Текст книги "Хайд"

Автор книги: Крейг Расселл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 24

Элспет Локвуд очнулась во тьме и в страхе. Чувства пространства и времени полностью отсутствовали, так же как и любые самоощущения. Дезориентация усугублялась тем, что переход от сна к бодрствованию произошел в непроницаемом мраке. Приняв сидячее положение, девушка протянула дрожащие руки в темноту. Под ней был кусок грубой ткани – подстеленная мешковина, на которой она спала, – а дальше подушечки пальцев нащупали пол из неровных, покрытых, вероятно, грязью плит. Стена сбоку от нее оказалась каменной – холодной, гладкой и скользкой от влажности. Воздух был застоявшимся, неприятно тяжелым, густым и пах мокрой почвой.

При мысли о том, что она находится под землей, Элспет охватила паника. Ее бросили в подвал. Или в туннель.

А может, в могилу.

Других мыслей не было, равно и воспоминаний. Она не помнила, как очутилась в тенетах тьмы, понятия не имела, что ее ждет, и не представляла, как отсюда вырваться. Не было ничего, кроме застывшего времени, мрака и ужаса.

Элспет вглядывалась в этот мрак изо всех сил, но он отказывался рассеиваться. Пространство вокруг могло быть размером с крипту или с целый собор. Что, если она здесь одна, покинутая, оставлена умирать от голода и жажды в чернильно-черной пустоте? Или не одна? Или в окружении голодных тварей, жаждущих крови и плоти?

Потом возникло еще одно леденящее душу подозрение, усилившее панику: что, если она уже умерла и погребена навечно в склепе, наполненном ее последними мыслями и страхами? «Или же, – подумала Элспет, похолодев, – это ад?»

Она велела себе не двигаться. Сейчас надо было сосредоточиться, собраться с мыслями и постараться вспомнить, как она могла здесь оказаться. Ее опоили зельем, нет сомнений, потому она и проснулась в беспамятстве, не ведая, как сюда попала. Но когда Элспет попыталась припомнить события, тому предшествовавшие, обнаружилось, что в ее памяти нет четкой границы между светом и тьмой – воспоминания не то чтобы полностью отсутствовали, они развалились на куски, которые отказывались собираться в единую картину.

Она вспомнила, как шла в универмаг Локвудов, вспомнила видение, остановившее ее на улице, и то, как морок рассеялся, тоже вспомнила. У нее тогда появилась новая цель, она сменила направление пути – а дальше в памяти все окутывала тьма. Она кого-то встретила. Мужчину… Это воспоминание было четким и ясным, хотя его лицо оставалось размытым. Но Элспет знала, что он ее чем-то напугал. Напугал до ужаса, до судорог. Она покорилась его воле, и он повел ее за собой. Куда и откуда, однако, вспомнить не удавалось.

Тем не менее она почему-то точно знала, что именно этот мужчина и привел ее сюда. И что оставил он ее здесь не просто так – у него был какой-то умысел. Элспет заставила себя думать, рассуждать логически. Если ее сюда привели и оставили, значит, здесь должен быть вход.

А стало быть, и выход.

Элспет не знала, что таится в этом замкнутом пространстве тьмы. Сделав пару шагов, она может налететь на какое-нибудь препятствие, получить травму или очутиться на краю пропасти, сорваться и погибнуть. Твердь, которую она нащупала вокруг себя, могла быть всего лишь небольшим выступом на стене бездонного колодца.

Она слышала, что в Эдинбурге – под Эдинбургом – есть тайные места. Поговаривали, вся земля под городом изрыта туннелями и катакомбами; секретные ходы и пещеры, дескать, протянулись незримыми пальцами от Гилмертонской бухты и зарылись глубоко в недра. Во время эпидемии чумы целые переулки, тупики и даже улицы здесь замуровывали, обрекая зараженных на вечную тьму, а потом строили поверх новые кварталы. Эдинбургские легенды гласили, что в подземельях города скрываются банды головорезов, расхитители гробниц и насильники.

