Текст книги "Седьмая чаша"

Автор книги: Кристофер Дж. Сэнсом

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Взгляд, которым Барак наградил меня, спустившись этим утром к завтраку, красноречивее любых слов давал понять, что обсуждений его супружеской жизни он больше не потерпит. Тамазин страдала от боли во всем теле и поэтому осталась лежать в кровати.

Харснет откликнулся на мое послание с удивительной быстротой. Едва рассвело, от него пришел человек, мускулистый мужчина лет тридцати с угловатым лицом и цепким взглядом. Он сообщил мне, что его зовут Филипп Орр, что он – один из вестминстерских констеблей и согласился присмотреть за домом из уважения к коронеру, человеку, по его словам, хорошему и богобоязненному.

«Еще один праведник», – подумал я, хотя и был благодарен Харснету за то, что тот так быстро предоставил нам охрану.

С Орром коронер прислал письмо. Он писал, что желает срочно допросить настоятеля Вестминстерского собора Бенсона относительно бывшего лекаря и двух его помощников. Харснет просил меня и Барака сопровождать его и сообщал, что будет ждать у ворот аббатства в половине девятого утра. В письме также содержалось напоминание об утреннем заседании суда прошений в Вестминстерском дворце, где я должен присутствовать. Я был благодарен коронеру, что он не забыл и об этом.

– Он действует весьма расторопно, – сказал я Бараку, когда мы направлялись к Темзе, чтобы найти лодку.

Погода была теплой, но моросило, и ветер швырял нам в лицо пригоршни мелкого дождя.

– Лорд Кромвель всегда был хорошим воспитателем, – откликнулся Барак.

– Харснет – религиозный радикалист. Надеюсь, это не повлияет отрицательно на его профессиональные навыки.

– А мне он показался весьма умным, – ответил Барак.

Я промолчал, чувствуя, что мой помощник сейчас готов превратить любой разговор в перепалку.

Мы снова проделали путь от причала Уайтхолла до Вестминстера. Капать стало сильнее, и я порадовался, что догадался уложить документы в кожаную сумку, которую нес Барак. Вместо того чтобы повернуть, как обычно, налево, во двор Нового дворца, мы прошли мимо сторожки у ворот бывшей аббатской тюрьмы и оказались на Сивинг-лейн. Дождь прекратился, по небу бежали небольшие безобидные облачка, а их тени играли в догонялки, бегая друг за другом по земле.

Улицы Вестминстера бурлили от людей. Хорошо одетые парламентарии спешили к началу утренних заседаний, а нищие и уличные торговцы вовсю осаждали их. Некоторые члены парламента, жившие в Лондоне достаточно долго, уже научились отгонять эту назойливую публику высокомерным взмахом руки, но остальные еще не овладели этим искусством. Мужчину в красивой красной накидке и шапочке, вышитой самоцветами, торговцы окружили плотным кольцом, не давая пройти. Он, видимо, совершил ошибку, вступив в спор с кем-то из них, и они налетели, как стая скворцов на упавшую булочку.

– Нет, мне ничего этого не нужно! – жалобно восклицал он.

Кто-то потянул бедолагу за рукав, он вышел из себя и перешел на крик:

– Нет, нет и нет! Убирайтесь, дьявол вас забери, и уберите от меня свою дрянь!

Кто-то из коробейников тряс у него перед носом грошовым медным ожерельем.

Барак засмеялся.

– Вот ведь дурак деревенский! Они сожрут его заживо.

Внезапно перед моим лицом промелькнул длинный нож, и я инстинктивно отскочил назад. Это был торговец скобяным товаром. На шее у него висела связка ножей.

– Осторожней! – рявкнул я.

– Прекрасные стальные ножи, сэр! Самые лучшие!

Я оттолкнул его плечом, и мы двинулись дальше. Харснет уже ждал нас у старинных ворот. На нем была мантия юриста с приколотым в районе сердца королевским гербом, выдавленным на металле. Сцепив руки за спиной, он смотрел на Сивинг-лейн. Когда мы приблизились, коронер приветственно кивнул. Я сразу же принялся благодарить его за то, что он прислал ко мне Орра.

