Текст книги "Заговор Тюдоров"

Автор книги: Кристофер Уильям Гортнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 13

Я проснулся с пронзительным чувством невосполнимой утраты и с куда более прозаическим бурчанием в животе. Лишь сейчас я вспомнил, что с той самой трапезы в таверне возле моста во рту у меня не было ни крошки.

В одних чулках я побрел к тазику, проломил тонкую корочку льда и плеснул холодной водой в лицо. Заметив свое отражение в ручном зеркальце, я оцепенел. Несмотря на аккуратную, недавно подстриженную бороду, лицо мое выглядело изможденным, осунувшимся. Под налитыми кровью глазами темнели круги, кожа отсвечивала пергаментной желтизной. Всего за одни сутки я будто состарился на много лет.

Я вернулся к кровати. Ночью я так и заснул, прижимая к груди плащ Перегрина. Теперь нужно было сложить его и убрать с кровати. Я едва подавлял скорбь, которая охватила меня, когда я, принюхавшись, осознал, что запах мальчика уже почти выветрился из ткани. Я убрал плащ в сундук и, до боли закусив изнутри губу, чтобы не залиться слезами, принялся искать чистые штаны и рубашку. Я прихватил с собой мало запасной одежды, обуянный упрямым нежеланием признать, что могу задержаться при дворе дольше, чем мне бы хотелось. Теперь придется стирать грязное белье и…

Кейт.

Я покачнулся на пятках. Столько всего произошло за такой короткий срок, что я даже ни разу не вспомнил о Кейт. Что она сейчас делает? Побывала ли уже в конюшне, чтобы обиходить лошадей? Или занялась своим укрытым на зиму травяным садиком, который сейчас оберегала так же любовно, как будет весной оберегать будущие всходы? Стоило закрыть глаза, и я внутренним взором увидел, как она, кутаясь в плащ, тянется рукой в перчатке к подмороженной земле…

Нельзя держать ее в неведении. Кейт любила Перегрина. Я должен как-то известить ее о том, что случилось.

Достав письменные принадлежности, я набросал письмо простым, но головоломным шифром, который изобрел для меня Сесил. В качестве ключа использовалось наставление по уходу за домашним скотом, которое я взял с собой, – шифр состоял из первой и третьей буквы каждой строчки нечетных страниц пособия. Прочесть мое письмо мог только тот, у кого была точно такая же книга; в данном случае – сам Сесил. Закончив писать, я сложил бумагу. Печати у меня не было.

В дверь постучали. Я метнулся к шпаге и выхватил ее из ножен. Затем услышал голос Рочестера:

– Мастер Бичем! Вы уже проснулись?

Я убрал шпагу. Рочестер стоял за дверью, держа в руках стопку сложенной одежды. Он одарил меня потерянной улыбкой.

– Мистрис Дарриер сказала, что вам может понадобиться чистая одежда после того, как… – Рочестер судорожно сглотнул. – Надеюсь, эта будет вам впору. Ее величество желает, чтобы вы после завтрака присоединились к ней в часовне. – Он покачал головой. – Ужасное происшествие! Ее величество, когда я рассказал ей об этом, крайне огорчилась. Она хочет самого тщательного расследования. Чтобы юноша, сущий ребенок, мог быть так…

– Ее величество чрезвычайно добра, – перебил я мягко, – однако в расследовании нет нужды. Вчера мы с Перегрином обедали в таверне у моста. Должно быть, он съел что-то порченое. На обратной дороге он жаловался на боли в животе.

– Вот как!

Рочестер изо всех сил постарался скрыть свои подлинные чувства, но я-то видел, что он вздохнул с облегчением. Ему с лихвой хватало обычных хлопот при дворе, куда уж там расследовать убийство.

– Вот уж воистину злосчастье. Рискованное это дело – обедать в таких заведениях. Взять хотя бы мясо, которое там подают, – почем нам знать, чье оно? Кошки, собаки, крысы… да мало ли что еще люди употребляют в пищу при крайней нужде.

Я кивнул. Мне нужно было, чтобы Рочестер ушел. Я не был уверен, что смогу держать себя в руках, если он не замолчит.

– Может, мне одеться? – предложил я вслух.

