Текст книги "Рыбаки. История Леви (ЛП)"

Автор книги: Кристина Лорен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Глава 4

Финн ловит мой взгляд, когда я поднимаюсь на палубу, и я читаю вопрос в его глазах:

− Все в порядке?

 Вопрос риторический; он достаточно хорошо знает меня, чтобы понять, что я не в восторге от всей этой ситуации. Я стал гиперчувствительным касаемо всех взаимодействий, которые у меня были с тех пор, как началось шоу: местные жители, которые внезапно становились моими лучшими друзьями, девушки из города, которые никогда раньше не замечали меня, звонки от дальних родственников, от которых мы ничего не слышали годами. Все это было довольно очевидно; Я знал, что произойдет нечто подобное.

 Но вся эта ситуация с Эмми похожа на удар ниже пояса: пригласить человека, к которому я испытывал настоящие чувства, чтобы подыграть мне ради рейтингов?

 Я прохожу мимо Финна на своих костылях, внутренне разрываясь на части, осознавая, что в данный момент ничто не поможет мне лучше, чем тяжелый физический труд. Но вместо этого мои варианты ограничены починкой электрощитка или сидением на палубе с книгой, пока мои братья машут своими задницами перед камерами.

 Кивнув одному из членов экипажа, что мне нужны инструменты, я захожу в диспетчерскую и беру стул. Думаю, теперь я – судоэлектрик.

 Финн и Колт стараются держаться от меня подальше. Я знаю, мы поговорим позже. Я не знаю, когда Эмми поднялась наверх, чтобы отправиться на судно экипажа, но когда мы выходим в открытое море, она уже на Ленни Лу позади нас вместе с экипажем.

В этот вечер внизу были прекрасные сорок пять минут тишины, когда мы ели наш ужин, пока кое–кто не нарушил молчание.

 Я могу сказать, что это убивает Колтона, но на этот раз он держит свои мысли при себе и оставляет меня в покое. Наконец, Финн вытирает рот, кладет салфетку на стол и откидывается назад, глядя на меня.

− Как все прошло?

 Я киваю, кладя в рот еще одну ложку консервированной фасоли, прежде чем ответить. Съемочная бригада ждала этого разговора весь день.

− Нормально, – говорю я.

 Финн кивает в ответ, пытаясь найти лучший способ обсудить это, не затрагивая меня слишком сильно.

− Она работает в «Маунт Сент Мэри»?

 Я делаю глоток пива.

− Да.

− Должно быть, странно видеть ее, – говорит он, и когда я смотрю на него, его взгляд напряжен. Блядь. Я знаю это выражение. Его заставили начать этот разговор, и его это бесит почти так же, как и меня.

 Большинство вещей, которые мы должны были делать в процессе шоу, были простыми. Починить лодку за их счет? Нет проблем! Дополнительные оплачиваемые выходные без выхода в море? Пожалуйста! Но все эти социальные вещи – сердце проекта, и мы прекрасно знаем, что это полный отстой. Зрители наблюдали, как наш папа боролся с последствиями инсульта, который случился более десяти лет назад; они наблюдали, как Харлоу и Финн пытаются построить отношения на расстоянии и посреди всего этого безумия. Им нужна опасность и восторг жизни в океане, но им также интересны и реальные вещи. К сожалению, братья Робертс не слишком болтливы.

− Да, это было странно, – говорю я и к черту все. Может просто рассказать все, как есть? Все равно ее не будет рядом, когда это покажут. − Она – единственная девушка, которая мне когда−либо так нравились, понимаешь? Но теперь, когда люди говорят о нас, все по−другому.

 − Да, – говорит Финн.

− И одно дело, если это Мелли из бара, или Дастин, который звонит поболтать после того, как мы не видели его семь лет. Я сделал еще один большой глоток пива, прежде чем закончить свою мысль. − Но приглашать на шоу кого−то, кто нравился мне всю мою жизнь… у меня определенно возникают трудности с доверием.

− Ну, – говорит Колтон, наклоняясь. – Посмотри на это так: если она рядом, только когда вокруг камеры, – то все понятно.

Он прав.

 − Просто позволь  ей делать свою работу, – тихо говорит Финн. − Того, как вы смотрите друг на друга, вполне достаточно, чтобы Мэтт и Джайлс прыгали от счастья. Тебе больше ничего не нужно делать.

