Текст книги "Бездна"

Автор книги: Кристоф Оно-ди-Био

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Во чреве кита

Лорис был одним из немногих знаменитых художников, чье творчество мне очень нравилось. А может, и единственным. В двадцать восемь лет ему предоставили для выставки четыре тысячи квадратных метров Токийского дворца. В тридцать три он организовал вместе с нью-йоркской рэп-группой первый концерт в защиту глубоководной океанской фауны, которой страстно интересовался. Это событие было снято на пленку и демонстрировалось на гигантских экранах Таймс-сквер: на глубине трех тысяч метров обитатели морских глубин танцевали в био-люминесцентном фейерверке. Пас тоже очень любила Лориса. Теперь-то я понимаю, что их сближало.

Я подошел к нему. Бритый затылок, челка, спадающая на лицо, застегнутая до подбородка рубашка. Этот имидж упертого, ядовитого рокера никак не сочетался с его врожденной доброжелательностью. Мы чокнулись.

– Слушай, я видел, как ты набросился на Маурицио. Это нехорошо, из-за тебя он станет серьезным.

– Ну ты-то уже серьезен, так что давай сэкономим время. Я ищу Пас. Что это за история с полым китом?

Он грустно улыбнулся. Отпил большой глоток кроваво-красного вина.

– Она сказала, что хочет побыть в одиночестве.

– Да что она знает об одиночестве?!

Он отставил бокал и расстегнул ворот рубашки.

– Ладно, вы уже люди взрослые. – На груди у него блестела цепочка с ключиком.

– Значит, там есть дверь?

– Да, скульптура полая. Можно побыть в чреве кита. Я назвал его «Домик Джеппетто»[132]132
  Джеппетто – персонаж сказки Карло Коллоди «Приключения Пиноккио», одинокий игрушечных дел мастер, сделавший деревянную куклу Пиноккио и пожелавший, чтобы она ожила и заменила ему сына. – Прим. перев.


[Закрыть].

– Джеппетто? Ну и ну… а Маурицио называет себя Пиноккио. Вы оба сущие мальчишки.

Я распрощался с ним, обнял принцессу, шатаясь, спустился по мраморной лестнице и прыгнул в первое попавшееся водное такси.

Катер скользит по воде, держа курс на Арсенал. Темный силуэт здания кажется куском ночной тьмы, вырезанным рукой какого-то безумного творца. Изящные, причудливые зубцы стен напоминают о Востоке. А за ними – отсеки, полные воды, как на секретной военной базе. В XVI веке из них выходило до полусотни галер в месяц. Им предстоял жестокий бой при Лепанто[133]133
  Битва при Лепанто, или Третья битва при Лепанто, – морское сражение, произошедшее 7 октября 1571 г. в Патрасском заливе у мыса Скрофа между флотами Священной лиги и Османской империи. – Прим. перев.


[Закрыть].

Адреналин в моих венах тоже ведет жестокий бой – с алкоголем; я всматриваюсь в темноту, выискивал глазами морское чудовище. Опора и стрела гидравлического крана нависли над водой, словно тень хищной птицы. Но вот наконец и кит – ярко освещенный луной. Разлегся во всю свою длину на пристани Арсенала. Гигантская масса, недвижно покоящаяся на ложе из песка.

Кругом ни звука. Я выхожу на причал. Катерок удаляется.

Фантастическая скульптура окружена металлической сеткой; я перешагиваю через нее и тут же увязаю в песке. Он скрипит у меня под ногами. Теперь я отчетливо различаю этого монстра – его выпученный глаз на огромной гладкой голове, сужающейся спереди, как топор эпохи неолита; его широко разинутую пасть, розовую внутри; нижнюю челюсть с частоколом острых конических зубов – настоящий капкан. Многочисленные шрамы, видимо, должны поведать зрителю о жестоких подводных битвах с гигантскими кальмарами.

На боку что-то вроде герметичной крышки люка субмарины. Я вставил ключ в маленькое круглое отверстие, повернул, осторожно открыл дверцу.