– Женщину необходимо оградить от возможной опасности. Если же злодей попытается проникнуть в ваш дом, у нас будет возможность схватить его. Орр – хороший человек. Надеюсь, ваша жена не очень пострадала, мистер Барак? – обратился Харснет к моему помощнику.

– Немного отдохнет, и все будет в порядке.

– Но что именно произошло?

Я рассказал Харснету о нападении на Тамазин. Он плотно сжал губы.

– Как это могло случиться? После встречи с настоятелем мы обсудим это во всех деталях.

– А что у вас, сэр? – спросил я его. – Сообщил ли кто-нибудь из соседних коронеров об убийствах столь же ужасных, как три наших?

– Никто и ничего. И мы по-прежнему блуждаем в потемках относительно того, откуда убийца знал своих жертв и почему выбрал именно их.

Харснет вздохнул и выдавил усталую улыбку.

– Что ж, посмотрим, что сможет сообщить настоятель Бенсон. Он будет ожидать нас в доме бывшего приора, который забрал себе после получения должности настоятеля.

Харснет нахмурился. Еще бы! Реформатор не мог одобрительно смотреть на то, как экс-монах наживается на растаскивании монастырского имущества.

– Я хотел спросить вас кое о чем, сэр. Не показалось ли вам на прошлой неделе, что за вами следят?

Коронер покачал головой.

– Нет.

– А вот мне показалось. Я полагаю, и вам следует быть поосторожнее.

– Благодарю вас, я непременно воспользуюсь вашим советом.

Харснет сделал глубокий вдох и направился через ворота во двор старого монастыря.

Территории, прилегающие к большинству бенедиктинских монастырей, издревле становились местами оживленной торговли. Но с Вестминстерской обителью все было иначе – отчасти из-за ее огромного размера, отчасти из-за того, что она пользовалась статусом убежища. Те, кого преследовало правосудие, могли укрыться за ее стенами, сразу же становясь недосягаемыми для закона. Так и получилось, что Божий дом оказался приютом разного рода злодеев, прятавшихся здесь от кары за свои преступления.

Территория бывшего монастыря была окружена домами и убогими лачугами, в которых обитали преступники всех мастей. Все они платили монахам приличную арендную плату. Большая часть старинных привилегий, которыми пользовались монастыри, канули в Лету вместе с самими монастырями (это был один из лучших починов короля Генриха), но убежище сохранило свой статус, и здесь по-прежнему скрывались от закона должники и мелкие воришки. При этом многие жили здесь до самой смерти, причем жили спокойно: вели бизнес в Лондоне, пользовались услугами адвокатов вроде Билкнэпа и каждое воскресенье посещали церковь Святой Маргариты, красивое, недавно перестроенное здание которой возвышалось в северной части монастырской территории.

Проходя мимо церкви, мы увидели группу людей. Двое из них были церковниками в белых сутанах.

– Боннер! – сказал, словно плюнул, Харснет.

Я тоже узнал приземистого, полного и круглолицего епископа Лондона, нагонявшего на всех страх. Он смеялся, разговаривая с другим клириком, возможно, викарием церкви Святой Маргариты. Я внимательно рассматривал епископа, который жаждал очистить Лондон от радикалов.

– Он производит впечатление веселого человека, – заметил я.

– Викарий Браун сделан из того же теста, – мрачно откликнулся Харснет. – В церкви осталось еще полным-полно золота, канделябров и икон. С большим трудом удалось отобрать их священную реликвию, палец святой Маргариты. Боннер, эта папистская свинья, рано или поздно приведет нас обратно к Риму.

– Но ведь Боннер был одним из людей лорда Кромвеля, – возразил я.

– Теперь, когда Кромвель мертв, волки сбросили с себя овечьи шкуры. Для них важнее остаться у власти.

Он метнул злобный взгляд в сторону епископа.

– Пусть простит меня Господь, но я хотел бы, чтобы наш убийца выбрал своей следующей жертвой Боннера, а не добрых реформаторов. Но дьявол действует по собственному усмотрению.

Я взглянул на Барака, но тот лишь пожал плечами. Мы прошли мимо огромной старинной колокольни, превратившейся в разваливающуюся ночлежку, свернули на восток и, миновав аббатскую церковь, вышли на южную сторону монастырской территории, огороженной высокими стенами.

