Текст книги "Курдский князь"

Автор книги: Кристина Бельджойозо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

И как бы желая измерить всю глубину своего падения, она подняла глаза и увидела Мехмета, висящего на своей веревке, колеблемого ветром, кружащегося на воздухе как перышко. Весь ее гнев мгновенно исчез, и она осталась неподвижной, еще более испуганной, чем когда сама спускалась по этой веревке. Действительно, хотя и ужасно совершать такие подвиги, но несравненно ужаснее при них присутствовать, не участвуя в них. Мы гораздо отчетливее сознаем опасность, когда не сами ей подвергаемся, и несравненно легче делить ее с любимым человеком, чем видеть, как он подвергается ей один. Итак, Габиба видела, как Мехмет карабкался по узлам веревки, и хотя он ей казался не более мухи, она поняла, что он отцепляет веревку и укладывает ее назад в пещеру.

Впрочем, надобно сказать, что она ни минуты не сомневалась в его возврате, и она не ошибалась. Другие веревки, прицепленные Мехметом к скале, оставались на своих местах. По ним-то он спустился, в то же время отцепляя длинным шестом одну после другой, и бросал их вниз. После нескольких минут, показавшихся Габибе столетиями, Мехмет коснулся земли, и подбежать к ней.

Отдохнув немного, Мехмет опять взял на руки Габибу и объявил, что пора в путь. Напрасно она уверяла, что силы ее возвратились, и что ей полезно пройтись пешком. Ее просьбы еще раз не смогли ничего против нестерпимого восточного упрямства. Мехмет, несмотря на все ее представления, не дал ей ступить ни шагу, чтобы она не утомилась; не правда ли, непростительная грубость? Ночь была близко, когда они подходили к гостеприимному жилищу, к которому направили путь. На пригорке стояла деревушка: несколько хижин лепилось по южному его склону; в самой глубине оврага, отделявшего пригорок от более высоких холмов, находилось довольно просторное жилище. Оно состояло из двух строений. Самое обширное, гарем, заключало в себе спальни и собственно жилые комнаты. Другое строение, отделенное от первого маленьким садом, состояло из конюшни и двух комнат. Одна из них была приемная хозяина. В другой, выходящей на улицу, помещались слуги и гости низшего разряда.

VI

Оставив Габибу в некотором расстоянии от деревушки, Мехмет смело отправился по окраине оврага, и пользуясь возраставшей темнотой, незамеченный, достиг описанного нами строения, быстро прошел сени, и без доклада вступил в комнату, где хозяин дома предавался сладостному кейфу: это был старик лет восьмидесяти, еще бодрый и красивый. Его высокий стан был еще строен и прям, хотя плечи начинали сгибаться вперед. Его длинная борода была бела, как снег. Лета не исказили правильных очертаний его лица, даже пощадили на нем здоровый румянец. Его ясные, голубые глаза сохранили весь свой блеск. Носил он огромною белую чалму, какие любят носить турки старого закона, которые хранят еще почтенье ко всемилостивейшему снурку, к пытке и к янычарам; на старике был красный кафтан с предлинными полами.

Гассан-ага – таковы были имя и титул старика – имел вид самый величавый и самый патриархальный, хотя его дети, босоногие и оборванные, шалили по дорогам или пасли свиней и овец. В то время он жил с семнадцатой женой: что ж? это еще не очень большое число, если взять в расчет кратковременность женской красоты на Востоке, и приличия, ради которых Гассан[1]1
  Гассан сокращенно, вместо Гассан-ага.


[Закрыть], в своем положений и с своим состоянием, не мог держать менее трех жен в одно время. Чтобы объяснить такую удивительную воздержность, я принуждена прибавить, что у Гассана было множество невольниц, и в том числе прехорошенькие. Что касается до детей, то старый ага очень наивно признавался, что ему неизвестно наверное, сколько их счетом и где многие из них обретаются. Если кому-нибудь из отсутствующих сыновей случалось посетить почтенного родителя, то его принимали почти не лучше чужого, впрочем не требуя от него положительных доказательств его происхождения. Каждому кто выдавал себя за сына Гассан-аги, верили на слово, и действительно, что могло быть вероятнее? К тому же от этого родства получалось так мало выгод, что, конечно, никому и не приходило в голову солгать, чтобы их добиться. Гассан-ага имел привычку спрашивать у почтительного сынка, переночевавшего разок-другой под его кровом, куда он намерен идти? и таким решительным тоном, что до сих пор ни разу не был поставлен в печальную необходимость повторить этот вопрос.