Возможно, именно в подземелье она сейчас и находится, пришла к выводу Элспет. Возможно, она глубоко внизу, в подземной тени того города, который ей знаком лишь при дневном свете.

Она решила, что надо ползти на четвереньках, касаясь левым плечом стены и ощупывая руками невидимый пол перед собой. Таким образом, если следовать вдоль стены, она сумеет определить границы места своего заточения.

Таким образом она сможет найти дверь.

Глава 25

Гостиная в «Круннахе» оказалась огромным помещением с окнами почти от пола до потолка вдоль одной из стен. Оттуда открывался вид на неглубокую впадину, на черный камень в ее центре и на общинный холм за ним. Хайд отметил для себя, что, когда Баллор отпустил слугу, тот не покинул комнату, а удалился в угол и теперь тихонько стоял там, заложив руки за спину.

– Отсюда я издалека вижу прибывающих гостей, – сказал Баллор, кивнув на высокие окна. – Заметил, что вы останавливались у Древа Стенаний.

– Было дело, – кивнул Хайд. – Так, значит, я не ошибся, тот тис – и правда Древо Скорбей, то есть висельное дерево?

– Оно самое. В этих краях его называют Древо Стенаний, и оно невероятно древнее. Говорят, старше знаменитого трехтысячелетнего Фортинголлского тиса в Пертшире. А Феардорх, Темный Человек – вон тот камень, его тоже отсюда видно, – и того древнее, возможно, вдвое старше. Этот дом, камень и Древо Стенаний расположены на идеально прямой линии. Сизигия[43]43
  Сизигия – в буквальном переводе с древнегреческого «вместе запряженные»; в астрономии этот термин означает выравнивание трех или более небесных тел на одной прямой, в частности моменты полнолуния и новолуния, когда в линию выстраиваются Солнце, Земля и Луна.


[Закрыть] можно сказать.

– Потому-то вы и выбрали это место? – осведомился Хайд. – Оно вписывается в сизигию ваших верований?

– Я слышу насмешку в вашем тоне, капитан Хайд, но отвечу. Да, этот дом и все это место полностью соответствуют моим целям. – Баллор снисходительно улыбнулся. – Впрочем, полагаю, вас привел сюда не только интерес к моему дому и привычкам. Так чем же я все-таки могу вам помочь, капитан Хайд?

– Вы знакомы с Элспет Локвуд, наследницей универсального магазина Локвудов?

– Почему вы спрашиваете?

– Вы знакомы с Элспет Локвуд? – жестко повторил Хайд.

– Да, я знаком с Элспет.

– Мисс Локвуд сейчас здесь?

– Что? – Выражение лица Баллора свидетельствовало о том, что он находит подобное предположение смехотворным. – С какой стати Элспет быть здесь?

– Она здесь, мистер Баллор? – продублировал Поллок вопрос начальника.

– Нет. – Баллор рассмеялся – смущенно и озадаченно. – Ее здесь нет.

– Надеюсь, вы не станете возражать, если мы осмотрим дом, чтобы в этом убедиться? – проговорил Хайд.

Баллор, судя по виду, хотел запротестовать, но передумал. Вместо этого он вздохнул и обернулся к слуге, тихонько стоявшему в углу:

– Горка, будь добр, проведи офицеров по особняку, – затем снова взглянул на Хайда: – Я подожду вас в гостиной.

– Вы пойдете с нами, мистер Баллор, – сказал Хайд. – У нас могут возникнуть вопросы, а ваш слуга не способен будет ответить.

Тень гнева мелькнула на лице хозяина «Круннаха», единственный глаз свирепо сузился, но это продолжалось долю мгновения. Баллор поднялся с кресла:

– Что ж, хорошо, капитан Хайд. Я в вашем распоряжении. Начнем?

Они переходили из комнаты в комнату, все больше убеждаясь в былом величии «Круннаха». Хайда и Поллока провели еще через четыре гостиные на первом этаже, и все они были такого же размера, как первая. Но две из них пребывали в полнейшем запустении – штукатурка хлопьями свисала со стен и потолочных балок, как лоскуты кожи с разлагающейся плоти. Хайд догадался, что Баллор перевез сюда мебель из небольшого жилища и решил роскошно обставить несколько помещений, а остальные запереть и оставить в небрежении. Это, как подозревал капитан, позволяло хозяину вводить в заблуждение гостей, внушая им мысль о том, что его состояние куда солиднее, чем на самом деле.