И вошел в чрево кита.

Она вскрикнула от неожиданности:

– Ох, как ты меня напугал!

Помещение напоминало пещеру. Или звериное логово, правда, не совсем темное: крошечные диодные лампочки источали теплое желтоватое мерцание. Общее впечатление: убежище, тайник, нечто из давнего прошлого, из царства теней. Это узкое, тесное пространство было оборудовано под обитаемое, но вся его обстановка – полки, столики, кровать, гладкие и блестящие, как лед, – составляла единое целое со стенами из стекловолокна. Если не считать нескольких цветных предметов – плитки, выключателя да туалетных принадлежностей, – все было белым. Все остальное… кроме Пас, лежавшей на кровати в одних трусиках, с обнаженной грудью.

Я подошел к ней:

– Ты собиралась спать?

– Не знаю. Что значит «собиралась»? Сон сам решает, приходить ему или нет.

– Знаешь, я очень волновался.

– Но ведь ты же меня бросил.

– Ну прости, я сожалею. Можно я лягу рядом?

– Как хочешь.

Я не заставил себя просить. Сбросил одежду. Она подвинулась, давая мне место. Мне было стыдно за свою бледную кожу рядом с ее смуглой, мерцавшей в этой полутемной норе, словно драгоценный янтарь.

Моя рука легла на ее бедро, повернула ее на бок, прижала к моим бедрам. Мои пальцы бережно обводили изгибы ее тела, от колен до упругих полушарий груди и выше, до ключиц, до хрупкой тонкой шеи.

Она вздрогнула и резко откинулась назад:

– Перестань, не надо!

Ее взгляд фотографа, брошенный исподлобья, пронзил меня с безжалостной точностью оптического прицела киллера.

– Ладно, Пас, не хочешь – как хочешь, но нам нужно поговорить.

– Тебе всегда нужно поговорить. А я больше не хочу разговаривать.

Она отодвинулась от меня, села. Черные волосы разметались по плечам. Я смотрел на нее снизу вверх. Я не хотел ее потерять.

– Я ведь уже извинился. И прошу прощения еще раз. Но я хочу, чтобы ты меня поняла.

– Бросить женщину в ресторане… да разве так поступают?

– Знаю, это гнусно, но я исчерпал все свои доводы. И меня шокировали твои слова. Поэтому я предпочел уйти.

– Настоящий мужчина никогда бы так не сделал.

Мне больно было это слышать. Какой же иной реакции она от меня ждала? Она никогда не уступит, не оставит никакого выхода. Ну да, я ушел, я бросил ее. Но ведь я вернулся. И попросил прощения. Даже дважды.

– Есть вещи, о которых ты не знаешь… – начал я.

Ее губы растянулись в злой усмешке.

– Почему ты так улыбаешься?

– Ни почему. Иногда ты со мной обращаешься как с дурочкой. – И она снова усмехнулась – теперь уже скорее горько, чем зло.

– Когда-нибудь у тебя откроются глаза. На окружающий мир, на тебя, на меня… Потому что это ты не знаешь некоторых вещей. Хотя нет, знаешь – раз я тебе о них говорю… Но не придаешь значения…

Она закрывает лицо руками. Ее грудь содрогается, слезы льются рекой. Я сажусь на кровати, пытаюсь заглянуть ей в лицо:

– Пас, ну что случилось?

– Ты ничего не понимаешь, – говорит она хрипло, ее душат слезы.

– Ну так объясни мне, я для этого и пришел сюда, к тебе.

Но она упрямо качает головой, глядя на свои голые ноги:

– Нет, ты обо мне не думаешь. Только о себе…

У меня перехватывает горло. Я обнимаю ее, прижимаю к груди ее голову. Она упирается, потом мало-помалу сдается.

– Неправда, я думаю только о тебе, Пас.

– Если бы думал, то понял бы то, что я хочу сказать. Понял бы, как я здесь задыхаюсь.

И ее охватывает дрожь. Настоящая, непритворная дрожь. Мне страшно, я крепче обнимаю ее.