Несмотря на разбросанность своего многочисленного семейства, Гассан не был лишен наслаждений семейной жизни; он расставался с детьми не прежде, как когда бросал их матерей, и поэтому всегда был окружен детьми своих присутствующих жен. В то время, о котором мы рассказываем, около дюжины этих более или менее невинных созданий утешали его своими ласками. Старший из них, юноша лет девятнадцати, коренастый, косой, смуглый и безобразный, представлял резкую противоположность с своим величественным и благообразным отцом, что не мешало всем друзьям и знакомым кричать об их удивительном сходстве между собою. За ним следовало одиннадцать существ всех возможных возрастов, начиная от пятнадцатилетнего и кончая шестимесячным, проживавших в доме родительском в ожидании неизбежного изгнания.

Гассан сидел на почетном месте, т. е. на краю дивана, по-видимому слушая разговоры некоторых соседей, расположившихся в другом конце комнаты, когда Мехмет быстро подошел к старику, наклонился к его уху и сказал шепотом: «Гассан, мне нужно переговорить с тобою наедине, и сейчас же».

Я не ручаюсь, чтобы старик тотчас узнал своего гостя, но он так привык к таинственным и притом очень выгодным сношениям с людьми, хранящими самое безусловное инкогнито, что ничуть не удивившись, удалил знаком руки всех бывших в комнате.

Когда все вышли, Мехмет пригласил Гассана запереть дверь, что тот немедленно и исполнил, как человек, привыкший к подобным свиданиям. Потом он внимательно вгляделся в Мехмета и сказал:

– Ваша светлость поступает неосторожно. Вы конечно знаете, что вас ищут по всем окрестностям, что недалеко отсюда стоит войско…

– Знаю, знаю, – перебил его Мехмет с нетерпением: – но необходимость на все заставит решиться, и часто смелые поступки не так опасны, как кажется. Я все-таки могу рассчитывать на твое содействие?..

– Разумеется. Что будет вам угодно потребовать от меня?

– Гостеприимства, – отвечал Мехмет, – для меня и для больной жены, которой нужна скорая помощь.

– Где она? – лаконически спросил старик.

– В двух шагах отсюда. Можно за ней сходить и привести ее в твой гарем?

Гассан призадумался.

– Ночь близка, – сказал он; – отправьтесь к ней и останьтесь там, пока совсем не стемнеет. Тогда вы придете к калитке, которая выходит в поле: я сам буду там и введу вас.

– У тебя нет чужих в доме, нет новых жен?

Это был вопрос затруднительный для старого Гассана. Он беспрестанно покупал новых невольниц, и забывал, с каких пор они принадлежат ему, и сколько их на лицо. Он помолчал с минуту, стараясь припомнить свои последние приобретения. Наконец решился уверить Мехмета, что ему бояться нечего, что он встретит в доме только знакомые лица.

– Хорошо, сказал Мехмет, – через час я приведу к тебе жену. Пусть кто-нибудь из твоих людей готовится съездить в город за лекарем. Прощай, и да хранит тебя Аллах!

Сказавши это, Мехмет открыл нечто вроде шкафа, что собственно было дверью потаенной коморки, куда наш патриарх прятал разные запрещенные товары, невольников, женщин, краденые вещи и т. д. Из этого чулана был ход через двор, в поле. Совершая свое отступление, Мехмет увидел человека, бродившего около стен дома, и как бы пытавшегося подслушать, что делается внутри. Мехмет имел превосходное зрение, необходимое человеку, ведущему жизнь, исполненную приключений, и всегда окруженному шпионами; он успел рассмотреть черты этого подозрительного лица, не показавши своих или, по крайней мере, так думая. Но он успокоился, узнав одного из сыновей хозяина дома, молодого человека, которого считал еще невинным ребенком, по той лишь причине, что лет семнадцать кряду считал его таковым.

