елку.

Фомина. Господи! А стреляться-то зачем?!

Еловецкий. Для пущего катарсису.

Фомина. Полный бред. Мура собачья. Реализма ни на грош. А за душу берет. А почему он на работе застрелился?

Еловецкий. У него на работе было оружие.

Фомина. Так он у тебя мент, что ли?

Еловецкий. Ты, Анька, какой-то зритель-правдоискатель.

Фомина. Напиши лучше пьесу про снег.

Еловецкий. Про снег?

Фомина. Жизнь городского снега. Когда я была маленькая, я думала, что снег, который убирают на улицах, отправляют в Африку. Чтобы там тоже было. А потом однажды ночью я увидела, как его сбрасывают с самосвалов в Яузу. Я часто думаю о снеге.

Еловецкий. Знаешь, что?

Фомина. Что?

Еловецкий. Выходи за меня замуж.

Фомина. Ты, Ёлкин, в своей Израиловке совсем офедорел.

Еловецкий. Чего это я офедорел?

Фомина. Того, что замуж меня позвать может только форменный кретин. А за нормального мужика я и сама выйду. Без всякого приглашения.

Еловецкий. Ладно, я пошутил.

Фомина. То-то же.

Еловецкий. Ну а ты? Пишешь что-нибудь?

Фомина. Угу.

Еловецкий. Сказки?

Фомина. Я пишу список.

Еловецкий. К расстрелу?

Фомина (ледяным тоном). Гы, гы, гы. Я, друг мой Петя, пишу список мужчин. За которыми можно пойти на край света.

Еловецкий. Однако!

Фомина. А что мне еще писать? Сценарии, что ли, о комсомольской юности? «Здравствуй, комсорг!» – сказал парторг и сорвал с нее трусы?

Еловецкий. Ну, и когда состоится уход?

Фомина. Какой?

Еловецкий. На край света.

Фомина. Я никуда не собираюсь. Я так просто пишу. Для истории. Это красная книга, понимаешь?

Еловецкий. И много их там?

Фомина. Да всего один забулдыга. Который железно. А остальных еще трое. Я их то запишу, то вычеркну. То опять запишу. И снова вычеркиваю. Тружусь день и ночь. Но я доведу дело до конца. Погоди, тут какие-то мужики с топорами ходят. Бунт, наверно, начался. Подожди, я посмотрю. (Оставляет трубку, заглядывает за кулисы. Берет трубку.) Мимо прошли.

Еловецкий. У меня вчера был Степцов.

Фомина. А, наш славный буржуин! Повелитель ларьков!

Еловецкий. Что там ларьки! Фигня! Он знаешь, какие дела крутит? Ростокинский акведук недавно купил.

Фомина. А ведь какой был пентюх! Новеллы нежные писал.

Еловецкий. Он до сих пор по тебе сохнет.

Фомина. Скажи ему, чтобы сменил пластинку.

Еловецкий. Жопа ты все-таки.

Фомина. Уж какая есть.

Еловецкий. Что там у наших слышно? Надо бы собраться, встретиться.

Фомина. Я хочу в институт съездить, с комсомольского учета сняться. Мне ведь скоро двадцать девять.

Еловецкий. Не идиотничай. Комсомол сто лет назад разогнали.

Фомина. Тем более. Чего зря на учете состоять?

Еловецкий. Да. Тебе скоро двадцать девять, а мне уже тридцать...

Фомина. Ты бы, Петька, женился, ей-богу. Это просто свинство – не жениться. Наглость какая-то. Любишь не любишь, хочешь не хочешь, а свадьбу устроить ты обязан. Для нас, для друзей. Мы хотим закирячить на твоей свадьбе, ясно?

Еловецкий. Да. Надо жениться. Надо. Должен же кто-то в конце концов ремонт сделать, прибрать, тараканов выморить. Пожалуй, женюсь. Знаешь, на простой такой бабенке без завихрений. На лимитчице.

Фомина. Во-во! Она-то быстро приберет. К рукам. Картины, бабушкины антикварные мулечки. И квартиру в придачу отсудит.