– Ну, скажи, Пас, что с тобой?

– Я задыхаюсь, Сезар. Правда задыхаюсь. Задыхаюсь в Париже. Задыхаюсь рядом с тобой.

Я опускаю голову, ее слова смертельно ранят меня.

– Это правда? Даже рядом со мной?

Она проводит рукой по лицу. И говорит – хрипло, словно и впрямь задыхается от чувств, которые захлестывают ее, как волна, как неостановимое цунами:

– Да, и рядом с тобой тоже. Ты не сможешь помешать тому, что должно случиться.

– А что должно случиться? – спрашиваю я.

– Этот черный прилив, который все испоганит. Люди, их жестокость, их бессмысленное кишение… И ты такой же, как они. Мы дышим отравленным воздухом, Сезар. Он пахнет смертью.

– Не надо, не говори так!

И я целую ее руки. Запах ее кожи напоминает мне аромат темного меда. Это совсем не запах смерти. И я вовсе не такой же, как другие.

– Почему ты не отвечала на мои звонки, я вызывал тебя раз пятьдесят, не меньше.

– У меня больше нет мобильника.

– Потеряла?

– Выбросила в воду. Вон туда, перед китом.

– Ну и как же я мог тебя найти?

– Да нечего было меня искать. Я хотела успокоиться, побыть одной. Чтобы обо мне все забыли хоть на время.

– Как я могу забыть тебя, Пас? Я люблю тебя.

Она снова вздрагивает.

– Завтра мы улетим. Я буду заботиться о тебе. Позволь мне заботиться о тебе, Пас, пожалуйста!

Я укладываю ее на кровать, прижимаю к себе. Мы долго лежим так, в теплом чреве кита, в золотисто-молочном свете, прильнув друг к другу. А потом наши тела начинают двигаться, и это упоительно.

Я слышу ее дыхание, я не хочу, чтобы она ушла. Мне нужно ее удержать, а если не получится, стать ее тенью, ее дубликатом – как говорят о ключах. Перед глазами всплывает образ мальчика с лягушкой. Это он соединил нас здесь – он, с его брыкающейся лягушкой, с его жаждой жизни, неумолимым взглядом и легкой улыбкой – свидетельством того, как хорошо принадлежать этому миру.

– Я хочу ребенка от тебя, – шепчу я ей в жгучем вихре наших смешанных дыханий.

– Перестань!

– Вспомни Boy With Frog! Роди мне такого же.

– Прекрати!

– Он ведь и тебя растрогал.

– Заткнись!

Мы раньше никогда об этом не говорили. Для нее эта тема просто не существовала. А, собственно, почему? Потому что она – художник? Глупость какая. Я не верю в этот постулат – что художник воплощает себя только в своем искусстве.

И вот я в ней, и вот я во чреве кита…

Я сразу почувствовал, что все изменилось. Что-то странное происходило сейчас. Каким бы способом люди ни занимались любовью, какие бы позы ни выбирали, их соитие всегда зиждется на одном-единственном движении взад-вперед, волнообразном, повторяющемся, мерном, широком. Словно для того, чтобы достичь другого, нужно сперва спуститься в себя самого, отыскать и вытащить на свет божий все лучшее, что в тебе кроется. Словно нужно сперва отыскать тайну, создавшую тебя таким, какой ты есть, чтобы соединить ее с тайной другого.

Много позже мы заснули, истомленные усердным созиданием храма любви из плоти, пота и вздохов. Наконец-то мы остались одни[134]134
  Одни? Как бы не так! Я переоценил бескорыстие этого хитреца Лориса. В его «Домике Джеппетто» я увидел всего лишь ностальгию по детству. Но Джеппетто был игрушечным мастером, он создавал марионеток… И наша встреча была заснята на пленку. Скрытой термической камерой, расположенной прямо над кроватью, – такие камеры в армии ставят на беспилотники, они могут снимать в темноте, улавливая тепло и переводя его в «картинку» тем более четкую, чем выше температура объекта. И этот фильм, изумительный, чарующий, демонстрировался по всему миру… Когда Лорис рассказывает о нем зрителям, он утверждает, что нанимал для съемки порноактеров, но это наглое вранье. Фильм называется «Unplayed the notes, film». Он рассказывает о зачатии Э.