Кухонные помещения тоже были немалыми, но опять же использовалась только часть из них, и это привело Хайда к выводу, что у Баллора всего один слуга. Кладовая, однако, ломилась от запасов; Хайд уловил запахи чеснока, каких-то экзотических трав и пряностей.

На трех этажах он насчитал в общей сложности десять спален, и только четыре из них были меблированы. На каждом этаже в угловой башне имелась ванная комната, она же уборная; все, кроме одной, обветшали, фарфоровые элементы и плитка на стенах потрескались и покрылись пятнами. Зато четыре обставленные спальни отличались пышностью, не сказать вычурностью, убранства, а картины на стенах были в том же стиле по сюжетам и исполнению – мрачно-эротическом и зловещем.

И нигде не наблюдалось признаков пребывания Элспет в настоящем или в прошлом.

– Все мои секреты выставлены на ваше обозрение, капитан Хайд, – сказал Баллор, когда они остановились в холле на третьем этаже. – Но, как вы можете убедиться, ничто не указывает на то, что я похитил Элспет Локвуд и прячу ее здесь от внешнего мира.

Хайд взглянул на последний лестничный пролет, который вел выше. Освещения там, видимо, не было – верхние ступеньки тонули в темноте, которую не мог рассеять серый дневной свет из окон холла.

– Что наверху? – спросил капитан.

– Чердак с помещениями для слуг. Саласар занимает там пару комнат, и все.

– Тогда давайте их осмотрим.

Баллор, пожав плечами, кивнул каготу, и тот пошел первым, показывая дорогу. Холл на последнем этаже был обшит голыми досками, которые покрылись слоем пыли и глубоко въевшейся грязи за долгий период запустения. Сводчатый потолок и стены на всем этаже оказались из таких же голых досок. Это действительно был, как и сказал Баллор, чердачный этаж с многочисленными каморками. Саласар занимал одну такую комнатку в башне с конической крышей, и Хайд отметил, что здесь, на чердаке, это было единственное чисто прибранное помещение. Порядок в жилище кагота царил поистине идеальный, небольшое количество вещей и предметы одежды были аккуратно разложены.

– А здесь что? – спросил Поллок, когда они дошли по коридору до другой башни и очутились перед закрытой дверью. Молодой человек взялся за дверную ручку, но Саласар внезапно шагнул вперед.

– Горка… – остановил Баллор слугу.

Поллок открыл дверь, и они с Хайдом переступили порог. Здесь, как и в остальных помещениях дома, тоже не было никаких следов пропавшей богатой наследницы. Но то, что они там увидели, обоих поразило. В отличие от круглой в периметре каморки Саласара, куда они недавно заглянули в башне с конической крышей, это была прямоугольная мансарда на одной из трех других башен. Некогда строители заменили тут южную стену и часть крыши гигантским окном, состоящим из множества стекол. Через это окно в помещение потоком лился свет, и пол был геометрически расчерчен тенями от металлической оконной решетки-рамы.

Холсты разных размеров стояли на полу, прислоненные к стенам; на длинном армейском столе на козлах выстроился целый арсенал художественных принадлежностей: кисти, краски, палитры, пузырьки с олифой и лаками. Все было расставлено с той же педантичностью, как и в жилой комнате Саласара.

У стены справа от полицейских, освещенной огромным окном слева, на полу, опираясь на стену верхним краем, высилась картина на подрамнике, слишком большая, чтобы ее можно было пристроить на мольберте. Она была выполнена в той же художественной манере, что и остальные полотна в доме, но намного превосходила их в размерах. Молодая, полная сил женщина, похожая на воинственную амазонку, шагала по земле. Она была обнажена, если не считать узорчатого кушака на бедрах и кожаного мешка, перекинутого через плечо. Больше всего в композиции поражало несоответствие пропорций – идущая женщина была титанических размеров в сравнении с ландшафтом. Целый лес топорщился газонной травкой под ее босыми ступнями; полноводные озера казались лужами; перья облаков обвивались вокруг ее шеи и плеч, словно газовый шарф. Из кожаного мешка в такт широкой поступи амазонки падали исполинские камни. Картина была почти закончена – почти, потому что черты лица женщины еще не оформились, как будто художнику предстояло определиться с ее обликом.