Когда Мехмет удалился, старый Гассан остался погруженным в глубокое размышление, и долго бы так просидел, если бы новое лицо не явилось в потаенной двери, и осторожно заперев ее за собою, не стало перед стариком с явным намерением привлечь его внимание. Гассан вздрогнул, и поднял глаза на вошедшего.

– Это ты, Эрджеб! – сказал он: – Как ты вошел?

– Через эту дверь, батюшка, отвечал молодой человек: – через эту дверь, которую Мехмет-бей забыл запереть за собою.

– А! ты его видел! – сказал старик спокойно. – Мне следовало запереть за ним дверь. Он не мог сам запереть.

– Так ли, сяк ли, сухо отвечал молодой человек, – я видел, как вышел Мехмет-бей, дверь была отворена, вот я и вошел.

Он замолчал, ожидая, что отец на это что-нибудь скажет. Но старик молчал.

– Он ушел, – снова заговорил Эрджеб, – и надеюсь нескоро вернется.

Молчание продолжалось.

– Так что ли, батюшка?

– Ты рассуждаешь справедливо, – отвечал Гассан.

– Так он нескоро вернется? – настойчиво спросил Эрджеб.

– Вернется сейчас.

– Неужели? Да это безумие! Он нас запутает. Уговаривал ли ты его убираться?

– Я не успел с ним переговорить. Но он ведь сам знает, что его везде ищут, да у него жена больна, и не может продолжать путь.

– Так он ее привел сюда? – вскричал молодой человек, договаривая речь отца: – хочет поместить ее в твой гарем? Но неужели и он здесь останется с нею?

– Не знаю, а кажется, он намерен скрываться здесь.

– Здесь! в твоем гареме! И ты его пускаешь сюда! Берегись!

– Что ж делать? – сказал Гассан лениво: – Мехмет силен!

– Скажи слово, и он будет схвачен и повешен!

– Конечно так, но у него есть друзья. Ты знаешь, как наказали эту бедную черкешенку?

– Черкешенку-то? Да ведь это правительство так отделалось от нее, чтобы не награждать ее за услугу.

– А если вздумают так же поступить и со мною, – сказал старик, и его глаза засветились зловещим огнем: он как будто гордился своею способностью предугадывать все дурное. На сына смотрел он вопрошающим взглядом, и отвратительно улыбался, опуская нижнюю челюсть на самую грудь. Эти слова и физиономия старика несколько озадачили молодого человека, но он скоро оправился и отвечал с привычной самоуверенностью:

– Пустое! Так не поступают с лицами твоего звания. Это хорошо для той глупой невольницы, до которой ни кому дела нет. Чем в самом деле ее станешь награждать? Не сажать же ее в султанский гарем? Старуху, у которой уж было черт знает сколько детей! С ней рассчитались ножом; так и следовало ожидать. А ты – дело другое: ты не раб этого проклятого курда, и выдавая его, ты не сделаешь бесчестного поступка; напротив сделаешь доброе дело: ты покажешь свою преданность правительству. Тебя за это прилично наградят.

– Этот курд богат, – отвечал старик: – не приходится мне ссориться с ним и с его друзьями. С ними выгодно вести дела. Видишь этот ковер? Мне подарил его Мехмет за весточку, что из Эрзрума выехал тот курьер, помнишь, которого он обобрал? А это кольцо? Его же подарок, за то, что я его предупредил…

– Знаю, знаю, – перебил Эрджеб: – недаром же тебе было служить ему. Но ведь все это вздор перед тою наградою, которой ты можешь ожидать от правительства.