[Закрыть], изничтожив и отбросив наших демонов.

Я открыл глаза первым – мне не давала покоя одна навязчивая, коварная идея. Встав, я взял ее клатч. Внутри я нашел то, что искал, – упаковку противозачаточных пилюль. Теперь мой хмель почти выветрился, но осталась уверенность: минувшей ночью произошло нечто важное, и я не хотел, чтобы химия и медицина изничтожили это.

Вчера возникло то, что не должно было исчезнуть. И теперь мне нужно было использовать все шансы в нашу пользу. Любовь, а не смерть.

Я снова лег на кровать.

Через несколько минут – даже не знаю, сколько точно прошло времени, – она проснулась.

Я услышал, как она роется в своем клатче и сыплет проклятиями по-испански. Потом она подошла к кровати, чтобы разбудить меня: у нее проблема.

* * *

Мы сидим в самолете. Атмосфера напряженная, но у меня все равно легко на душе. Что мне теперь облака, что мне добро и зло: я согрешил для нашего же счастья. Я пью «гарибальди», красное, как рубашка этого патриота, и полное витаминов[135]135
  Джузеппе Гарибальди (1807–1882) – итальянский политический деятель, один из лидеров движения за объединение Италии. Гарибальдийцы носили красные рубашки. Здесь: крепкое десертное вино. – Прим. перев.


[Закрыть]. Пас попросила только воды. С газом. Я смотрю на нее: она – мой иллюминатор, мой пейзаж. Пас нервно ерошит волосы, она мрачна как туча, я чувствую исходящие от нее отрицательные волны. И уже подстерегаю первые признаки. Любовь моя, не бойся, я готов переносить все твои капризы, твою утреннюю тошноту, твои разбухшие груди с потемневшими сосками. Я буду твердить, что ты красива, даже тогда, когда твой живот округлится, как воздушный шар.

Мы чуть не опоздали на самолет из-за ее яростных поисков пропажи в отеле, куда нам пришлось вернуться за вещами, покинув чрево кита, – о, посмотрел бы ты на физиономию сторожа, когда мы оба – торжествующие Ионы – выбрались на свет божий! Она все перерыла в своей косметичке, в чемодане, в сетчатой мусорной корзине в ванной, заглянула даже под кровать. А я твердил, что нам нужно срочно ехать в аэропорт, настаивал, требовал, кричал: я должен успеть на этот рейс, у меня важнейшее совещание в Париже! Устав от бесплодных поисков, в отчаянии, она наконец решилась меня спросить: «Ты не видел мои пилюли?» Не мог же я ей ответить: «Я их украл, потому что хочу от тебя ребенка и не уверен, что ты хочешь его от меня»? И вместо этого рявкнул: «Твои пилюли? А мне-то они зачем?»

Зачем… Да затем, чтобы швырнуть их подальше в камыши, черт возьми!

Неужели я совершил преступление? Неужели я такой уж мерзавец? Согласен, подобное решение обычно принимают вдвоем. Но что, если один из двоих не желает в этом участвовать? Она требовала найти ей аптеку. К счастью, было еще рано, вся Джудекка спала. Я благословлял итальянскую dolce vita. «Мы опоздаем на самолет!» – твердо сказал я, чтобы заставить ее сесть в водное такси. И смотрел, смотрел во все глаза, стараясь запечатлеть в памяти образ этого города, свернувшегося, как улитка, лежащего на воде и пронизанного водой, готового прорасти новой жизнью, готового сделать меня отцом.

Мы летим над Альпами. Снежные вершины сверкают на солнце. Молчание, разделявшее нас с момента взлета, словно заморозило облака, сквозь которые мы плывем, защищенные от смерти оранжевым корпусом. Она бледна. Я ласково касаюсь ее плеча:

– Что с тобой, Пас?