– Это Горкина мастерская, – пояснил Баллор, – что объясняет, надеюсь, его нежелание нас сюда впускать. А эта великолепная картина не копия – я заказал ему оригинальную работу, и он ее почти завершил.

– В чем смысл сюжета? – спросил Хайд.

– Картина называется Cruthachadh na h-Alba – «Сотворение Шотландии». Женская фигура – это Калех, Царица Зимы и создательница Шотландии. Камни, которые, как вы видите, падают из ее мешка, превратились в скалы и утесы нашего высокогорья.

– Насколько мне помнится, в легендах Калех – безобразная старуха-колдунья. А на картине – девушка.

– Это она, – сказал Баллор. – Калех не девушка и не старуха, она и то и другое. Ее образ воплощает в себе двойственность человеческой природы. В обличье Царицы Зимы она старая, согбенная, изможденная женщина. Но в день зимнего солнцестояния Калех пьет из источника молодости и совершает в нем омовение, после чего с каждым днем становится моложе. На картине вы видите ее в расцвете сил, полной жизни, готовой придать форму народу Шотландии.

Осмотр дома был закончен, и они спустились в главный холл на первом этаже. Хайд подошел к армуару.

– Весьма примечательный шкаф. Вы привезли его из Эдинбурга?

– Вообще-то нет, – отозвался Баллор. – Когда я сюда переехал, он уже стоял здесь, в холле, правда, был в ужасном состоянии. Горка его отреставрировал, фактически вернув изначальный вид.

– Можно заглянуть внутрь?

– Вы думаете, я прячу Элспет в шкафу? Полно вам, капитан Хайд…

– Сделайте мне одолжение, мистер Баллор, позвольте посмотреть.

Хозяин «Круннаха» вздохнул и открыл двойные дверцы армуара, выставив на обозрение высокий ряд ящиков и перекладину для вешалок, на которой висели четырнадцать мантий: тринадцать из алого атласа, последняя – из черного шелка.

– Похоже на церемониальное облачение, – проговорил Хайд, пощупав материал одной из мантий двумя пальцами. – Полагаю, вы используете их в каких-то ритуалах?

– Капитан Хайд, по-моему, я уже и так оказал вам посильное содействие. Вас заботит безопасность Элспет, это очевидно, потому я позволил вам осмотреть дом и сделал все, чтобы помочь. Однако теперь вы окончательно убедились, что мисс Локвуд здесь нет, а я в последний раз видел ее неделю назад. Боюсь, ваши расспросы становятся все навязчивее и более не имеют отношения к делу, которое вас сюда привело.

– Боюсь, не вам решать, что имеет отношение к делу, а что – нет, мистер Баллор. Кто принимает участие в ваших ритуалах?

– Я не вправе разглашать эти сведения. Наше общество основано на принципе строжайшей конфиденциальности, но могу вас заверить, что среди его членов есть весьма влиятельные фигуры.

– Элспет Локвуд была одной из них? Она тоже принимала участие в ритуалах, которые вы тут проводите?

– Как вам уже было сказано, капитан Хайд, я не вправе…

– Позвольте мне внести ясность, – перебил полицейский, шагнув к Баллору. – Речь идет об очень серьезном деле, касающемся жизни беззащитной молодой женщины. Время имеет первостепенное значение, если мы хотим найти ее целой и невредимой, при условии, что она действительно все еще цела и невредима в данный момент. Если же это не так, дело становится еще серьезнее. Так что в случае вашего отказа отвечать на мои вопросы честно и подробно, без ссылок на то, что вы, мол, «не вправе», мне придется лишить вас некоторых прав в буквальном смысле, и мы продолжим этот разговор, находясь по разные стороны решетки в камере полицейского участка. Теперь я достаточно ясно обрисовал ситуацию, мистер Баллор?