Еловецкий. Да я ее в бараний рог скручу! Замордую на фиг. Ноги вырву.

Фомина. А ты дай брачное объявление: «Мужчина неотталкивающей наружности, жилплощадью обеспечен, замордует на фиг, ноги вырвет, скрутит в бараний рог». Отбою от невест не будет... Ой. Машина какая-то приехала. (Глядит вдаль.) Неужели ко мне кто-то в гости приперся? Пронеси, Господи...

Еловецкий. Чудеса русского гостеприимства.

Фомина. Так и есть. Это Шура Дрозд.

Еловецкий. Мужик или баба?

Фомина. Мы с Шурой в одном классе учились. Пока, Петюня, я тебе звякну. (Кладет трубку.)

Еловецкий удаляется. На сцену выскакивает молодая особа в шляпке, с бутылкой вина в руках. Это Шурочка Дрозд. Она звонко целует Фомину.

Шура. У тебя тут такой воздух, такой воздух! Голова кружится!

Фомина(хмуро глядит вдаль). А это что еще за остолоп?

Шура (со значением). Это Август. Помнишь, я тебе говорила? Он член восточной лиги белых магов. Экстрасенс.

Фомина. Скажи ему, чтобы по клумбе не ходил. У меня на ней сыроежки летом растут.

Шура (машет рукой). Август! Иди к нам! Он такой чудный! Он все-все чувствует. Когда мы с ним первый раз встретились, он вот так вот посмотрел мне прямо в глаза и говорит: «В детстве у вас была мозговая травма». А я ведь действительно в пять месяцев свалилась с пеленального столика. Чудесно, правда?

Фомина. Да уж...

Подходит Август. Это безвкусно одетый, отчаянно набриолиненный детина с ростовским говорком. Фомина. Аня.

Жених. Август. (Смотрит на Фомину и сообщает доверительно.) У вас щитовидка на пределе.

Фомина. Да вы что?

Жених. И поджелудочная барахлит.

Фомина. Тогда давайте вино пить. (Начинает открывать бутылку.)

Бутылка никак не открывается. Шура берет бутылку у Фоминой, тоже пытается открыть. В тишине Шура и Фомина поочередно борются с пробкой. Жених сидит, уронив голову на грудь. Шура выдергивает пробку, пролив половину вина.

Фомина (жениху). Могли бы, между прочим, и взглядом откупорить. Небось не рассыпались бы. Экстрасенс, не нам чета.

Жених сидит так же неподвижно.

Шура. Август очень перенапрягся. Представляешь, мы по дороге заехали в магазин. А там такой страшный старик на костылях. Август зарядился и стал с ним работать. И вдруг прямо на глазах старик как бросит свои костыли и как побежит! Только пятки засверкали. А Август совсем обессилел.

Пауза. Жених сидит, уронив голову на грудь. Слышно, как работает стиральная машина. Ни с того ни с сего жених трясется с головы до пят, словно его бьет током. Потом встает как ни в чем не бывало.

Жених. Давайте выпьем, девчонки! Аня, я так рад... Шура столько рассказывала... Шо вы такая... Шо у вас такой дом...

Начинает мигать свет. Гул стиральной машины смолкает.

Шура. Ой. Опять.

Фомина. Наши взяли электростанцию.

Свет гаснет.

Жених. То ж через меня. Мне так неловко. Куда ни приду первый раз, электричество с непривычки вылетает. Такой неудобняк!

Фомина. Ну вот. Теперь по вашей милости у меня не работает стиральная машина. И холодильник в придачу.

Шура (жениху). Мася, пойди подыши воздухом.

Жених удаляется.

(Фоминой, доверительно). Ну как? Выходить мне за него или нет?

Фомина. Где ты только берешь таких?