 Дэйв раздраженно хмыкает из–за своей камеры. Это придется вырезать. Ну и хер с ним. Я чувствую себя в миллион раз лучше, просто немного поговорив об этом.

Эмми приходит на следующее утро со своей маленькой сумочкой и неуверенной улыбкой. Черт возьми, она такая милая. Я хочу, чтобы меня раздражало ее присутствие, но это просто невозможно. Это не ее вина, что мы согласились участвовать в этом шоу, и что оно сделало меня параноиком относительно намерений людей.

 И хотя я знаю, да, ей должно быть в новинку находиться здесь, но я все еще побаиваюсь оставаться с ней наедине после моей вчерашней исповеди. Поэтому я снимаю штаны прямо в диспетчерской, на виду у всех.

 Колт присвистывает, опираясь на рычаг, который поднимает нашу самую большую сеть.

− Как непристойно.

 Эмми краснеет, но начинает работать.

− По−прежнему не больно? – снова спрашивает она, нажимая вокруг края повязки.

 − Нет.

− Покраснений нет, так что это хороший знак, – говорит она. Я могу только кивать, не зная, что еще сказать.

 Ее руки аккуратны и компетентны. И пока она снимает повязку и заботится обо мне, она заполняет пространство, спрашивает о моих братьях и о рыбалке, ни разу не затронув того, что я сказал.

Неделя. Целая неделя с Эмми, каждый день. Поначалу все было немного неестественно, но что поделаешь? Эмми приходит пару раз в день, меняет повязку, а затем исчезает, таким образом, камеры могут снимать свой любимый дополнительный материал «топлес» и делать фотографии в стиле Леви–терпеть–не–может–сидеть–неподвижно. Когда донная сеть приземляется на борт, и из нее выпрыгивает несколько рыбин, У Колтона появляется лишняя пара рук и он занимает мое место. Сеть зацепилась по пути, и я не успеваю достаточно быстро добраться до нее, прежде чем она рвется. Но когда Финн спотыкается об один из моих костылей и настаивает, что пришло время, чтобы Эмми снова осмотрела мою ногу, я выхожу из себя и бросаю моток электрического провода за борт – к большому удовольствию наших продюсеров, которые успевают запечатлеть все это на пленку.

 Она остается в стороне, осторожно дает мне необходимое пространство, но я начинаю с нетерпением ждать наших встреч. Я расспрашиваю ее о школе в Орегоне, и она рассказывает мне о том, как присоединилась к женской команде по гребле. И я вижу это% силу в ее плечах, ее спине. Она спрашивает меня о моем отце, и я говорю ей, что ему теперь лучше, но не настолько хорошо, как раньше.

 Она заполняет тишину тихими словами; она не хвастается, но и не скромничает. Это цинично, но я пытаюсь понять, смотрит ли она в камеру или поворачивается телом, чтобы так или иначе попасть в кадр, но кажется, что она никогда этого не делает.

Я не хочу, чтобы она мне нравилась, но все труднее и труднее вспомнить почему.

Через шесть дней после того, как Эмми впервые появилась на борту, мы, наконец, вернулись в порт. Финн, Колтон и съемочная бригада свободны на всю ночь, что означает пиво, орешки и грубые шутки в порту.

 Я просто выхожу из душа, моя нога обмотана пленкой на уровне бедра, когда я слышу чьи−то шаги наверху. Сейчас уже больше восьми; все, кто мог бы здесь оказаться, должны были уйти еще час назад. Когда я проверяю свой телефон, то не вижу пропущенных звонков.

У нас есть члены экипажа, которые постоянно присматривают за лодками. Главным образом потому, что всегда есть кто–то, кто возится с оборудованием на Ленни Лу или спит на лодке, когда мы в порту. Но даже несмотря на то, что на Линде нет ничего особо ценного, это не останавливает местных детей проникать на борт и делать фотографии, которыми они смогут поделиться со своими друзьями или выставить в Интернете.

 Не без труда я поднимаюсь по ступенькам и кричу:

− Кто здесь?

Когда никто не отвечает, мой пульс учащается, и я хватаю биту, которую мы всегда держим прямо за дверью диспетчерской.

− Зря вы залезли сюда, ребята, – говорю я, двигаясь от перил к корме, откуда хорошо просматривается задняя палуба. − Здесь есть куча вещей, в которых можно запутаться, если не знать, что делаешь.

− Леви?