– Бог знает! – сказал старик: – правительство считает все своею собственности и смотрит на наши услуги как на исполнение священного долга. Если б я мог иметь друзей с обеих сторон, дела пошли бы недурно; но вступить в открытую вражду с курдами – боязно. Мы еще поговорим об этом, сынок, и я подумаю: тут нужно будет решиться скоро. Покуда, вели оседлать лошадь и распорядись, чтобы кто-нибудь из людей готовился скакать в город за лекарем. Он нужен Мехмету тотчас. А я пойду к нему навстречу; стало совсем темно, он скоро явится.

Говоря это, старик встал и направился к гарему. Внимательный сын поддержал бы его и помог ему пройти темным ходом, ведущим в эту часть дома; но Эрджебу было не до того. Не обращая внимания на старика, он побежал вперед, и дошел до гарема гораздо прежде Гассана. Он вошел с озабоченным и недовольным видом в общую комнату, где обыкновенно собирались женщины, окинул быстрым взглядом все находившееся там общество и спросил: «Где же Фатма[2]2
  Читатель не должен удивляться, встречая в вашем рассказе двух женщин одного имени: в Малой Азии употребительны всего пять женских имен: Фатма, Эмина, Айша, Габиба и Каджа.


[Закрыть]? Где моя жена»?

– Не знаю, – отвечала мать молодого человека, – я ее недавно видела в кухне. Может быть, она и теперь там. Взгляни-ка, – прибавила она, обращаясь к негритянке, которая тотчас вышла.

– А зачем ты оставляешь ее в кухне? – продолжал молодой деспот. – Разве там ее место? Раба что ли она вам досталась? Обрадовались, что она умеет хорошо варить варенье, да и заставляете ее работать через силу!

– Помилуй, друг мой, Фатма сама просилась в кухню за мной, да и осталась там по своей воле, – возразила матрона, как бы извиняясь.

– Да! Знаю я, что она охотница показываться всякой сволочи, которая там бродит около кухни. А вот я ее отучу приподымать покрывало, когда проходят мужчины. Уж я ее отучу…

Тут молодого человека остановило появление предмета его гнева и его любви. То была молодая девушка лет четырнадцати, высокая ростом, но худая и не развившаяся, с ярким румянцем на щеках, с черными веселыми глазами. Ее пунцовые, немножко вздутые губки обличали темперамент чувственный и нетерпеливый. Это была одна из тех женщин, которых судьба как бы нарочно посылает ревнивцам, чтобы до крайности раздражать их несчастную страсть, и ею же наказывать их.

– Кого ты хочешь учить? Кто эта счастливая женщина? – сказала шалунья, подслушавшая из-за двери угрозы своего супруга.

Эрджеб немного смутился, взял Фатму за руку и увел ее в другую комнату. Там он ей сказал, пристально посмотрев ей в глаза: – «Мехмет-бей сейчас будет сюда».

– Мехмет-бей? Кто это? Дядя твоей матери, или сын…

– Нет, нет, он мне не родня. Не притворяйся. Ты догадалась, что я говорю о курдском князе.

– А, курд Мехмет! Это тот красавец, который приходил…

Эрджеб заметил, что румяное лицо Фатмы оживилось. «С каких это пор, – крикнул он с запальчивостью, – с каких пор замужние женщины замечают красоту чужих мужей? Не смей видеть этого красавца, не смей попадаться ему на глаза!»

– Как тебе угодно, – отвечала Фатма с покорным видом.

– Ступай же в свою комнату, и помни, что если ты выйдешь из нее, твоя жизнь в опасности. Я тебя предупредил; если что-нибудь случится, так уже на меня не пеняй.

И не ожидая ответа, он толкнул ее в свою спальню, запер за нею дверь, и положил ключ в карман.

VII

Между тем Мехмет воротился к Габибе и рассказал ей об успехе своей просьбы. Когда совсем стемнело, он посадил ее к себе на спину и благополучно дошел до калитки. Гассан уже ожидал его там, и увидев курда, тотчас пошел к нему навстречу и сказал: «Гость – дорогой дар Аллаха! Войдите в мой дом, и пусть он будет вашим, пока вам не захочется его оставить».