– Ничего.

– Это из-за пропажи пилюль?

Помолчав, она отвечает: «Да».

Я понял это с самого момента ее пробуждения, но услышать, что она расстроена, услышать, что ее расстроило, мне было по-настоящему больно.

– А почему? Разве ты не хотела бы ребенка от меня?

Я спрашиваю это так мягко, как только возможно. Так любовно, как только возможно. И улыбаюсь ей. Она наконец смотрит на меня. И говорит, как отрезает:

– Я не хочу никакого ребенка. В любом случае, у меня есть в запасе еще трое суток, чтобы принять пилюлю!

– А почему ты не хочешь?

Несколько долгих секунд она молчит. А потом произносит фразу, которая тогда показалась мне просто абсурдной:

– Потому что я усыновила акулу[136]136
  Программа опекунства животных (как правило, содержащихся в зоопарках) существует во многих странах мира. Она предназначена для тех, кто любит животных, хочет и может помочь в деле сохранения дикой природы нашей планеты. – Прим. перев.


[Закрыть].

Я чуть не подавился своим «гарибальди». Откинувшись на спинку кресла, я переспросил:

– Что ты сделала?

– Усыновила акулу.

Она сказала это, уставившись в свой стакан, где пузырилась газировка. Солнце, заглянувшее в иллюминатор, танцевало на ее столике пятнами света и тени. Стюард попросил пристегнуть ремни: ожидалась турбуленция.

III
Ребенок

Объявление для Сезара

Тебе трудно будет понять то, что я скажу Эктор. У тебя есть старший брат, и этот брат – акула.

Не знаю, каким образом эта идея угнездилась в голове твоей матери. И стала подлинным наваждением. Не знаю также, откуда взялась эта внезапная страсть к акулам. Конечно, твоя мать родилась у моря. Но в этой части Атлантики, омывающей берега ее родной Астурии, неизвестна порода хищников, которую она выбрала для опеки, – большая акула-молот, Sphyrna mokarran. Такие бороздят океан – и на трехсотметровой глубине, и на поверхности – почти исключительно в Южном полушарии – от Нижней Калифорнии до побережья Мозамбика, от Большого Австралийского рифа до темно-синих глубин Красного моря. Они живут около тридцати семи лет; взрослые особи, достигающие шести метров в длину, могут весить пятьсот и более килограммов.

Усыновить акулу. Ты не понимаешь, что это такое. Но некоторые ассоциации предоставляют людям такую возможность, как другие позволяют им усыновлять детей. За несколько сот евро можно стать папой или мамой молодой акулы из Красного моря, как становятся родителями какого-нибудь маленького камбоджийца. Естественно, в отличие от усыновленного ребенка животное не может поселиться в доме приемных родителей. Хотя приемная мамаша все-таки обязана обеспечивать его содержание – конечно, не свинками отари, тюленями, рыбой или морскими черепахами, но самыми что ни на есть модными гаджетами, необходимыми для наблюдения за ним. И в самом деле, акулам грозит полное уничтожение: за последние пять лет 90 % этой популяции было убито ради их драгоценного плавника, коему приписывают самые фантастические свойства, например способность исцелять импотенцию или предупреждать раковые заболевания.

И вот так же, как современная мамаша снабжает свое чадо мобильником, чтобы поддерживать с ним постоянную связь, твоя мать подарила своей акуле сверхсложный пеленгатор с наворотами, который профессор Нейл Хаммершлаг из университета Майами представил на своем сайте следующим образом:

Усыновив акулу, вы тем самым поможете нам установить на ней спутниковый передатчик. Таким образом, у вас будет возможность следить за вашей подопечной в реальном времени через Google Earth! Также вы можете дать ей имя, а мы будем присылать вам все данные о ней по мере ее развития.

Вот самый запомнившийся мне образ Пас того времени: она сидит на диване, положив ноги на стеклянный столик, пристроив на коленях макбук, и гоняется за своим приемышем по всем океанам. Так она проводила чуть ли не все время. Забросив даже фотографию, что меня сильно тревожило, потому что она жила только своей страстью.