Рочестер с готовностью кивнул:

– Я буду ждать вас в частной галерее.

Едва он скрылся из виду, я прижал костяшки пальцев к вискам, сдерживая прилив безмерного отчаяния. Разобрав принесенную одежду, я обнаружил простой, но добротно сшитый камзол, штаны до колен, чулки и нижнее белье.

Я хорошенько вымылся и только потом оделся и расчесал гребнем спутанные волосы. Помимо всего прочего, я нуждался еще и в услугах цирюльника. Очистив сапоги от грязи, я спрятал письмо к Кейт под камзол и направился в галерею. Рочестер провел меня в каморку, чтобы я подкрепился хлебом, сыром, пивом и сушеными фруктами. Я был благодарен ему за то, что он ни словом не упомянул Перегрина, заполняя тягостную тишину болтовней о погоде и о том редкостном явлении, что Темза покрылась льдом. Наконец пришло время присоединиться к королеве.

Путь оказался долгим – через верхнюю крытую аркаду, которая выходила на безжизненные сады, и несколько галерей, где обыкновенно собирались придворные, чтобы скоротать время. По пути я спросил Рочестера, кто такой тот высокий испанец, с которым мне довелось столкнуться вчера.

Рочестер поджал губы.

– Это, должно быть, граф Фериа. Ближний вельможа и доверенное лицо… – Рочестер оборвал себя, не договорив. – Бессердечный человек, впрочем, как и все эти испанцы. Как я понимаю, он и пальцем не шевельнул, чтобы вам помочь.

– Он растерялся.

Я сообразил, что Рочестер едва не сболтнул лишнего, открыто назвав графа Фериа доверенным лицом принца Филиппа.

– Я и сам не уверен, как поступил бы, если б оказался на его месте.

– Готов поклясться, уж всяко лучше, чем он, – заявил Рочестер. – Мистрис Дормер перепугалась до полусмерти, однако же сбегала за мной в парадный зал, а он так и стоял столбом, точно… – Он тяжело вздохнул. – Впрочем, думаю, нет нужды ворошить то, с чем мы ничего не можем поделать.

– Вы хороший человек, – сказал я.

– Кто-то же должен быть хорошим человеком, – отозвался он. – Боюсь, в наши дни таковых почти не осталось.

Я призадумался. У меня вдруг возникло подозрение касательно Рочестера, и это подозрение необходимо было проверить. Шаг, конечно, рискованный, однако игра стоит свеч.

– Мне нужно отправить письмо, – сказал я, доставая из-под камзола сложенный листок. – Одного моего друга нужно известить о смерти моего оруженосца. Не могли бы вы…

Рочестер резко остановился.

– Полагаю, вы хотите, чтобы письмо запечатали и отправили нарочным?

– Если можно. Не возьметесь ли вы позаботиться о том, чтобы его доставили в Теобальд-хаус в Хартфордшире?

Я не стал вдаваться в детали; по тому, как порозовело мясистое лицо Рочестера, мне стало ясно и без слов, что он узнал название поместья, принадлежавшего Сесилу. Вопреки всем обстоятельствам я едва сдержал улыбку.

Рочестер поглядел на меня. Не говоря ни слова, он взял письмо и сунул в большой кошель у пояса.

– Но только на этот раз, в виде исключения, – сказал он и, двинувшись дальше, добавил: – Попрошу вас, чтобы этот случай остался между нами. Я не вправе самовольно использовать наших курьеров.

– Безмерно вам благодарен, – негромко проговорил я.

В той самой просторной комнате, где я не так давно выбрал дли Марии лиловый бархат, сидели у камина королева и дамы из ее свиты. Я остановился на пороге и поклонился; королева встала и подошла ко мне. Она была в черном, высокий зубчатый воротник обрамлял ее осунувшееся лицо; с изможденным видом она материнским жестом взяла мои руки в свои и проговорила:

– Мастер Бичем, я глубоко скорблю о вашей утрате. Ужасно, когда дети умирают такой смертью. – Голос ее задрожал. – Ужасно, когда умирают дети.

– Ваше величество, – пробормотал я, – для меня это величайшая честь.