Даже если на Баллора произвела впечатление угроза, прозвучавшая в словах Хайда, он не подал и виду – лишь медленно кивнул, и надменная улыбка заиграла на красивом лице.

– Элспет присутствовала на некоторых организованных мною собраниях, – сказал он. – Не часто, но ей все же доводилось принимать участие в наших обрядах поклонения.

– Поклонения кому?

– Царям и царицам иномирья. Мы совершаем те же ритуалы, что когда-то проводили кельты и друиды, носители истинной веры этих островов, процветавшей здесь до вторжения римлян и англов.

– В чем заключаются эти ритуалы?

– С помощью молитв, медитаций и магических заклинаний мы стремимся истончить покров, отделяющий наш мир от иного. В нынешнее время года, как вам, возможно, известно, покров этот и без того тонок, а тоньше всего он становится в канун Самайна, или Дня Всех Святых, когда боги и волшебные создания иномирья вместе с душами умерших получают возможность пообщаться с нами.

– Забавно. – Хайд издал пренебрежительный смешок. – Вы действительно верите в эту чепуху или для вас это всего лишь способ заработать на богатеньких и доверчивых?

– Верю пылко и беззаветно. И мне это кажется несоизмеримо менее забавным, чем вера в то, что некий еврей-назарянин умел превращать малое количество рыбы и мяса в большое, а заодно разгуливать по воде. Кроме того, ваша вера сулит вам не одно, а целых три иномирья: рай, чистилище и ад, и судя по описанию, они вовсе не так правдоподобны, как мир сверхъестественного, доступный нам в ощущениях и существующий параллельно с нашим.

– Значит, вы верите в пикси, эльфов, во всякое такое прочее? – спросил Поллок.

Баллор повернулся к молодому полицейскому:

– Я верю, что у нашей реальности есть другие измерения. Я верю, что есть вещи, которые существуют, независимо от того, видим мы их или нет. – Он кивнул в сторону входной двери. – Я убежден, что эти измерения сходятся возле Темного Человека и что покров между мирами именно там тоньше всего.

– Что ж, а я верю, – сказал Поллок, – что если что-то нельзя увидеть, услышать, пощупать или унюхать, так оно и не существует.

– Стало быть, вы отрицаете существование атомов? Не верите в реальность микробов, которые вызывают болезни? – Баллор покачал головой. – Порой я прихожу к Темному Человеку по ночам, когда небо ясное и на нем сияют звезды. Если бы мы вышли к нему сейчас и посмотрели вверх, мы бы не увидели звезд, даже если бы в небе не было ни единого облака. В течение дня небосвод принадлежит солнцу, но это не означает, что звезд больше нет. Это означает всего лишь, что мы их не различаем, потому что нам застит взор источник света посильнее. Мир сверхъестественного точно так же скрыт от нас, потому что мы ослеплены сверканием нашего физического мира, оглушены его разноголосицей. Правда в том, что этот мир поделен между светом и тьмой, но порой во тьме свет горит ярче.

– Вы знаете, где находится Элспет Локвуд? – нетерпеливо спросил Хайд, которому надоели разглагольствования Баллора.

– Нет, капитан Хайд, я понятия не имею, куда Элспет Локвуд направила свои стопы. Зато мне известно, что она женщина куда более сложная, чем ее отец может себе представить. Сложная и чертовски самостоятельная. У Элспет есть две ипостаси, как и у всех в нашем мире. Если она исчезла из виду, как звезда при свете дня, это вовсе не означает, что она перестала существовать. Смею заверить, вы ищете ее не в том месте.

Когда брум катил обратно по подъездной дороге в низине и огибал холм с Древом Стенаний, Хайд повернулся к своему спутнику:

– Ну-с, что думаете, констебль Поллок?