Глава 18

На южной стороне монастырского двора было больше всего домов, преимущественно бедных хибар, в которых ютились уличные торговцы и рабочие, перебивавшиеся случайными заработками. Мужчины грузили стоявшие возле домов повозки разнообразным скарбом, готовясь к трудовому дню. В воздухе пахло свежим деревом и смолой, поскольку тут было много столярных мастерских, обслуживающих аббатство и Вестминстерский дворец. Слева от нас тянулась стена, отделявшая от общей территории внутренний двор, на котором размещались монастырские постройки. Ворота, оберегавшие некогда беззаботную жизнь монахов от внешнего мира, были открыты, хотя возле них и стоял охранник с пикой. Харснет сообщил ему, кто мы такие, и страж пропустил нас во двор, где кипела работа над строениями бывшего монастыря: одни ломали, другие перестраивали. Прибывали все новые рабочие. Они разбирали из повозок кувалды и кирки и тут же принимались махать ими. Мы подошли к большому красивому дому с усаженным крокусами палисадником, и Харснет постучал в дверь.

Нам открыл слуга и пригласил войти. Как недавно секретарь Кранмера, он попросил Барака подождать в прихожей, а нас с Харснетом провел в кабинет, завешанный дорогими гобеленами. Главным предметом здесь был огромный дубовый стол, заваленный бумагами. Мне подумалось, что эти вещи также относились к конфискованному монастырскому имуществу. По крайней мере, лавочки для певчих, выстланные подушками и стоявшие вдоль стен, – точно. Снаружи слышался стук тяжелых молотков.

Дверь открылась, и в кабинет вошел низенький человек в белых церковных одеждах. Мы обменялись поклонами, после чего он прошел к столу и сел.

– Прошу вас, джентльмены, – произнес он медоточивым голосом и широким жестом указал на сиденья для певчих.

Я рассматривал Уильяма Бенсона, последнего аббата монастыря, монаха, который переметнулся на сторону Кромвеля и был назначен аббатом, чтобы ускорить разгром монастырей. Место настоятеля нового собора являлось частью платы за то, что он сделал. Это был коренастый мужчина лет под пятьдесят, с пухлым сонным лицом, которое не покидало выражение удовлетворенности тем, что ему удалось осуществить все свои амбиции.

– Чем я могу помочь архиепископу? – осведомился он.

Первым заговорил Харснет.

– Это дело крайне секретное, сэр. Архиепископ настаивает на том, чтобы ничего из того, о чем мы сейчас станем говорить, не вышло за пределы этих стен.

– На этот счет можете не беспокоиться. Повиноваться предстоятелю – мой священный долг. – Бенсон улыбнулся, щуря сонные глаза. – Вы заинтриговали меня.

– Боюсь, история, которую вам предстоит услышать, может обеспокоить вас, – вставил я, желая заявить о своем присутствии и показать, что я тоже не последний человек в этом деле.

Бенсон издал гортанный смешок.

– Я возделывал ниву Господню в Англии на протяжении многих лет. Теперь меня уже ничто не может обеспокоить. Кроме, пожалуй, вот этого стука молотков. – Он нахмурился. – Чтобы снести обитель, им, похоже, понадобится целая вечность.

«Обитель, которую ты возглавлял не один год», – подумал я.

Мне было интересно, изменится ли выражение его лица после рассказа Харснета про ужасающие убийства и их видимую связь с пророчествами Книги Откровения, но нет, когда коронер закончил рассказ, физиономия настоятеля оставалась такой же апатичной, как и прежде.

– И по вашему мнению, этот человек может быть бывшим монахом? – спросил Бенсон, крутя золотое кольцо на пальце.

Он с сомнением покачал головой.

– Вряд ли это возможно. Многие братья приветствовали закрытие монастыря и получили от этого немалые выгоды. Шестеро, к примеру, остались здесь же и сделались пребендариями <sup>[21]21
  Пребендарий – духовное лицо, имеющее приход и пользующееся доходами от духовного места, или каноник, пользующийся пожизненной пенсией, или бедный, призреваемый церковью.


[Закрыть]</sup> под моим началом.

– Сколько всего было здесь монахов? – спросил я.