Потом, как бы не замечая странной ноши своего гостя, он приветливо указал ему на дверь дома, сам пошел впереди его по лестнице и ввел его в комнату, где толпа женщин суетилась и щебетала, как стая воробьев, столпившаяся в морозное утро на одном кусте. «Не можешь ли ты отвести мне особую комнату? – спросил Мехмет у старика: – моей жене нужен покой».

Одна из женщин тотчас бросилась отворять Мехмету дверь боковой комнаты, куда он и вошел без дальнейших церемоний. Там он положил Габибу на диван, снял с нее покрывало, стараясь, чтоб ей было по возможности удобно. Но недолго давали ему распоряжаться: вскоре ворвалось в комнату все население гарема с подушками, одеялами, трубками, кофеем, вареньем и всеми возможными восточными угощениями. Пусть читатель не удивляется такой непринужденности турецких женщин в присутствии чужого мужчины. Этот мужчина не считался чужим, потому что был допущен в гарем, что у него тут была жена, следовательно считался родственником, братом, и его присутствие никого не стесняло. Даже старый Гассан не видел тут ничего предосудительного. Его только удивило, что его невестка Фатма не находилась между женщинами, исполнявшими долг гостеприимства. Он спросил о ней, но мать Эрджеба шепнула ему на ухо, что сын увел ее в сердцах, и старик не настаивал. Когда Мехмет убедился, что его возлюбленная ни в чем более не нуждается, он подумал, что не мешает ей дать отдохнуть, и попросил Гассана позвать слугу, которому велено было собираться в город. Оба отправились в переднюю и старик послал невольницу за слугою. Она вскоре воротилась вместе с Эрджебом.

– Баед в лихорадке, – сказал он отцу, к тому же он вечно перезабудет, что ему поручают; скажи мне, что тебе нужно. Я сам пойду в город.

Гассан, по-видимому, был тронут услужливостью сына, и предоставил Мехмету дать ему нужные поручения.

– Будете довольны моею точностью и быстротою, – сказал Эрджеб улыбаясь очень непривлекательно; – о верности не говорю: я сын моего отца.

– Да, да, – отвечал Мехмет, – об этом и говорить нечего. Так не забудь же: сахару, уксусу, чаю (это сухая трава, что привозят из Англии), а главное лекаря и хины.

Эрджеб выслушал эти поручения с принужденным видом и какою-то зловещею улыбкою, потом сделал отцу какой-то знак и уехал. Отец на этот знак отвечал удивленным и беспокойным взором, но тотчас оправился и принял обычный спокойный вид. Потом он принялся переговаривать наедине с гостем о разных предметах, которые касались общих интересов. Читатель вероятно уже догадался, что почтенный старец служил бею укрывателем и шпионом. Он, как мы уже видели, дал знать Мехмету о проезде курьера с казенными деньгами; у него складывалось все то, что отнималось у караванов, проходивших через эту часть Азии, и на его долю выпадала изрядная частица добычи. Как все люди, промышляющие в больших размерах и чужим добром, Мехмет был очень сговорчив в денежных делах, и никогда не скупился на вознаграждение за услуги. Поэтому разговор был самый дружелюбный, и старик ушел, очень довольный своим гостем.