– О Баллоре? Готов побиться об заклад, он знает о местонахождении Элспет Локвуд гораздо больше, чем сказал. И, по-моему, в его отношениях со слугой есть нечто странное. А что там у них творится во время ритуалов – и вовсе тайна, покрытая мраком.

– Согласен с вами. Надо хорошенько обдумать, как нам прищучить Баллора. Я бы с превеликим удовольствием приставил к нему слежку, но, как он сам дал нам понять, из дома всех гостей видно с большого расстояния, и вокруг нет никаких естественных укрытий, за которыми можно затаиться. К тому же усадьба стоит в дичайшей глухомани.

– Так что же тогда мы будем делать?

– Вот это и надо обдумать, констебль. Но я отдал бы все на свете за один час в этом доме без свидетелей. А пока нам, пожалуй, стоит потолковать с тем частным сыщиком, Фаркарсоном. – Хайд постучал в переднее окно кареты и передал Маккинли бумажку с адресом, полученным от Джеймса Локвуда.

Часть третья
Черный пес из преисподней

Глава 26

В комнате были два Сэмюэла Портеуса, и они молча смотрели друг на друга: человек во плоти и человек в зеркале.

Доктор, стоя в своей спальне перед высоким зеркалом в позолоченной раме, изучал собственное отражение. Шторы на окнах были задернуты, а искусственное освещение любезно оказывало ему услугу – затушевывало борозды, которые уже начинал наносить резец времени, утюжило складки. Юношеская привлекательность еще не исчезла из его облика, но годы брали свое, вели неумолимое наступление на поле битвы, в которое превратилась кожа. Роскошная золотисто-каштановая шевелюра тоже, казалось, теряла блеск, сдавала позиции серебру, уже заявившему на висках о своем приближающемся господстве.

«Магия зеркал, – думал Портеус, – заключается в том, что они способны улавливать сиюминутную истину». Ему тоже хотелось обладать этим даром, чтобы, отвернувшись от зеркала, унести пойманную минуту с собой. Хотелось, чтобы старело его отражение, а не он сам, чтобы отражение копило болезни, раны, грехи, замыкало их у себя в зеркальной раме, а он оставался таким же, как прежде. Это была самая антинаучная из его фантазий. Портеус, будучи врачом, знал, что нет такой микстуры, такой пилюли, такой мази, которые могли бы защитить его от самой губительной, смертоносной болезни – возраста.

И еще Портеус, будучи врачом, знал, что время несет для него и другую неотвратимую угрозу. В клетках организма, в его крови дремала тайна, чье пробуждение было неизбежным и подгоняло его, торопило достичь поставленных целей и завоевать славу как можно скорее, пока не стало поздно.

Внизу, в холле, часы отбили полночь, словно безжалостное время снова расхохоталось над его страхами.

У Портеуса была и вторая тема для размышлений, удерживавшая его перед зеркалом, заставлявшая продолжать разглядывать самого себя, отраженного, – он смотрел на свое другое «я», на свою противоположность, на Портеуса, у которого поменялись местами левая и правая половины, на символ того, что у всего на свете есть оборотная сторона.

Почти у всего.

И снова ему захотелось, чтобы этот другой Сэмюэл Портеус, его тайная жизнь, изнанка его природы, остались навсегда в плену посеребренного стекла.

Но отражения не умеют хранить секреты. Оборотная сторона Портеуса, его вторая натура, ждала любой возможности прорваться в реальный мир. Достаточно совершить одну-единственную ошибку, допустить малейшую неосторожность, и его секреты перестанут быть секретами для всех вокруг.

Он достал из жилетного кармана ключ с кожаным брелоком, провел большим пальцем по вытесненным на коже буквам: Duo in unum occultatum[44]44
  Двое сокрыты в одном (лат.).


[Закрыть], затем вздохнул, вернул брелок в карман, закончил одеваться – накинул смокинг, сунул ноги в расшитые шелковыми узорами домашние туфли – и спустился в рабочий кабинет. Он отпустил прислугу на весь вечер, а миссис Уилсон, его домработница, имела четкие указания никогда не входить к нему без предупреждения.