– Тридцать четыре. Не вся братия была в восторге от случившегося, но в основном они были реалистами и без возражений подписали отказные листы. Все, за исключением брата Элфрида, который поставил условие, чтобы после его смерти похоронить его в соответствии со старыми обрядами. Ему это было обещано, а затем и выполнено, – добавил Бенсон с легкой улыбкой. – Он умер почти сразу после того, как ушел отсюда. Полдюжины братьев отправились в мир иной вскоре после того, как покинули монастырь.

– Нас интересует монастырский врачеватель, Ланселот Годдард, и двое его помощников, – сказал Харснет. – Только они числятся в архивах суда по делам секуляризации.

– И еще, – снова встрял я, – известно ли вам, применял ли доктор Годдард двейл?

– Применял что?

Мне показалось, что настоятель отреагировал на мой вопрос с излишней поспешностью, и при этом в его сонном взгляде на мгновение что-то промелькнуло. Я объяснил, что двейл – наркотик, и рассказал, для чего его использовал убийца.

– Это действительно не может не беспокоить, – тихо проговорил Бенсон.

Он сидел, размышляя и вертя на пальце кольцо. Прошло некоторое время, прежде чем он поднял на нас глаза.

– Мне неизвестно, использовал ли доктор Годдард этот ваш двейл. Я никогда не вмешивался в дела монастырской больницы. Он был весьма опытным врачом, и я не припомню, чтобы на него когда-либо поступали жалобы.

Настоятель помолчал.

– Я готов оказать вам любую посильную помощь, джентльмены, но мне кажется, что вы ошибаетесь. Кем бы ни был этот… ужасный человек, я не верю в то, что он отсюда.

– Насколько близко вы знали доктора Годдарда? – спросил я.

– Не очень близко. – Настоятель позволил себе циничную улыбку. – Ни для кого не секрет, что меня назначили аббатом с определенной целью – чтобы я подготовил Вестминстерское аббатство к мирному и максимально безболезненному закрытию, что я и сделал. Я обращал внимание лишь на тех монахов, которых нужно было убеждать или принуждать. Доктор Годдард к ним не относился. На его плечах лежало лечение заболевших, повседневный уход за немощными старыми монахами. Он также распоряжался еще одной маленькой больницей для бедных жителей Вестминстера, которую содержал монастырь.

– То же относится и к его помощникам?

– Да. Чарльз Кантрелл работал в больнице для монахов, Фрэнсис Локли – в больнице для мирян.

– Они имели образование? – уточнил я.

– Нет. Кантрелл был монахом, а Локли – послушником, который трудился на нас и жил здесь же. Годдард обучал их обоих.

– Что за человек был Годдард?

Бенсон склонил голову.

– Не очень общительный тип. Некоторые даже говорили, что он холоден, называли его бирюком. Он произошел из богатой семьи и на тех, кто имел низкое происхождение, смотрел свысока. Секуляризацию воспринял спокойно, как и остальные, каких-либо комментариев, тем более ругательных, от него не слышали.

– Он исчез из дома, который снимал, – сообщил настоятелю Харснет. – Куда, по-вашему, он мог подеваться?

Бенсон пожал плечами.

– Понятия не имею. Я не знаю, есть ли у него семья и где она живет, а все монастырские записи уничтожены.

Я знал, что это правда. Большую часть монастырских записей сожгли вместе с иллюстрированными книгами.

– Для нас может представлять ценность все, что вы могли бы нам сообщить, сэр.

– Когда я пришел, он уже был врачом. Я помню разговоры о том, что он стал послушником еще в ранней молодости, а когда монастырь закрыли, ему было около сорока.

– Он был снобом, – заявил я. – По крайней мере, так говорят все его соседи. Значит, он все же так и не освободился до конца от предрассудков, бытующих в миру.

Бенсон рассмеялся.

– Среди монахов такое часто встречается. Именно их приверженность всему мирскому являлась одной из причин, по которым следовало закрыть монастыри.

– Вам известно, где он учился на врача? – поинтересовался я.

– Он не учился. Ремесло врачевателя он перенимал от старого лекаря, которого сменил, а «доктором» его называли, боюсь, только из вежливости. Однако благодаря своему наставнику он получил хорошую подготовку. Знания среди врачевателей передаются из поколения в поколение.