Мехмет воротился к Габибе и нашел ее посреди толпы женщин, которые осыпали ее вопросами и любезностями. Хотя привыкшая к вечной болтовне гаремов, Габиба, вероятно по своей болезненной слабости, с трудом переносила этот шум, и ее муж, заметив это, поспешил спросить ужин. Это открыло новое русло бурному потоку. Тут уж было не до разговоров. Все женщины кинулись в разные стороны, и вскоре воротились со складным столиком и большим подносом, с салфетками и скатертью, с деревянными ложками и оловянною посудою. Потом пошло кушанье: тут была и битая говядина, и душеная рыба, и кислое молоко, и кипяченые сливки, и мед, и варенье, и печеные плоды, и пироги, и овощи в масле, и катушки из овсяной муки, завернутые в виноградные листы, и говядина жареная и после еще вареная в своем соке, и наконец целый козленок, зажаренный в земляной печи, а в заключение огромный пилав, то есть рис, потопленный в масле[3]3
  Упомянув о козленке, жареном в подземной печи, я должна присовокупить к этому некоторые пояснения. Когда турецкий повар или повариха хочет изжарить большую часть мяса, то вот как они поступают: выкапывается в земле яма, и разводится в ней сильный огонь; потом отверстие ямы закладывается так, чтобы теплота не могла из нее выходить. Через час, или через два, когда все топливо сгорит, отверстие открывается, и в яму, на длинной палке, служащей вместо вертела, вносится мясо, назначаемое для жаренья. Затем снова закладывается отверстие ямы. – Сначала я думала, что мясо, приготовленное таким образом, должно страшно отзываться дымом, и в самом деле дым там бывает так густ, что когда наконец совсем откроется эта первобытная печь, ничего не видать кроме черных и зловонных облаков. Несмотря на то, однако, мясо, приготовленное таким образом, необыкновенно вкусно и мягко. Козленок иногда гарнируется рисом. В сельских пиршествах я иногда видала до двенадцати таких ям, из которых в каждой было от двадцати до пятидесяти штук жаркого. Каждый отец семейства приносит свою скотину и платит несколько лар хозяину ям, который их и топит своими дровами. Но, так как дрова ничего не стоят, затрачиваемый антрепренером на это предприятие капитал не велик, и почти все, что ни получит он, составляет для него чистый барыш.


[Закрыть].

Мехмет с беспокойством смотрел на Габибу, каждую минуту ожидая возвращения лихорадки. Но, было ли то следствие сильного моциона, или действие найденной Мехметом травы, только в тот вечер припадка не было. Хотя еще очень слабая, Габиба чувствовала себя хорошо. Сознание выздоровления скоро в ней стало так сильно и ясно, что ей стало жаль верного убежища, которое они покинули.

Ночь, последовавшая за этим утомительным днем, уже приближалась к концу, когда Мехмета, уснувшего у входа в комнату Габибы, разбудил легкий шум. Дверь скрипнула, и перед ним явилась Фатма, жена Эрджеба, бледная и дрожащая. «Эрджеб тебя предает, – сказала она. – Беги, Мехмет, и поручи мне свою жену».

– Ради Бога беги, – почти в то же время вскрикнула Габиба, проснувшаяся в одно время с Мехметом: – беги, обожди опасность, я останусь здесь, и когда ты захочешь, я явлюсь к тебе.

– Фатма, поручаю ее тебе, – сказал бей после некоторого колебания, и остановился в нерешимости перед Габибою, но он очнулся при голосе обеих женщин, умолявших его удалиться, и кинулся в сад, а оттуда в поле. Но где искать убежища? Он знал много удобных уголков в окрестностях. Но они также были известны Гассану, а может быть и Эрджебу. Обдумывая куда бежать, бей взобрался на пригорок, на котором расположена деревушка. Тут он вдруг вспомнил о некоем Османе, бедняке, которого он когда-то вырвал из рук у своих людей, собиравшихся его зарезать. «Тебе, могучий князь, не может понадобиться такой ничтожный человек, как я, – сказал ему тогда несчастный; – но если есть на свете люди слабые, к которым ты благоволишь, то я молю Аллаха, чтобы мне довелось послужить им».

Припомнив эти слова и зная жилище Османа, Мехмет не колебался долее. Он отправился в деревушку, без труда отыскал хижину своего друга и, пользуясь темнотою, без препятствий дошел до его ворот. Его ожидания сбылись: Осман с радостью принял его, и Мехмет в его бедной лачуге мог отдохнуть покойнее, чем под кровом богатого Гассан-аги.

Вскоре после бегства бея, толпа верховых прискакала к дому Гассан-аги. «Где Мехмет?» – крикнул начальник взвода. Габиба бросилась к нему навстречу с ответом: «Его здесь нет!»