А скоро акула полностью вытеснила все остальное. Теперь Пас интересовало только одно: куда она плывет, что с ней происходит…

Откуда взялась эта блажь? На все мои вопросы следовал сжатый, но исчерпывающий ответ: «Потому что я нахожу их красивыми. Чудовищно красивыми. Потому что они жизнестойкие. Потому что им грозит уничтожение. Потому что у них скверная репутация. Потому что мне это нравится».

– И ты ее действительно усыновила?

В доказательство Пас предъявила мне сертификат, сложенный вчетверо и хранившийся в шкафчике ванной – довольно странное место для документа, разве что ее акуле было приятнее находиться рядом с источником воды. Во всяком случае, это действительно был настоящий сертификат опекуна. Ассоциация явно не жалела средств: белый лист формата А4, сверху голубой узор в виде морских волн, слегка напоминающий фрески Миносского дворца на Крите, под ним заголовок: «Certiificate of Adoption», выведенный готическим шрифтом; внизу силуэт акулы-молот, а в центре следующие пафосные фразы:

Настоящим удостоверяется,

что ПАС АГИЛЕРА-и-ЛАСТРЕС

является официальным опекуном акулы

Имя: НУР

Вид: большая акула-молот (Sphyrna mokarran)

Длина: 6 футов

Пол: мужской

Предполагаемый возраст (точно не установлено): молодой самец

Тип пеленгатора: PAT (Pop off archival tag)

Пеленгатор прикреплен к животному на острове Дедал

Члены команды, надевавшие пеленгатор: Хусейн Салех (Акаба, Иордания), профессор Нейл Хаммершлаг (США, Майами)

Дата прикрепления пеленгатора: 5 апреля

Дата внезапного исчезновения животного: 18 апреля

Далее следовал короткий текст:

Наблюдение через спутник позволило нашим исследователям сделать следующее поразительное открытие: акула-молот способна плавать на очень большой глубине. Это акула-одиночка, такие крайне редко собираются в стаи, поскольку акула-молот охотно нападает на своих сородичей и пожирает их. За последние тридцать лет данный вид был практически полностью уничтожен, и, сделав Нура своим подопечным, вы поможете нам защитить эти прекрасные, единственные в своем роде существа.

Живи спокойно, Нур!

Пас сказала:

– Нур – это по-арабски «свет».

Постепенно акулы вторглись в нашу близость. И начали пожирать все, что осталось в ней живого.

* * *

После Венеции между нами пролегла долгая ночь. Ты уже был у нее в животе. Она объявила мне об этом через два с половиной месяца. В океанариуме. Что само по себе было странно. Хотя она наведывалась туда каждую неделю, по воскресеньям. «Это меня успокаивает», – говорила она.

Тебе знаком этот океанариум у станции метро «Порт Дорэ». Я часто привожу тебя туда, тоже по воскресеньям, чтобы ты привыкал к этому водному миру, любил его. Он расположен во дворце, построенном в 30-е годы прошлого века и похожем на египетский храм. Этот океанариум – истинное сокровище, в его темных залах и впрямь чувствуешь себя как в подводном царстве. Здесь обитают пять тысяч рыб, привезенных в багаже губернаторов колоний, чтобы внести хоть какие-то яркие краски в серую атмосферу метрополии. Тебе нравится бегать там в своих узких джинсиках по гладкому полу, с криком: «Rockings!»[137]137
  Здесь: Ролики! (англ.)


[Закрыть] В этих залах ты словно в субмарине: тихо, темно, свет исходит только от аквариумов с зеленоватой искрящейся водой, где среди ярко-красных коралловых гротов шныряют пестрые создания с плавниками. Ты прижимаешься носом к стеклу, и мы вместе любуемся морскими коньками, которых ты уже умеешь называть и по-французски – hippocampus, и по-испански – caballito de mar.