– В том числе и знания о двейле.

Бенсон равнодушно пожал плечами.

– Может быть.

– Была ли у него оранжерея лечебных трав?

– Да, но теперь она разорена.

– Выращивал ли он опийный мак?

Настоятель развел руками, и его шелковое одеяние зашуршало.

– Не знаю, сэр. Вполне возможно.

– А каким этот Годдард был в общении?

– Весьма удобным. Всегда корректный, сдержанный. – Бенсон усмехнулся. – У него был дефект: большущая бородавка на носу. Он, видимо, считал, что она унижает его достоинство, и очень злился, когда люди смотрели на нее. Возможно, это сказалось на его характере. Я слышал, что он не проявлял особой теплоты по отношению к больным, но, может, это и правильно. Врач должен относиться к пациентам отстраненно.

«Как делаешь ты, – подумал я. – Но у тебя это политическая отстраненность».

Его не волновала судьба монахов, они для него были всего лишь пешки в большой игре секуляризации. Бенсон что-то скрывал, я был в этом уверен.

На его губах опять заиграла тонкая улыбка.

– Я помню, как помощник Годдарда по мирской больнице, брат Локли, подшучивал над ним, пародируя его холодную и точную манеру говорить. Локли часто попадал в неприятные ситуации из-за своей легкомысленности, хотя свои обязанности в лечебнице он исполнял безупречно.

– А второй помощник? – спросил я. – Кантрелл, кажется?

– О да, молодой брат Кантрелл. Годдард обучал его ремеслу, но, насколько мне помнится, был вечно им недоволен.

– Бывшие соседи Годдарда утверждают, что он получил наследство, – сказал Харснет.

Бенсон собрал губы сердечком.

– Как мне кажется, у его родственников были деньги, а жили они неподалеку от Лондона. Где-то к северу, по-моему. Вы, вероятно, без труда их найдете.

Лично мне это казалось весьма сомнительным. По утверждению некоторых, в Лондоне и его окрестностях в настоящее время проживало около шестидесяти тысяч душ.

– А что, записей не осталось? – спросил я.

– Нет, никаких, – потряс головой Бенсон. – Когда монастырь закрыли, люди из суда по делам секуляризации велели нам сжечь все документы, записи, тексты песнопений и даже наши книги. Кромвель хотел стереть с лица земли абсолютно все, что связано с монашеством.

– И вы утратили все связи со своими бывшими подопечными?

– Да, со всеми, кроме тех, которые трудятся сейчас под моим началом.

– Вы имеете в виду тех троих, о которых упомянули вначале? – уточнил я. – Кстати, возвращаясь к Годдарду и его помощникам. Как они были сложены физически? Можно ли их назвать сильными? Тот, кого мы ищем, силен и умен.

Настоятель опять рассмеялся.

– В таком случае можете сбросить со счетов обоих помощников. Ни один из них не блистал умственными способностями, а физическими – тем более. Локли – маленький кругленький человечек лет пятидесяти, который непрестанно тянулся к бутылке. Молодой Кантрелл – высокий жилистый парень. Помню, у него было большое адамово яблоко, на которое даже неприятно было смотреть. Он все время что-то закапывал в глаза из-за проблем со зрением. Годдард выяснил, что у него близорукость, и сделал ему очки, чтобы тот мог работать.

Бенсон воздел палец вверх.

– Теперь я вспомнил: Кантрелл живет на монастырской территории. Его отец работал здесь плотником. Не так давно я видел его на улице. Он все так же был в своих очках с толстыми стеклами. Я еще подумал, что ему, наверное, трудно поддерживать на плаву отцовский бизнес. С таким зрением и легкомыслием он запросто может отпилить себе пальцы.

Настоятель рассмеялся, довольный своей шуткой.

«А говоришь, что врач был холодным человеком», – подумал я.

– Нам нужно встретиться с двумя этими людьми, мастер Шардлейк. У Барака есть их адреса?

– Да, адреса у нас имеются.

– Хорошо. Тогда мы покидаем вас, настоятель, но не исключено, что нам придется потревожить вас снова.

– Разумеется.

Бенсон покачал головой и удивленно улыбнулся.