Шура. А где же теперь других-то взять? Теперь не то что жениха, и свидетеля-то приличного не найти. То псих, то голубой, то, боже упаси, филолог, одна буква «ы» на уме. Зайцев, правда, был подходящий. Но попрошайка такой, ужас. То ему купи, это купи. Прямо по улице идти невозможно, так и тянет в каждую лавку. И простужался часто. Сливкин тоже был ничего, но змей в ванне собирал. Вот Мурват был совсем хороший. Помнишь, Мурват, норвежец?

Фомина. Не норвежец, а араб.

Шура. Не араб, а курд.

Фомина. Еще того не легче. Партизан. По фальшивому паспорту жил в Норвегии.

Шура. Курды не виноваты, что у них нет государственности.

Фомина. Он же террорист, он поезда взрывал, людей гасил направо и налево, у него же руки по плечи в крови.

Шура. Главное – это национально-освободительное движение.

Фомина. Ну и выходила бы за него. Шла бы с ним партизанскими тропами.

Шура. Тебе просто завидно!

Фомина. Что мне завидно?

Шура. Мои женихи лучше, чем твои.

Фомина. Мои – такие же психи. Только у них денег побольше.

Шура. Это у кого денег побольше? У этих твоих вонючих писателей? Ни гвоздь вбить, ни пьесу написать...

Фомина. А ты в школе в мальчишеской раздевалке подглядывала.

Шура кидает в нее бутылку.

Шура. А ты учителю ботаники любовные записки писала! Фомина кидает в нее стул. Бросаются всякими предметами, орут, бранятся. Затемнение.

* * *

Дома у Фоминой. Куб на сей раз повернут той стороной, где холодильник. Фомина занята разморозкой. Звонит телефон. Появляется невеселый Еловецкий.

Еловецкий. Аня.

Фомина. Здорово, Елкин.

Еловецкий. Мне надо поговорить с тобой.

Фомина. Говори, раз надо.

Еловецкий. Ты единственный человек, которому я могу это рассказать.

Фомина. Рассказывай, Петруша. Я готова.

Еловецкий. Аня. Со мной произошло такое...

Фомина. Опять женщину встретил?

Еловецкий. Понимаешь... Мне вчера позвонил Женька Литвинов...

Фомина. Это противный такой, с волосами на ушах?

Еловецкий. Литвинов сказал, что надо ехать в «Пенту».

Фомина. Зачем?

Еловецкий. Потому что там самые крутые шлюхи, самые классные бабы только один день в году берут вместо пятисот баксов сто.

Фомина. Ичто?

Еловецкий. Я сказал, что конечно поеду. Тогда Литвинов сказал, что надо обязательно быть в костюме.

Фомина. Ну?

Еловецкий. Я порылся в шкафу и увидел, что мой московский костюм сожрала моль. Тогда я позвонил Джамисюку и одолжил костюм у него.

Фомина. Так.

Еловецкий. Потом я позвонил Литвинову и сказал, что я готов. А он сказал, чтобы я посмотрел внимательно, не мятый ли на мне костюм. Я посмотрел и увидел, что он действительно жутко мятый. А у моего утюга шнур перетерся. Когда я гладил, меня шибануло током...

Фомина. Час от часу не легче.

Еловецкий. Когда я погладился, я опять позвонил Литвинову и сказал, что я готов.

Фомина. Ну и...

Еловецкий. А он сказал, что надо еще побрызгаться одеколоном.

Фомина. Ты побрызгался?

Еловецкий. Понимаешь, когда я взял в ванной с полки одеколон, по стене пополз таракан. А я их так жутко боюсь. От неожиданности я выронил склянку.

Фомина. Ичто?

Еловецкий. Что, что... Мне пришлось спуститься на пятый этаж к Денисову и одолжить одеколон у него.

Фомина. А какой у Денисова одеколон?

Еловецкий. «Блэк из нуар».

Фомина. Гадость. Ну, ты наконец побрызгался, и что?

Еловецкий. На обратном пути я немного застрял в лифте.

Фомина. Ну и денек. Так доехал ты до шлюх или нет?

Еловецкий. Я позвонил Литвинову и сказал, что я уже совсем готов и что он может за мной заезжать.

Фомина. Ну и дальше что?