Произнося эти слова, я поднял взгляд и увидел в дальней части комнаты леди Кларансье и юную Джейн Дормер. Они также были в черном и смотрели на меня с печалью. Чуть поодаль от них стояла Сибилла; темное платье разительно оттеняло алебастровую белизну ее кожи. Она наклонила голову, как будто мы с тех самых пор увиделись только сейчас.

– Я приказала, чтобы вашего оруженосца похоронили в церкви Всех Святых, – сказала Мария. – Тело его сейчас там; вы можете, если будет на то желание, позднее отправиться туда и отдать ему последние почести. Похороны назначены на вторую половину дня. Эта частная месса предназначена для нас.

Я был ей признателен за эту редчайшую привилегию. Венценосные особы никогда не бывают на похоронах, тем более на похоронах простолюдина; решение Марии устроить мессу в память о Перегрине было исключительным и говорило о том, как высоко она ценит меня и как она добра.

У меня перехватило дыхание, когда мы прошли в часовню. Воздух, замкнутый в ее стенах, пропитался ладаном, и хотя эта частная молельня была невелика, все в ней дышало уютом. Слабый зимний свет, проникая в витражные, отделанные драгоценными камнями окна, которые были расположены почти под самым потолком, золотил расписные колонны трансепта и резных ангелов, паривших над алтарем, задрапированным пурпурным бархатом.

Мне никогда прежде не доводилось бывать на католической службе, но когда я занял свое место на скамье со спинкой и священник начал читать литанию, размеренная гармоничность его латинской речи неожиданно принесла мне покой. Я позволил себе ненадолго отрешиться от гнева и скорби и воздать должное мальчику, который навсегда останется в моей памяти, бесстрашному другу и спутнику моему, которым я при жизни дорожил меньше, чем следовало.

– Господь Всемогущий, – говорил священник, – те, кто умерли, будут жить в Божественном присутствии Твоем. Мы возносим свои молитвы Тебе и Сыну Твоему, Спасителю нашему Иисусу Христу, который умер за наши грехи и ныне живет вечно. Да возрадуются души возлюбленных наших усопших в Царстве Твоем, где нет ни слез, ни печали и только слава Тебе возносится вовеки. Аминь.

Я осенил себя крестом, поразившись тому, что подспудно помню, как это делается. Креститься учила меня в детстве мистрис Элис: она осталась верна низвергнутым в Англии католическим обрядам; однако уже немало лет прошло с тех пор, как мне доводилось их исполнять. Хотя вера тесно вплелась в самую ткань нашего мира, стала источником ненависти и раздоров, я редко мог позволить себе роскошь помышлять о посмертном спасении: слишком уж я был занят спасением своей шкуры в этой жизни. И все же, когда королева поднялась со скамьи и стало видно, какой искренней набожностью светится ее лицо, я позавидовал ее способности находить утешение в ветхих, освященных веками обрядах. Как бы ни был я равнодушен к религии, мне никогда не забыть, что в этот день сделала для меня королева.

Выйдя из часовни, я вновь склонился над ее рукой.

– Молю Господа, чтобы ваш оруженосец скоро миновал чистилище и вошел в царство небесное, – пробормотала Мария и вместе с приближенными дамами вернулась к себе.

Я долго смотрел ей вслед и уже готов был уйти, когда дверь покоев королевы вновь приоткрылась и из-за нее выскользнула Сибилла. Она тотчас закрыла за собой дверь, и, судя по тому, с какой осторожностью это было сделано, я заподозрил, что Сибилла улизнула незаметно.

– Не прогуляться ли нам? – предложила она.

Мы вышли в галерею, где стылый холод, сочившийся сквозь стены, смягчали узорчатые гобелены, потемневшие от копоти картины и подсвечники из кованого железа, причудливо обросшие каскадами застывшего воска. Бесформенные огарки вечерних свечей собирали слуги, чтобы растопить воск и заново перелить в свечные формы, поскольку свечи были чуть ли не самой крупной статьей расходов двора. Студеный солнечный свет сеялся сквозь оконные ниши, выходившие в сад; по ту сторону сводчатых окон высоко поднималось ослепительное безоблачное небо. Только в погожие зимние дни обретает оно такую пронзительную ясность, превращая скованную льдом и снегом землю в нестерпимо искрящееся чудо; и, глядя на все это, почти забываешь, что впереди долгие тягостные месяцы безжалостного владычества зимы.