Потом идем смотреть мурен с их страшными зубастыми мордами, – они выбираются из своих нор с гибкостью ленты и с грозными повадками драконов. Ты называешь их «морена», что по-испански значит «брюнетка, темноволосая», – как твоя мать, и, значит, ваша связь еще не прервана. Некоторые люди тщетно пытаются бежать от причины своего горя. Я же встречаю его лицом к лицу. И учусь отделять этот аквариум от испуга, который он внушил мне в тот день, когда она объявила свою новость.

Однажды, в кои-то веки, я решил пойти туда вместе с ней. Это была попытка «возобновить диалог», снова согласовать наши вкусы. Здание, где расположен океанариум, стоит напротив большого парка.

Погода была прекрасная. Твоя мать торопливо поднималась по монументальной лестнице. Ее красные каблучки казались двумя каплями крови на белом мраморном полу вестибюля.

Внутри мерцал зеленый свет. Она прошла мимо крокодильей ямы, где водопад освежал бронированные спины этих чудовищ, и направилась прямиком к самому большому из аквариумов, где плавали две черноперые акулы и одна акула-носорог – naso unicornis, чьи глаза, разделенные твердым остроконечным наростом, невозмутимо созерцали зрителей.

Голубоватые акульи тела с черной кромкой на спинном плавнике (отсюда их название – черноперые) бесшумно, стремительно скользили перед ней – нет, перед нами, поскольку я подошел тоже, – из одного конца бассейна в другой и обратно. Это напоминало какой-то безостановочный балет, завораживающий своим мягким ритмом и абсолютно бездушными, холодными глазами этих рыбин.

Пас глядела на них, не двигаясь. Прошло довольно много времени, и я потихоньку отошел, чтобы полюбоваться морскими коньками, которые висели в воде, цепляясь загнутыми хвостиками за лепестки актиний – «морских цветов», как ты их называл, – и понаблюдать за изворотливым скатом из Гвианы, чья лиловая ворсистая кожа напоминала мне старый коврик.

Когда я вернулся, она все еще смотрела на акул. Ее губы шевелились. Я вынул смартфон и снял ее отраженное в стекле лицо, глаза, пристально следившие за гибкими, снующими взад-вперед акульими силуэтами.

– Пойдем, – сказала она, оторвавшись наконец от их созерцания.

Теперь она держалась с царственным спокойствием. Она взяла меня за руку и мягко потянула к другому бассейну, меньших размеров, где вода кипела пузырьками, как в джакузи. Морские звезды у входа в коралловый грот корчились так, словно заранее боялись появления чего-то страшного; там же висели рядком, на пластмассовой решетке, четыре хрящеватые яйцеобразные капсулы светло-коричневого цвета. Внутри каждой из них виднелось более темное ядро, вокруг которого двигалось нечто, похожее на гибкий жгутик.

– Что это? – спросил я.

– А ты подойди ближе.

Я подошел и отшатнулся: это был не жгутик, а хвост. Хвост акулы – акулы-детеныша, присосавшейся к темному ядру – к желтку этого яйца, даром что он не был желтым. Я разглядел плавники этого существа, головку с двумя бугорками, где намечались глаза. Мне стало тошно, я отвернулся и тут заметил табличку на стене, объяснявшую это явление:

Рогатковые акулы являются яйцекладущими. Каждое яйцо имеет в длину около тринадцати сантиметров и раскрывается через пятнадцать недель после кладки. Эмбрионы привязаны к желточному мешку, который обеспечивает их питание. Мальки, вылупившиеся из яиц, имеют примерно пятнадцать сантиметров в длину. Здесь можно наблюдать яйца на различных стадиях развития, а также акульих мальков.

– Трогательно, правда? – серьезно, без улыбки спросила твоя мать, почти вплотную приникнув к стеклу.

– А по-моему, отвратительно.

Она обернулась ко мне, и в ее голосе прозвучала грусть:

– Значит, ты и ко мне будешь относиться с отвращением?

– Что ты хочешь сказать? – спросил я, и меня вдруг кольнула тревога.