Я застываю при звуке своего имени, а затем в ужасе отбрасываю биту.

− Прости! − Она приближается, ее лица практически не видно в темноте. − Я не хотела напугать тебя. Я забыла здесь свою сумку, а она нужна мне на смену.

− Черт возьми, Эмми, я чуть не пробил тебе голову. Ты могла бы позвонить.

Она качает головой.

− У меня нет твоего номера. Только Мэтта. Я думала, ты будешь с остальными.

Оглядевшись по сторонам, я не вижу ни камер, ни бригады, ни скрытых микрофонов.

− Я знаю, что они хотят, чтобы все мы были там, но ночь, проведенная дома, показалась мне заманчивее.

− В этом есть смысл. Она улыбается, и я вижу это в темноте.

 Я жду, что она уйдет, сойдет на причал и отправится в город вместе с остальными, но вместо этого она задерживается, протягивая руку к перилам рядом с ней.

 −Я могу спросить тебя кое о чем?

 Я киваю, понимая, что мы по−настоящему одни в первый раз.

− Конечно.

 − Что произошло в тот день? – спрашивает она, глядя на меня после того, как произносит это. − Ты сказал, что ... был влюблен в меня, а потом ...

Я останавливаюсь на мгновение, не зная, что сказать.

− Я насторожился, вот и все, – признаюсь я, наконец. − С тех пор, как началось шоу, неожиданно объявилось много людей. Как правило, мне наплевать на них, но когда появилась ты... Я качаю головой. − Я не знал, что думать.

 Она делает шаг ближе.

− Я могу это понять. Я чувствую, как ее рука дотронулась до моего предплечья и скользнула выше, и только теперь я понимаю, что не надел рубашку.

− Я понимаю, как трудно бывает доверять людям. − Ее взгляд сфокусирован на моем лице, когда она говорит: − Шоу здесь не причем. Они наводили справки в больнице, и когда я услышала, что это ты ... ну. Наверное, мне не понравилось идея с какой−нибудь сексуальной моделью−медсестрой из Ванкувера. − Она улыбается мне небольшой, виноватой улыбкой. − Мне нужно было взять перерыв на скорой помощи. И ты мне нравишься. Мне всегда нравилась твоя семья.

 Я киваю. В моей груди зарождается шторм. Это вызывает  во мне бунт; моя кровь вот−вот закипит.

− Ну, – говорю я, изо всех сил пытаясь дышать, пытаясь найти слова, − я ...

− Но я, правда, все понимаю, – говорит она, немного тише. − Почему ты так осторожен. Если я и раньше нравились тебе, ты, вероятно, думаешь, что они используют меня, чтобы заполучить от тебя должную реакцию.

 Я смеюсь.

− Я уверен, что они используют тебя, чтобы заполучить эту реакцию.

− Что ж, я хотела, чтобы ты знал, что я в этом не участвую, – говорит она. − В моем появлении не было никакого подтекста. Они искали медсестру, и я согласилась. Я все понимаю, но я не здесь не для того, чтобы играть с тобой.

Я киваю, не зная, что еще сказать. Она так близко ко мне, и это почти больно. Среди всех братьев  Робертс, у меня меньше всего опыта с женщинами, но честно говоря, я не слишком удивлен, когда она делает еще один шаг ближе, а затем еще один, и оказывается напротив меня.

 Ее руки ложатся мне на грудь – такие холодные от ночного воздуха, возможно, и от нервов тоже, – и затем она тянется, прижимаясь губами к пульсирующей вене на моем горле, и шепчет:

−Я бы хотела, чтобы ты сказал что−нибудь, когда нам было семнадцать.

 Голова идет кругом, и это не имеет никакого отношения к движению лодки.

− Что мы делаем? – спрашиваю я, но мои руки сами обнимают ее за талию, располагаясь на красивом изгибе между спиной и попкой, и я прижимаю ее к себе. Черт, это опьяняет. Сколько раз я представлял это? Она теплая и упругая, и я могу ощутить, каково это − притянуть ее к себе, когда рядом нет никого, как сейчас, и сделать все возможное, чтобы ей было хорошо.

− Я не знаю, – признается она, и ее голос дрожит. − Я просто хотела снова тебя увидеть. Но потом ты сказал о том, что я нравилась тебе и, находясь здесь всю неделю ... наблюдая за тем, как ты работаешь ...