Наконец Сибилла нарушила тишину:

– Состоялась ли встреча, на которую вы спешили?

– Да. – Я помолчал. – Правда, все вышло не так, как я ожидал.

– Так часто бывает. – Сине-фиолетовые глаза ее взглянули на меня в упор. – У вас обеспокоенный вид. Вы сделали открытие, которое вас гнетет?

Теперь, когда мы оказались наедине, я вспомнил, как Сибилла прикасалась ко мне в комнате вскоре после того, как Перегрин умер у меня на руках, как она беспокоилась обо мне и предлагала помощь. Лишь недавно я обнаружил, что Рочестер таит в себе больше, чем может показаться с первого взгляда; что хотя он бесконечно предан королеве, однако явно не желает, чтобы Елизавета пала жертвой интриг Ренара. Что, если эта загадочная женщина тоже может оказать мне неоценимую услугу?

– Я хочу поблагодарить вас за помощь, которую вы мне вчера оказали, – проговорил я. – Вы были крайне добры, хотя совсем меня не знаете.

Произнося эти слова, я почти ощутил, как Сибилла бережно проводит влажной тряпкой по моей обнаженной груди, почти услышал ее хрипловатый шепот: «Позвольте мне помочь вам…»

– Меня не нужно благодарить. Я знаю, каково это – потерять близкого человека. – Она остановилась перед стенной нишей. – И надеюсь, что мы с вами уже отчасти знаем друг друга. По сути, мне известно о вас гораздо меньше, чем вам обо мне. Не сомневаюсь, вам уже поведали о моих злоключениях.

– Нет, – отозвался я, крайне удивленный, – уверяю вас, вовсе нет.

– Но ведь вас нанял Ренар. Наверняка же он упоминал мое имя?

– Упоминал, но больше ничего о вас не сказал… хотя нет, кое-что сказал. По его словам, вы сговорены. Я заключил, что он предостерегает меня держаться от вас подальше.

– В самом деле?

Сибилла натянуто улыбнулась и села на диванчик у окна. Я устроился рядом, и она расправила юбки.

– Симон Ренар, – сказала она, – мой благодетель. Он проявил милосердие ко мне, моей сестре и матери после того, как мы покинули Англию.

Она подняла глаза, и этот взгляд точно ожег меня. Ни у одной женщины – если не считать Елизаветы – я не видел в глазах такой волевой решимости.

– Мой отец и трое братьев были казнены за участие в Благодатном паломничестве. Король объявил о лишении нашей семьи всех прав с конфискацией имущества – за государственную измену.

Я знал, что такое Благодатное паломничество. Движение это, зародившееся в Йоркшире в 1536 году, олицетворяло протест против главенства короля над церковью и конфискации церковного имущества. Анна Болейн была уже мертва, и Генрих VIII давным-давно женился на Джейн Сеймур, но это не остудило их с лордом Кромвелем[3]3
  Томас Кромвель, граф Эссекс (1485–1540) – сподвижник Генриха VIII, один из основоположников англиканства.


[Закрыть] стремления присвоить несметные богатства церкви. Генрих задобрил недовольных йоркширцев, пообещав выслушать их претензии. И, едва исполнив свое обещание, велел Кромвелю двинуть на них солдат.

Свыше двух сотен людей, мужчин и женщин, было убито в Йоркшире по велению короля.

– Я была тогда еще ребенком, – сказала Сибилла, – но рано узнала, как дорого платят за непокорность. Король не подверг наказанию нас, женщин, однако значения это не имело. Его приговор оставил нас без гроша, без надежды на будущее, и потому моя мать увезла нас за границу, вначале во Францию, а потом в Испанию.

Я припомнил враждебную реплику, брошенную Джейн Дормер в тот вечер на пиру: «А вам, сударыня, следует быть осторожней в высказываниях, памятуя историю вашей семьи…»

– Тогда вы и познакомились с Ренаром? – спросил я. – Он говорил, что служил послом при французском дворе.