– Вы считаете, что этот человек способен совершить семь убийств? Чтобы выполнить пророчество Книги Откровения?

– Да, сэр, – с серьезным видом ответил я. – Пока он достиг только третьей чаши. Боюсь, что скоро настанет черед четвертой.

Бенсон снова недоуменно покачал головой, а потом встал из-за стола.

– Тогда я буду молиться о том, чтобы вы поскорее поймали его.

Мы забрали Барака и вышли. Стук молотков зазвучал громче. Я повернулся к Харснету.

– Он что-то скрывает.

Коронер согласно кивнул.

– Мне тоже так показалось. Но что именно?

– Он наблюдает за нами, – тихо сказал Барак.

Мы с Харснетом повернулись и увидели настоятеля, который стоял у окна и смотрел на нас. Встретившись с нашими взглядами, он отвернулся и исчез в темноте своего кабинета.

– Было бы интересно осмотреться здесь, – предложил я. – Заглянуть в зал капитула, <sup>[22]22
  Зал капитула – помещение для ежедневных собраний монашеской братии.


[Закрыть]</sup> оранжерею, больницу.

– Неплохая мысль, – согласился Харснет.

Мы направились к обители, лавируя между грудами мусора и строительных материалов. Справа остался ворох матрацев, вероятно выброшенных из монастырских спален.

– Что вы думаете о Бенсоне? – спросил я Харснета.

– Жадный карьерист. – Коронер насупился. – Очень грустно, что Кромвель прибегал к услугам подобных людей.

Он посмотрел на меня.

– Это многих разочаровало.

«Интересно, – подумалось мне, – неужели Кранмер говорил ему о том, что он разочарован?»

Мы шли мимо монастырских спален, которые как раз сейчас рушили. Рабочие срывали с кровли черепичные плитки и бросали их внутрь некогда красивого древнего здания. Справа от нас, запущенный и заросший сорняками, располагался прямоугольный участок земли, где раньше, по всей видимости, находился классический монастырский сад. Рядом был другой, гораздо меньший по размеру надел, вот уже три года как заброшенный. Я сразу узнал характерные стебли и сухие коробочки мака.

– Ну вот, – констатировал Харснет, – значит, Годдард все же выращивал мак.

Я окинул взглядом царившее вокруг опустошение.

– Да и бог знает что еще.

Мы двинулись обратно и вошли в старый клуатр, <sup>[23]23
  Клуатр (в западноевропейском монастыре) – прямоугольный или квадратный двор, окруженный с четырех сторон крытыми арочными галереями.


[Закрыть]</sup> расположенный между монастырскими строениями и церковью. Снова пошел дождь, колотя по крышам крытых галерей и плиткам внутреннего двора. Харснет, поглаживая короткую седеющую бородку, обозревал пространство, по которому некогда прохаживалась монашеская братия. Мне было любопытно, о чем он сейчас думает.

Коронер повернулся ко мне и неожиданно улыбнулся.

– Вон там есть лавка, – сказал он. – Возможно, сейчас самое время поговорить в спокойной обстановке, прежде чем мы войдем в зал капитула.

– Да, у меня голова идет кругом от всего происходящего.

Мы подошли к лавке и сели.

– По-моему, Бенсон знает больше, чем говорит, – заявил я.

– Согласен, – кивнул Харснет. – Мы допросим его еще раз, и очень скоро, но я не думаю, что ему известно местонахождение Годдарда. Он не может не понимать, насколько неумно было бы это скрывать.

Коронер покачал головой и глубоко вздохнул.

– Кто же такой этот Годдард? Тот, кого мы ищем, новая жертва или ни тот ни другой?

Его акцент выходца из западных графств усиливался каждый раз, когда он волновался.

– Прошло уже более двух месяцев с момента его исчезновения. Если бы он был потенциальной жертвой, его тело давно нашли бы.

– Но куда он запропастился? – размышлял Харснет. – Настоятель должен был бы знать. Неужели ему нет дела до своих монахов, хоть и бывших?

– Он всего лишь одна из фигур в политических шахматах, – присоединился к разговору Барак. – У моего прежнего хозяина было много таких.