 Я слежу за ее ртом, глотаю ее слова поцелуем, и он ощущается настолько же хорошо, как я себе и представлял. Она издает звуки, которые пронзают меня, словно искры, взрывающиеся на коже. Я хочу замедлиться, быть мягче и прочувствовать каждое прикосновение, но это непросто, когда она рядом, толкает меня к стене на камбуз, ее руки двигаются вверх и вниз вдоль моего тела.

 Ей нравится моя кожа – я знаю, потому что она говорит мне – и ее пальцы скользят по каждому дюйму моего тела, пока ее рот занят моим. Довольно скоро, ее необузданность позволяет мне перейти к более активным действиям, а не просто завороженно смотреть на нее, и я затаскиваю ее на палубу, расстегивая ее маленький свитер, чтобы прикоснуться своими губами к ней, попробовать пульс на ее шее. Я хочу трогать ее своими руками, прикоснуться к сладкому месту между ее ног, чтобы она задыхалась, кусала и умоляла меня.

 У меня встает – быстро − но у меня с собой ничего нет.

 Я отрываюсь от нее, издавая стоны, потому что она спустила мои штаны до колен и взяла в руку мой член, и было бы так легко сделать то, чего мы оба так хотим.

− Подожди, – говорю я, пытаясь абстрагироваться от того, насколько хорошо она ощущается на моих пальцах, и насколько лучше будет, когда ... − У тебя есть что−нибудь?

 Мы встречаемся взглядом в темноте, и я вижу, как до нее доходит смысл того, что я имею в виду.

− О. − Она сглатывает, ее дыхание прерывистое. − Я не. Я не думала, что ...

 Мы смотрим друг на друга, конечно, каждый из нас взвешивает сотни причин, по которым нам не следует делать этого, с единственной, насущной, по который все же следует. Я хочу ее. Но она не заслуживает сложностей, связанных с таким опрометчивым решением. И независимо от того, насколько хороша она на вкус или запах, и сколько времени мы потратили впустую, мы можем подождать еще один день.

Я поглаживаю ее, пока она не начинает дрожать, пока не начинает умолять, пока не откидывается назад с облегчением, а затем прижимаю ее к себе. Пока она восстанавливает дыхание, я рассказываю о чем−то, что приходит мне в голову – о лодке, рыбе, моей семье, а затем я прошу ее рассказать мне больше о том, как это – жить вдалеке от воды, о гребле. Слышать, как кто−то, кем ты увлечен, говорит, что любит то же, что и ты, но немного по−другому, это как слушать поэзию. Ее голос ровный и спокойный. Немного хриплый. И я чувствую себя на седьмом небе, когда она рядом со мной, прижимается ко мне.

 Звуки шагов раздаются откуда–то сверху, из тени, и, когда мы оба застываем и медленно садимся, мы понимаем, что нам не послышалось.

 Мое сердце стучит, а тело покрылось гусиной кожей.

− Там кто−то есть.

 Шаги затихают, и я слышу, как человек поднимается по лестнице. Я надеюсь на лучший сценарий − что один из моих братьев случайно наткнулся на нас, или кто−то из экипажа просто забыл свой свитер или кружку с кофе, – а не кто−то с камерой, заснявший это на пленку.

 Эмми поспешно одевается, но я не могу видеть выражение ее лица в темноте. Знала ли она?

− Здесь была камера? – говорю я, прикладывая палец к ее подбородку и наклоняя ее лицо к своему.

 Она смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

− Что? Понятия не имею.

 Я наклоняюсь в поисках одежды, пока не нахожу свою толстовку.

− Проклятье.

− Леви, я этого не делала.

Я хочу верить ей. Честное слово. Я не хочу, чтобы нас с Эмми превратили в мыльную оперу.

 Она поправляет свой свитер, и я не могу поверить, что всего пару мгновений назад она прижималась ко мне, практически обнаженная, рассказывая о воде. За исключением того, что ее губы опухли, волосы растрепаны, и она выглядит чертовски красивой.

− Тебе стоит уйти, – говорю я ей.

 Волны накатывают на причал, разбиваясь о корпус лодки, интересно, океан всегда такой громкий, как и сейчас, пока я жду, когда она что−нибудь ответит.

 − Да, – наконец, говорит она. – Пожалуй.

Глава 5

Я даже не стал ехать домой. Было гораздо проще убраться с лодки и спуститься вниз, чем просить кого−то помочь мне добраться до моего дома и дотащить меня до входной двери по грязной дороге.