– Да, именно так. Он помог нам обустроиться в Испании. – Сибилла ненадолго смолкла, словно воспоминания причиняли ей боль. – У нас не было никаких рекомендаций, однако Ренар знал о том, что совершили мой отец и братья. Здесь те, кто погиб в Йорке, были объявлены изменниками, однако за пределами Англии, при католических дворах, их почитали мучениками за веру. Ренар подыскал моей матери должность при дворе испанских Габсбургов – фрейлины императрицы; мы с сестрой стали его подопечными. Когда через несколько лет императрица скончалась, нас приставили к дочерям Карла, инфантам. Именно по указанию Ренара я прибыла сюда, чтобы служить ее величеству.

– Понимаю.

Я ничем не выдал своего любопытства. Итак, Ренар – опекун Сибиллы; это объясняет, почему он так ревниво оберегает ее. Зачем в таком случае она откровенничает со мной?

– Не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете, – решил идти напрямик я.

Сибилла задумчиво наклонила голову к плечу, затем подалась ближе. Меня окутал неповторимый аромат ее духов.

– Ведь я уже сказала, что хочу вам помочь.

Я сидел не шелохнувшись.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– О, – проговорила она тихо, – думаю, понимаете. Из-за этого вас едва не отравили. Вы наверняка уже сообразили, что человек, оставивший у вас в комнате то злополучное письмо, и есть ваш наниматель. В конце концов, настоящая цель Ренара…

Она осеклась и отпрянула от меня, когда взрыв смеха возвестил о приближении людей. В галерее появилась компания придворных.

Среди них, сбросив капюшон на плечи, шла Елизавета, и волосы ее были словно струящееся пламя.

Принцесса вела на поводке Уриана. Смех ее, высокий и брызжущий весельем, разносился эхом по галерее. Подойдя ближе к нам, она развернулась и погрозила пальцем высокому мужчине в темном дамасте и большой шляпе с перьями:

– Довольно, милорд! Клянусь, когда-нибудь вы зайдете чересчур далеко! Или я, по-вашему, улей, чтобы наполнять меня, точно сотами, медоточивыми словами?

Лишь тогда я осознал, что одна рука этого человека подвешена на черной шелковой повязке.

Эдвард Кортни.

От потрясения я даже не попытался привстать. Учиненный мной допрос с пристрастием не нанес видимого ущерба внешности Кортни, и нелепая черная повязка выглядела скорее модным украшением, когда граф потянулся свободной рукой к Елизавете, а принцесса, тряхнув головой, грациозно увернулась.

Спутники их были сплошь молодые аристократы, разодетые в пух и прах. Фрейлины Елизаветы держались сзади, и вид у них был менее воодушевленный.

Сибилла вскочила с дивана.

– Встаньте! – прошипела она мне.

Я поднялся, сдерживая гнев. Слухи при дворе распространяются с проворством блох, но Елизавета явно еще не знала о смерти Перегрина. Если бы знала – вряд ли бы стала так смеяться и кокетничать с графом. И все же я ощутил желчный привкус досады. Даже если ей ничего не известно об участи Перегрина, зачем она по-прежнему поощряет Кортни? Неужели хочет навлечь на себя беду?

Елизавета держалась так, словно вовсе не замечала нас двоих, застывших изваяниями в стенной нише, – до тех пор, пока Уриан, узнав меня, не залился радостным лаем и не бросился ко мне, выдернув из ее руки поводок.

Принцесса остановилась и повернулась к нам.

– Ваше высочество, – пробормотал я, отбиваясь от собачьих нежностей.

Сибилла присела в реверансе.

Подошел Кортни, увидел меня, поглощенного возней с Урианом, и стремительно развернулся к Елизавете:

– Это он?

Принцесса сухо кивнула. Гладя серебристую, выстывшую на морозе шерстку пса, я отважился глянуть на нее. Взгляд Елизаветы был холоден, и я знал, что это означает. Меня предостерегали молчать.

– Подумать только! – хохотнул Кортни. – Стало быть, грязный щенок не врал. Однако, кузина Бесс, советую вам в следующий раз быть придирчивей в выборе любимцев, потому что этот – отпетый негодяй.