Харснет посмотрел на него и кивнул. Я был рад тому, что коронер не относится к моему помощнику свысока и не возражает против его полноценного участия в наших совещаниях.

– Да, – согласился он, – это правда. Однако, так или иначе, мы обязаны его найти.

– Пока что это убийца нашел нас, – мрачно пробурчал Барак. – И мою жену.

Он уставился в землю и сжал кулаки.

– Думаю, он взял нас с Бараком на заметку в тот день на болотах, – проговорил я. – Потом каким-то образом выяснил, кто мы такие и где живем, и с тех пор следил за нами.

– Если он следил за мной, а я этого не заметил, значит, он гораздо более ловок, чем я, – все так же угрюмо проговорил Барак. – Но вообще-то в этом нет ничего невозможного.

Он ожесточенно потер ладонями лицо.

– Мне кажется, он знал о том, что тело доктора Гарнея нашли, но держат это в секрете, – сказал я. – Поэтому убийство Роджера он обставил таким образом, чтобы его было невозможно скрыть. А затем целыми днями караулил на болотах, дожидаясь, когда те, кто будет вести расследование, придут на место убийства доктора Гарнея. Он лежал на том соломенном тюфяке, который мы нашли. Ему нужно было увидеть и запомнить людей, которые пойдут по его следу.

Харснет озадаченно покрутил головой.

– Но кто на такое способен: изо дня в день дежурить в зарослях камыша и целый день пролежать в холодном болоте, дожидаясь сумерек, чтобы ускользнуть незамеченным? В таком терпении, такой выносливости есть что-то… нечеловеческое.

Харснет снова сел на своего любимого конька – одержимость дьяволом. Я долго не решался заговорить, но все же рассказал ему о теории Гая относительно одержимости как психической болезни, о случаях, которые он упоминал, и о Стродире. Харснет внимательно слушал, не сводя с меня цепкого взгляда своих умных голубых глаз. Когда я закончил, он решительно мотнул головой.

– У меня складывается впечатление, что те люди – француз и этот ваш Стродир – были одержимы нечистым. Как и наш убийца. Что же касается доктора Малтона, то, простите, адвокат Шардлейк, но я ему не верю. Мне кажется, он до сих пор цепляется за свои старые убеждения. И, учитывая то, что епископ Боннер демонстрирует по отношению к протестантам столько же милосердия, сколько мясник – к овцам, вы должны понять, почему я до сих пор против участия Малтона в нашем следствии.

Барак резко повернулся к нам. Его глаза превратились в злые узкие щелки.

– Одержимый он или сумасшедший, это не отвечает на вопрос, почему этот мерзавец догоняет нас, а не мы его!

– О, мы его догоним, – с мрачной решимостью ответил Харснет. – В этом можете не сомневаться.

– Я вот думаю, не следует ли нам поискать его среди членов радикальных протестантских сект, – сказал я, глядя прямо в глаза Харснету. – Наряду с церквями, где служат радикально настроенные священники, существуют различные религиозные группы, которые проводят подпольные сходки и даже разработали собственные экстремистские учения. Например, адамиты, проповедующие возвращение к первозданной невинности Адама, арианцы, отвергающие Троицу…

Я ожидал, что Харснет станет ожесточенно спорить, но вместо этого он кивнул.

– Да, преследования заставляют людей уходить в себя. Если даже такой праведный человек, как один мой друг, который рифмовал божественные истории, чтобы привить детям желание читать Слово Божие, оказывается в тюрьме Флит…

– А убийца, по всей видимости, думает, что Господь возложил на него миссию лишать жизни отрекшихся радикалистов.

– Или хочет, чтобы мы так думали, – откликнулся Харснет и впился в меня пристальным взглядом. – Возможно, на самом деле убийца стоит на стороне епископа Боннера. Если Боннер узнает про убийства, это лишь подольет масла в огонь развязанных им гонений.

– Как бы то ни было, ему было известно о прежних религиозных убеждениях доктора Гарнея, Тапхольма и моего бедного друга Роджера, – не уступал я. – Помимо этого, между тремя убитыми не было ничего общего.

Харснет вздохнул, а потом кивнул.

– Я сделаю необходимые запросы.

Поколебавшись, он добавил:

– Вы не думали, сэр, о том, что тоже можете являться потенциальной жертвой? Ведь вы, как и мастер Эллиард, некогда тоже придерживались радикальных взглядов.