 Вообще я не очень пессимистичный парень; во всяком случае, я – единственный, кто говорит Финну и Колтону трезво смотреть на вещи, когда их что−то печалит. Но я также признаю, что отсутствие у меня цинизма доставляет мне массу неприятностей.

 Возможно, Эмми ничего не знала, может быть, это и правда. Но, похоже, единственный безопасный способ двигаться дальше – это идти на поправку, работать на лодке, ловить рыбу и оставить любовные драмы своим братьям.

 Я уже проснулся к тому времени, когда они возвращаются на борт следующим утром, и я рассказываю им, что произошло.

 Финн тихо слушает, а затем отпускает проклятие, когда поднимает глаза и видит, как Мэтт и Джайлс идут к нам на палубу. Они носят одежду, которая, предположительно, должна выглядеть поношенной, но выглядит слишком хорошо и наверняка стоит запредельно. Джайлс поднимается по лестнице в паре замшевых кроссовок. Мэтт одет в белую льняную рубашку.

− Вы двое выглядите нелепо, – говорю я.

 Все поворачиваются ко мне. Подобное мог сказать Финн, или, что более вероятно.

– Колтон. В последнее время в меня кто−то вселился.

Мэтт ухмыляется, когда оказывается полностью на палубе.

− Кто–то встал не с той ноги.

− Мне не нравится игра под названием «Эмми», – говорю я ему прямо. − Слишком непонятная.

Он качает головой.

− Мы должны были поговорить с ней об этом, ты знаешь. Как вести себя перед камерой.

 − Хорошо, – говорю я, скептически. − Но вчера ночью вы перешли все границы.

 − Прошлой ночью? – в замешательстве спрашивает Мэтт.

 Джайлс встает на ноги.

− Она согласилась помочь тебе, но нам пришлось ее уговаривать, чтобы заставить появиться в кадре, – говорит Мэтт, хотя мой взгляд сосредоточен на Джайлсе. − И она не взяла денег, если это как−то поможет. Она сказала, что мы можем заплатить ее маме, если нам нужно куда−то деть деньги. Она вроде собирается строить новую веранду, – добавляет он, слегка пожимая плечами.

Я смотрю на него. Финн тоже застыл, наблюдая за Джайлсом.

−Ладно, – говорит Джайлс спокойно, даже, когда на него все глазеют. − Да, это я был вчера. Кто−то увидел, как Эмми вернулась на лодку, и я отправил вниз Дейва. Мы, правда получили неплохие кадры. Ему удалось снять тебя ... ну, после. Мы еще не решили, что будем делать с этим. С точки зрения производства, новые отношения – после свадьбы Финна и череды цыпочек Колтона – были бы кстати для диверсификации наших личных мотивов. Но с твоей точки зрения, чувак? Леви, – говорит он, улыбаясь. – Не облажайся в этот раз.

Я уверен, что они знают, где ее найти, и я недолго думаю и спрашиваю. Если Эмми вернулась в Викторию, это будет полный отстой. Но мне также нравится мысль, что, наблюдая за ней все эти годы, я узнал ее достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что она не уедет из города, не сказав  последнего слова.

 Получается, Мэтт дал мне подсказку с верандой: строительство уже началось, и здесь ее мама, она раздает указания неловким рабочим, несущим брусчатку для новой дорожки. Я вижу Эмми в окне верхнего этажа, и когда я зову ее, она смотрит на меня. Даже на расстоянии я могу понять, что она настроена чертовски решительно.

 Я видел, как она делала такое же выражение лица перед чем–то вроде математического теста или эстафеты на весеннем фестивале в нашей школе. Мое сердце ускоряет бег от волнения и нервов.

 Эмми выходит на улицу и направляется ко мне.

− Я занята, – говорит она. − Ты хочешь, чтобы я подыскала тебя новую медсестру?

 Я смеюсь.

− С ногой все в порядке. Я пришел поговорить.

− Приходи позже.

− Позже?

Она смотрит, пытаясь скрыть улыбку.

− Мама уйдет. Я буду здесь.

Я смотрю мимо нее на дом, стоящий лицом к воде, громадное серое каменное здание, в котором она выросла. Это правда, по прошествии многих лет он порядком обветшал от соляных брызг и ветра. Веранда практически обрушилась, окна нужно заменить, но фундамент крепкий. Этот дом простоит, пока Земля не сойдет со своей орбиты.