Только быстрый испытующий взгляд на Сибиллу и выдал беспокойство Елизаветы о моей безопасности. Внезапно я сообразил, в чем дело. Кортни, по всей видимости, расспрашивал ее обо мне, желая узнать, впрямь ли я нанят Елизаветой, прежде чем выполнить мое требование. Надо отдать должное: храбрости этому человеку не занимать. Я приставил нож к его горлу, едва не сломал ему руку, угрожал выдать все, что знаю, если он не подчинится моей воле, – и все-таки он пошел на риск.

И теперь Елизавета делала все, что было в ее силах, чтобы защитить меня.

Она дернула поводок – «Пошли, Уриан!» – и двинулась дальше по галерее.

Кортни, ухмыляясь, повернулся ко мне:

– Подумать только! Я помышлял изрубить тебя на такие мелкие кусочки, что и родная мать не узнает, но, похоже, с этим придется подождать. Завтра, у ворот конюшни, когда пробьет час.

Граф окинул оценивающим взглядом Сибиллу.

– Миледи Дарриер, – вкрадчиво промурлыкал он, – на вашем месте я бы осмотрительнее выбирал, с кем проводить свободное время. Мы ведь не хотим, чтобы кто-то подумал, будто вы на короткой ноге с врагом?

Он поцокал языком с притворной укоризной и лишь затем зашагал вслед за Елизаветой. Когда фрейлины принцессы проходили мимо нас, я заметил среди них Бланш Парри, ее приближенную. Она заметно осунулась.

Руки мои сжались в кулаки. О том, что рядом Сибилла, я вспомнил, лишь когда услышал ее негромкий голос:

– Она так же безрассудна, как была безрассудна ее мать Анна Болейн, и точно так же презирает опасность. Однако, если она продолжит эту игру, ее не спасет никакая отвага. Граф непорядочен и неразборчив в средствах; он приведет ее к гибели.

Я сделал неглубокий вдох, стараясь обуздать смятение. Я осознал, что мне, вероятно, тоже грозит смертельная опасность – теперь, когда граф так бесцеремонно разоблачил меня, назвав, по сути, тайным агентом Елизаветы в присутствии женщины, которой я почти не знал… женщины, которая, по ее же словам, была обязана своим благополучием Ренару.

– Почему вы так говорите? – Я взглянул на Сибиллу. – Вы знаете графа лично? Он обращался к вам так, будто вы знакомы.

Сибилла усмехнулась:

– Разумеется, я знаю графа; кто же при дворе его не знает? Он всегда громогласно заявлял о своих чаяниях, твердя каждому, кто был склонен его выслушать, что полагает себя наиболее подходящим супругом для королевы, вдохновленный поддержкой своего союзника в совете, епископа Гардинера. Я знаю также, хоть это уже не достояние публики, что Мария благосклонно относилась к такой возможности, пока ко двору не прибыло посольство Габсбургов. Тогда она открыто отвергла Кортни. Он не из тех, кто простил бы подобное оскорбление; полагаю, он использует принцессу Елизавету, дабы страх королевы перед мятежом в пользу сводной сестры вынудил ее вновь обратить свои помыслы к браку с ним.

Отмалчиваться больше было невозможно. Сибилла проявляла чересчур большую осведомленность в делах, о которых ей знать не полагалось.

– Вам многое известно, – заметил я. – Теперь я понимаю, почему вы решили, что Ренар мог что-то рассказать мне о вас. Он приставил вас шпионить за королевой?

Сибилла не дрогнула, даже не попыталась изобразить протест.

– Гордиться тут нечем, но да, вы правы. Я шпионка Ренара. – Она сделала паузу, прямо глядя мне в глаза. – Он не рассказал вам обо мне, и это означает больше, чем вы думаете. Он вам не доверяет. Более того, я уверена, что именно он хочет вас убить.

Я вспомнил строчку, начертанную на бумаге: «Тебе ее не спасти». Неужели это было послание от Ренара? Неужели он решил нанять меня по приказу королевы, но лишь затем, чтобы после избавиться от меня? Если так, то Ренар, вполне вероятно, подозревает, что я на самом деле служу Елизавете.

– Я не сомневаюсь, что кто-то хочет моей смерти, – ответил я. – Сейчас, однако, меня куда больше интересует, почему вы предостерегаете меня против человека, которому служите.