«Надо позвать Гассана», – важно сказал офицер, и один из солдат бросился его отыскивать. Гассан тотчас явился; и его лицо, обыкновенно неподвижное, выражало странное соединение страха, удивления и радости. – Что я слышу? – сказал он Габибе, – твой муж оставил нас, ни с кем не простившись. Это нехорошо. – Потом, обращаясь к офицеру, он сказал ему с подобострастием: «Мне очень жаль, что ваши ожидания не сбылись. Но поверьте, что я не знал…»

– Это рассудит каймакан. Это не мое дело. Мне остается только доставить тебя и твоего сынка в руки каймакану.

Гассан, дрожа всем телом, принялся бормотать извинения. Но Эрджеб, до тех пор стоявший поодаль, выступил вперед и сказал, обращаясь к офицеру: «Я готов идти с вами, и отец мой пожалуй пойдет, если вы непременно хотите, чтобы несчастный, полуживой старик оставил дом и семью и явился в суд; но прежде мне нужно переговорить с вами кое о чем по тому самому делу, для которого я вас призвал сюда. Может быть, найду средство вознаградить вас за потерянное время. Пойдем в приемную отца».

Невольно повинуясь самоуверенному и несколько повелительному голосу молодого человека, офицер кивнул головой в знак согласия, учтиво поклонился женщинам, и вышел в сопровождении солдата, старика и его сына. В приемной Эрджеб преважно уселся на диван. «Не думайте, эффенди, – сказал он, – чтобы Мехмет совсем ускользнул из наших рук. Он не мог уйти далеко, и я знаю много скрытых уголков, куда он мог запрятаться. Я бы предложил вам тотчас отправиться отыскивать его по окрестностям, если б я не был убежден, что мы можем овладеть им и без этого, здесь, на месте, не теряя пороху. Выслушайте меня внимательно. Этот курд до безумия влюблен в свою жену, и она здесь осталась полубольная. Будьте уверены, что он скоро захочет с нею повидаться. Останьтесь скрытно в этом доме денек другой, а мы распустим слух, что болезнь Габибы усилилась. Будь я не я, если эта хитрость нам не удастся».

Офицеру понравилось это предложение; он спрятался с своими солдатами в потаенный чулан около приемной, где они принялись курить и пить вволю. Старик вздохнул свободнее, а Эрджеб отправился в гарем, чтобы освободить Фатму из заключения и распустить слух об отъезде солдат. Эрджеб не ошибся в расчетах. На другой день Мехмет чуть свет оставил хижину Османа и прокрался к тому дому, где боялся найти Габибу в жестоких страданиях. Бей без препятствий дошел до стены сада, перебрался через нее и подошел к слабо освещенному окну Габибы. Там он слегка ударил в ладоши, чтобы привлечь внимание молодой женщины. Это ему удалось, и у окна тотчас явилась бледная головка. «Беги, – сказала Габиба шепотом: – в доме солдаты; они тебя стерегут. Я здорова, но…»

Больше она не успела сказать. Из кухни Гассана и из калитки сада выскочило человек двенадцать. Прежде чем Мехмет успел подумать о защите, они окружили его, повалили и связали по рукам и по ногам. Все было кончено, даром пропали все труды, вся ловкость и мужество Мехмета, все его самоотвержение. Он снова был в плену; он знал, что его снова пошлют в Константинополь, но на этот раз под более сильною стражею, под присмотром людей более осторожных и смышленых, которые во все время дороги будут тщательно наблюдать за ним. Нужно более мужества, чтобы без ропота покориться такой судьбе, чем для борьбы с нею. Но Мехмет был тверд во всех случаях жизни. Убедившись, что нельзя идти против судьбы, он спокойно предался воле Божией, без гнева и без слабости.

Габиба ни минуты не колебалась. Ее место было подле несчастного. Напрасно Мехмет умолял ее остаться у Гассана, хотя бы только до совершенного выздоровления, и догнать его после, в Константинополе. Она знала, что в столице его жизнь будет в непрерывной опасности, и настояла на своем. На другой день поезд двинулся.

Прикрытие было сильное, были приняты все возможные предосторожности, и при соблюдении всех почестей, подобающих сану пленного, надзор не ослабевал ни на миг. Мехмет и не делал напрасных попыток, и через десять дней он прибыл с Габибой в столицу Оттоманской империи.