Крошечные акулы в своих пленчатых капсулах все активнее вертели хвостиками.

– Я беременна.

Меня пронзили сразу два чувства – счастье и омерзение. Счастье от услышанного и омерзение при виде этих акульих эмбрионов, извивавшихся в своих яйцах.

И эти два чувства, столкнувшись, подействовали на меня как ледяной душ. Форма изгадила суть.

Объявление о будущем ребенке должно стать моментом божественной благодати. Недаром же художники изображают на своих «Благовещениях» стайки ангелочков, златокрылых голубок, вазы с лилиями. Почему же она объявила мне эту потрясающую новость рядом с тем, что для большинства людей ассоциируется с худшим из кошмаров – водоемом, кишащим акулами?!

Я всерьез разозлился на нее. Для нас обоих это должно было произойти совсем иначе. Более поэтично, более тепло, более человечно. О чем она только думала, черт подери?!

Да, я разозлился, а потом вдруг пожалел ее. Крепко обнял, отвел подальше от этих омерзительных тварей, пристально посмотрел ей в глаза, потемневшие от внезапной печали.

– Любовь моя, но ведь это же чудесно! Почему ты грустишь?

– Не знаю. Я боюсь.

– Боишься чего?

– Что он будет, как они. – Она обернулась и указала на акульих детенышей.

Я ничего не понимал.

– Что ты говоришь, Пас? Что это значит – как они?

– Что он будет сиротой.

По ее щеке скатилась слеза. Я прижал ее к себе:

– Но у него же есть мы, его родители!

– Не знаю, – повторила она. – Сегодня все так одиноки, так обделены любовью.

Мне страшно было это слышать.

Ибо я думал точно так же. Мне казалось, что скудный ручеек любви в мире вот-вот обмелеет вконец. А ведь в эти трудные времена любовь могла быть самым надежным убежищем. Но от нее все отворачивались. Еще бы: она требовала времени и не приносила никакой выгоды. В сфере личной жизни я наблюдал одни только разводы. В профессиональной сфере все готовы были сожрать друг друга. И все всего боялись. Финансовый кризис, обезумевший климат – взять хоть сегодняшнюю утреннюю новость о проливных дождях в иорданском Аммане! – миллионы нищих мигрантов, которых коренные жители считают саранчой, новые беспорядки в Египте – все это отнюдь не улучшало ситуацию. Да, Пас была права. Жизнь становилась все сложнее. В ней все меньше было любви. Кроме нашей с Пас.

– Но ведь мы-то с тобой любим друг друга, – сказал я Пас, крепко обнимая ее перед аквариумом с соленой водой, где извивались эти диковинные силуэты.

Поистине, природа щедра на выдумки… Пусть бы только она унялась и оставила в покое крошечное существо, растущее в животе Пас. Чтобы эта Природа, или Создатель, или Великое Ничто не расценили выбор данного места для объявления о беременности как желание произвести на свет помесь человека и акулы…

* * *

Беременность протекала гладко. Живот рос. И значит, рос ты.

Я присутствовал на первой эхографии и с умилением услышал стук твоего сердца. До чего же трогательным может быть мерный стук, если он исходит от сердечка весом в несколько граммов! Зато я возненавидел надменную девицу в белом халате, которая исключила меня из этого процесса. Она общалась исключительно с Пас, как женщина с женщиной, и ясно давала мне понять, что я тут лишний. Даже не отвечала на мои вопросы, так что Пас приходилось их повторять самой. На экране разворачивалось какое-то космическое действо: черный фон, колеблющийся млечный путь. Прямо как в зале NASA.

– Все нормально, – объявила девица в белом халате.

– Только пусть он будет не слишком нормальным, – вырвалось у меня.

На что она сухо ответила:

– Не советую вам шутить с этим.

Твоя мать, которая недовольно морщилась, когда ее живот смазывали холодным гелем, теперь улыбалась. Это случалось с ней все реже и реже.

В последний раз я видел улыбку на ее лице много месяцев назад. Когда мы наконец претворили в жизнь одну мою фантазию.