Голос Сибиллы ничуть не изменился, но то, как она поджала губы, выдавало тщательно скрываемую ненависть.

– Потому что Ренар мне отвратителен. С детских лет я была в полной его власти. Едва у меня пришли первые месячные, он заставил меня шпионить для него при дворе Габсбургов; вы представить не можете, на что он способен. Он готов любой ценой добиться милости императора – и именно потому так боится Кортни. Графа в качестве супруга для королевы одобрили бы куда охотней, чем любого иноземного принца, и если на королеву станут давить достаточно сильно, она может сама принять такое решение. В подобном случае Ренар лишится благосклонности императора и будет обречен до конца своих дней прозябать в жалкой должности заурядного посла. Вот почему он приказал мне сообщать обо всем, что я увижу и услышу в покоях королевы.

Откровения Сибиллы ужаснули меня, но нисколько не удивили. Я увидел в них все то же стремление Ренара скомпрометировать графа Девона, претендента на руку Марии, а также объяснение сверхъестественному, казалось бы, влиянию посла Габсбургов на саму королеву. Личные покои служили Марии убежищем; только там она чувствовала себя свободно. Можно не сомневаться, что там, вдалеке от посторонних ушей, она обсуждала и свои страхи касательно Филиппа, и опасения, которые внушали ей Елизавета и Кортни.

Ренар знал все это. Благодаря Сибилле он отыскал путь к сердцу королевы.

– Я ценю вашу искренность, – сказал я наконец, – и уверяю, что сохраню в тайне все, что вы мне рассказали. Однако же, если то, что вы говорите, правда, вам не следует рисковать собой ради меня.

Сибилла отрывисто рассмеялась:

– Вы льстите мне, если полагаете, что я так уж беспомощна. Ренар сказал правду, я сговорена. Он хочет выдать меня за герцога Фериа, того самого гранда, который хладнокровно смотрел, как оруженосец умирает у вас на руках. Меня отправят в Испанию, и там я до конца своих дней проживу супругой Фериа… если только не стану действовать. Понимаете, у меня еще есть время: мой брак целиком зависит от того, выполнит ли Ренар все требования императора. Лишь тогда Фериа согласится взять меня в жены. Я не намерена тратить оставшееся время попусту.

По спине моей холодком прополз страх.

– Какие требования должен выполнить Ренар?

– Вам это уже известно. Императора не устраивает, что его сын женится на королеве много старше его, которой наследует молодая сестра-еретичка… поскольку вышеупомянутая сестра разрушит его планы касательно Англии, если королева умрет бездетной. Ренар должен не только уложить Филиппа в постель Марии; ему предстоит еще устроить так, чтобы Елизавета не дожила до этого дня.

Я ответил не сразу. Я молча вглядывался в Сибиллу, отчетливо сознавая, что она, быть может, пытается меня обмануть, войти в доверие, чтобы потом выдать Ренару. И увидел в ее глазах лишь нагую жесткую прямоту, словно ей самой были почти безразличны чудовищные тайны, которые она мне только что открыла. Я знал, что это не так. Под изысканной, утонченной маской пылала жажда мщения, более чем способная обратить в прах каждого, кто встанет на пути Сибиллы к свободе. Подобная страсть могла бы оказаться весьма могущественным оружием.

– Вам, кажется, известны все тайны, – наконец проговорил я.

– Не все, – возразила она, – но тайны Ренара – безусловно. Я знаю, как он привык действовать. Я готова пустить в ход против него что угодно. Я хочу уничтожить его. Я хочу, чтобы он до конца своих дней был прикован к ничтожной должности в каком-нибудь захолустье. Я никогда больше не буду подчиняться ни ему, ни кому-то другому, если только это будет в моих силах.

Моя настороженность растаяла, сменившись восхищением. Пускай Сибилла по-прежнему оставалась для меня во многих отношениях загадкой, но я ее понимал, потому что сам когда-то испытывал ту же беспомощность. С тех самых пор, как я подрос настолько, чтобы осознать, сколь безжалостен этот мир к слабым, – с тех самых пор я боролся за существование точно так же, как Сибилла. Она искала свободы, много лет прожив под игом Ренара, как я когда-то жил под игом Роберта Дадли. Ренар жесток, расчетлив и безжалостен – точь-в-точь как мой бывший господин. Точно так же он убежден, что заслуживает лучшего, и готов на все, чтобы достичь своей цели.