– Но не таких радикальных, как Роджер, – с видимой беззаботностью ответил я, понимая при этом, что коронер, в общем-то, прав.

Теоретически я действительно мог являться потенциальной жертвой убийцы. К самому Харснету и к Бараку это, к счастью, не относилось. А вот к Дороти – да.

– К этой категории можно отнести тысячи людей, живущих в Лондоне, – добавил я. – Тысячи.

Харснет долго смотрел на меня, словно почувствовал мой страх и размышлял, хватит ли мне смелости преодолеть его.

– Что нужно сделать, так это оценить наши возможности. Мы должны найти Годдарда, прочесать секты и защитить тех, кто нуждается в защите, а это значит, что нам не обойтись без дополнительных людей, которые к тому же умеют хранить тайну. Я, благодаря своей должности, располагаю кое-какими возможностями, но и они не безграничны. – Харснет сделал глубокий вздох. – Свою помощь в этом архиепископу Кранмеру предложил еще один человек.

– Кто?

– Сэр Томас Сеймур.

Коронер понурился.

– Можете ничего не говорить: для меня это тоже стало неожиданностью. Вы знаете, почему Сеймур изначально ввязался в это дело?

– Из-за его отношений с Кэтрин Парр?

– Да, он, будучи благородным джентльменом, обязан защищать ее интересы, но это была не единственная причина. Когда доктор Гарней был найден мертвым, Сеймур испугался, что подозрения могут пасть на него, что его заподозрят в заговоре с целью отвратить короля от леди Кэтрин. Архиепископ Кранмер сказал мне, что Сеймур испытал облегчение, когда стало известно про убийство Тапхольма, поскольку фокус сместился с него. Теперь же он предложил нам помощь, сказав, что готов предоставить заслуживающих доверия людей из своего окружения.

– Зачем ему это?

Харснет беззвучно засмеялся.

– Сэр Томас обожает приключения, и вокруг него постоянно крутится множество таких же, как он, молодых авантюристов.

– Если верить тому, что я о нем слышал, это звучит правдоподобно, – вставил Барак.

– Он отвратительный тип и шельма, но мы не должны отказываться от помощи, кто бы ее ни предлагал. Архиепископ и лорд Хартфорд слишком близки ко двору, и все, что происходит в их окружении, сразу же будет замечено. Но в той суете, которая вечно царит вокруг сэра Томаса Сеймура, никто не захочет и не будет разбираться.

– Но можно ли ему доверять? – с сомнением спросил я.

– У него есть причины держать рот на замке. Он уже замешан дальше некуда, и если все это дойдет до короля, ему тоже не поздоровится. Так что, я думаю, на него можно положиться.

– Что ж, сэр, обо всем, что связано с королевским двором, вам известно лучше, чем мне, поэтому я целиком и полностью доверяюсь вашему суждению.

Харснет склонил голову в знак признательности.

– Благодарю вас.

Поколебавшись, он добавил:

– Каковы бы ни были наши расхождения в части религиозных воззрений, я уверен, что мы с вами сможем весьма успешно работать вместе.

– Я тоже так считаю, сэр, – ответил я, пряча смущение.

– Может быть, вы не откажетесь как-нибудь вечером заглянуть ко мне в гости и отужинать со мной и моей супругой? Мы смогли бы ближе узнать друг друга.

Коронер покраснел, и я понял, что в душе он стеснительный человек.

– С огромным удовольствием, – сказал я.

– Хорошо. – Он встал. – Давайте заглянем в зал капитула. Думаю, там полным-полно папистской символики.

У проходившего мимо служки мы спросили, где находится зал капитула, и он указал нам на тяжелую дубовую дверь. Она была распахнута настежь. Войдя внутрь, мы прошли по короткому коридору и оказались в самом необыкновенном помещении их всех, которые мне приходилось видеть: огромном, восьмиугольном, освещенном лучами солнца, падавшими сквозь высоченные готические окна с витражами. Пол был выложен уникальными кафельными плитками. У входа в зал, словно охраняя его, стояли ярко раскрашенные, изумительно красивые статуи Девы Марии и святого Петра.