 − Когда ты возвращаешься обратно в Викторию? – спрашиваю я.

 − Пока не знаю.

 − Тебе не нравится там?

 −Мне там нравится, – говорит она, ее челюсть напряжена. − Но здесь мне нравится больше.

 − Здесь не так много пациентов, которым нужен уход, – говорю я.

 − Пациентов достаточно, но все они невероятно упрямы, – говорит она, – или ведут себя, как малые дети.

 Это заставляет меня рассмеяться, и я тянусь к ней, прижимая ее к себе.

− Я знаю, что это не ты подстроила все прошлой ночью.

− Ты знаешь это сейчас, – поправляет она.

− Я всегда признаю, если я  не прав, – говорю я ей, целуя ее шею. − Прости меня, Эмми.

 Она дрожит под моими губами, и я чувствую, как ее руки скользят по моим плечами.

− Правда?

− Правда.

Когда той же ночью она открывает мне дверь, я едва не роняю букет цветов, которые сжимал в кулаке. Эмми надела короткое платье и сапожки. Ее волосы распущены, струятся по плечам. Она смотрит на меня так, как будто знает меня, как  будто я был тем, к кому она так давно стремилась, кого ждала.

 Эмми принимает цветы, благодарит меня поцелуем в щеку. Вчера на лодке мы практически занимались сексом, но сегодня она – сама скромность, ведет меня на кухню, где пахнет кипящим томатным соусом, базиликом и чесночным хлебом из духовки.

− Как прошел твой день? – спрашивает она.

− Хорошо. Спокойно.

 Она мычит, кивая, и я смотрю, как она ставит цветы в вазу и  относит ее на подоконник.

 Эмми поворачивается, направляясь к холодильнику и проводя рукой по моему животу, когда проходит мимо меня. Это такая обыденная интимность, и мое сердце пускается вскачь.

− Хочешь пива? – спрашивает она.

 Я смотрю на кухонный островок и вижу, что у нее налит бокал вина.

− Конечно, спасибо.

 Крышка шипит, когда она открывает ее с помощью открывалки для бутылок, установленной на холодильнике, и ее пальцы скользят по мне, когда она передает мне бутылку.

 Мне жаль, что природа не наделила меня тактом, но вопрос не дает мне покоя, и я не могу больше держать его в себе:

− Мы сделаем это? – спрашиваю я ее.

Она смотрит на меня с легкой улыбкой.

− Сделаем что?

 Я не могу подобрать нужного слова.

− Будем встречаться? Прекратим тратить время впустую?

 Она качает головой, улыбаясь.

− Я не хочу встречаться.

 Мои брови сходятся над переносицей.

− Я не знал.

− Для меня, встречаться, – говорит она, – значит, что−то обыденное. Это значит, что мы просто видимся и с другими людьми в том числе.

 Я чувствую себя не в своей тарелке. Но Эмми, похоже, все равно. Я говорю ей:

− Я понятия не имею, что это значит, потому что никогда ни с кем не встречался, но ... пусть все идет своим чередом, Эм. Я бы хотел быть с тобой, если ты согласна.

 Она делает шаг назад, а затем еще один, заходя на кухонный островок.

− Тогда да, мы сделаем это, – говорит она.

− Иногда нас могут снимать камеры, – я напоминаю ей, следуя за ней на костылях и ступая между ее ног, когда она обвивает меня своими сапожками, притягивая меня ближе.

− Мы переживем это. Но никаких камер в моей спальне!

 Я инстинктивно облизываю губы.

− А я могу проникнуть в твою спальню?

 Она смотрит на мой рот, и ее руки опускаются мне на грудь, расстегивая мою рубашку, и она говорит.

− Я думаю, ты можешь проникать куда угодно.

 Я чувствую, как вспыхивает мое лицо, когда смысл ее слов доходит до меня.

− Эмми, ты собираешься поцеловать меня своим развратным ротиком, или как?

 Ее губы изгибаются в улыбке, прежде чем я накрываю их поцелуем. Она такая мягкая, такая сладкая; поцелуй ее напоминает мне вкус жимолости из детства, когда я высасывал из ягод сладкий нектар. Я вырываю из нее стоны, осознавая, что она в этом крошечном платье, с этой кружевной каймой, и вещи, вроде соуса для пасты, могут просто постоять на плите и немного подождать.

***КОНЕЦ***