Я ощутил, как рушатся незримые стены возведенной мной крепости. Словно почуяв это, Сибилла одним шагом преодолела расстояние между нами. Образ Кейт мелькнул в моих мыслях… однако на сей раз я уже не мог избегнуть прикосновения Сибиллы. Я был заворожен ее пристальным взглядом, теплом ее близости…

– Понимаете? – настойчиво спросила она. – Я должна избавиться от Ренара. Вы хотите защитить принцессу, а я хочу спасти себя самое, так давайте же объединим наши усилия! Позвольте мне помочь отыскать доказательство, которое вам так необходимо!

– Н-нет, – пробормотал я с запинкой и попытался отступить. – Я не могу просить вас…

– Вы и не просите.

Сибилла подалась ко мне и прервала мои возражения поцелуем. Губы ее были словно опаленный бархат, и одно их прикосновение породило вспышку нестерпимо жгучего желания.

Не сказав больше ни слова, Сибилла повернулась и пошла прочь по галерее. Край черного платья стремительно колыхался вокруг ее ног. В считаные секунды она свернула за угол и исчезла, а я так и остался стоять, словно приросший к полу; и тем не менее мне казалось, что она по-прежнему здесь, словно этот поцелуй наложил на меня невидимую печать ее присутствия… и я стал уже понемногу склоняться к тому, о чем и помыслить не мог.

* * *

Я вернулся к себе в полном смятении мыслей. Схватив шапку и плащ, я отправился в конюшни, оседлал Шафрана и легким галопом выехал за пределы дворца. Мысленным взором я все время видел Сибиллу; мне приходилось отгонять непрошеные воспоминания о чувствах, которые она во мне пробудила. Я не мог позволить себе потерять самообладание – именно сейчас, когда столько поставлено на карту. То была минутная слабость: я скорбел о Перегрине и был изнурен опасностями, которые ежеминутно тяготели надо мной при дворе. Я всего лишь человек из плоти и крови, подвластный всем человеческим недостаткам; это вовсе не значит, что я неверен. Я не стал бы лгать себе, отрицая, что Сибилла влечет меня, однако я никогда не изменил бы Кейт и уж тем более не воспользовался бы уязвимостью женщины, столь очевидно оказавшейся во власти бедственных обстоятельств.

Тем не менее я, охваченный душевным разладом, несся вскачь по Лондону, как в тумане, и едва не проехал мимо церкви Всех Святых. Я так резко осадил Шафрана, что конь недовольно фыркнул, возмущаясь бесцеремонным рывком удил.

Я не испытал раскаяния, потому что не мог сейчас себе этого позволить. Неимоверно тяжкое дело, которое мне предстояло исполнить, требовало всех моих сил.

Стены церкви были сложены из изъеденного лишайником камня, над ними высился массивный шпиль в виде башенки, и видно было, что здание содержат в порядке. Кроме того, отсюда открывался зловещий вид на расположенный поблизости Тауэр. Я вглядывался в громоздкие очертания крепости, которая походила на сжатый кулак, надежно укрытый за наружной стеной, и гадал, за которой из множества крохотных бойниц располагается камера Дадли.

Скоро узнаю, подумал я с содроганием и, отвернувшись, вошел через узкий дверной проем в гулкую пустоту церкви. То, что я обнаружил, стало для меня полной неожиданностью. Церковь Всех Святых служила местом погребения для тех, кого казнили в Тауэре; здесь покоился сэр Томас Мор, жертва разрыва короля Генриха с Римом. Память о былых жестокостях и злодействах пропитала эти древние стены, но так же явственна была поразительная красота, заключенная в ее расписных сводах, золоченых изваяниях и роскошных витражных окнах. Величие Рима сохранилось здесь вопреки всему, и когда я объяснил пухлому священнику, который поспешил выйти навстречу, чего ради явился сюда, он пробормотал какую-то банальность и провел меня по стертым каменным ступеням в стылую крипту – подземную часовню, где находились усыпальницы.