Во флигеле, где и располагался рабочий кабинет, царил кавардак, нехарактерный для Портеуса, чья любовь к чистоте и порядку порой доходила до одержимости. Но сегодня вечером и мысли доктора пребывали в необычной ажитации – он отчаянно пытался найти решение некой проблемы в своих исследовательских записях.

В результате исписанными листами теперь был завален весь его стол, а книги и папки громоздились горой на кресле в углу. «Принципы медицинской психологии» Эрнста фон Фейхтерслебена были погребены под стопкой номеров медицинского журнала «Мозг», который издавался под редакцией Джеймса Кричтон-Брауна. Последний некогда был сокурсником Портеуса по Эдинбургскому университету, а потом снискал такую громкую славу в мире науки, что затмил своего даровитого однокашника.

Это дело Портеус обещал себе исправить. А исправить его можно было лишь в том случае, если он все-таки найдет решение проблемы.

Дневник наблюдений за двумя тайными пациентами, который Портеус обычно держал в сейфе, сейчас лежал на заваленном бумагами столе, раскрытый на недописанной чуть раньше этим вечером странице. С усталым смирением психиатр взял пустой бокал и графин с бренди, пристроил их на свободном пятачке, оставшемся на столе, затем уселся и принялся в очередной раз перечитывать записи.

В этом дневнике закладывались основы величайшего открытия и заслуженной научной репутации. Однако открытие это все еще оставалось незавершенным, и пока что Портеус не мог предъявить его на суд коллег. Пока что.

Многое в этом исследовании не давало ему покоя. Слишком уж большое количество вопросов еще не получило ответов, и не все эти вопросы он задавал сам. Эдварду Хайду вдруг потребовались точный диагноз и объяснение его симптомов. Портеус давно и чересчур часто отделывался от него общими фразами. Близился момент, когда придется сказать пациенту в лицо весьма неприятную правду.

А пока ответов требовали более насущные вопросы. И Портеус постоянно чувствовал, что время поджимает – другие ученые работали в том же направлении, исследуя те же аспекты человеческой психологии, и кто-нибудь из них мог не сегодня завтра достичь цели, к которой он стремился, и опубликовать результаты раньше него. Один психиатр уже дал определение ментальному расстройству, которое занимало Портеуса.

Он со вздохом взял вырезанную из журнала статью о французском казусе, изученном Пьером Жане, восходящей звездой на небосклоне новаторской психологии. Французским языком Портеус владел не блестяще, но, приложив некоторые усилия и не вылезая из словаря, он в конце концов сумел перевести большую часть текста. Доктор Жане рассказывал о своих исследованиях и методах лечения нескольких случаев истерии у женщин; первооткрывателем в этой области психиатрии был его учитель, профессор Жан-Мартен Шарко. Сам Жане сосредоточил внимание на редких пациентках, у которых во время истерических судорожных припадков происходило нечто похожее на кардинальное изменение личности.

Однако более удивительным и интригующим оказался случай истерии у пациента мужского пола. Пьер Жане сообщал о том, что этот пациент несколько лет провел в инвалидном кресле – некое событие в юности стало причиной сильнейшего психического и физического потрясения, вызвавшего у него паралич. Пациент этот отличался кротким и приветливым нравом, был покладист, незлобив и со всеми любезен. Врачи и медсестры в санатории, где он лечился, его обожали.

Однако периодически у этого человека случались приступы полной дезориентации, начинавшиеся с дежавю и заканчивавшиеся страшными головными болями. Головные боли были предвестниками полного изменения сознания – менялись не только настроение и поведение пациента, но все до единого индивидуальные качества и аспекты личности. Пациент вскакивал с кресла-каталки – его ноги снова обретали силу! – и пытался покинуть санаторий. Когда ему в этом препятствовали, он становился агрессивным, что совершенно противоречило его характеру, и обрушивался с проклятиями и базарной бранью на тех, кто о нем заботился. Во время таких эпизодов он ничего не помнил ни о своей истинной личности, ни о постигшем его в юности параличе. И самое загадочное – у него были совсем другие воспоминания о совсем другом детстве, неизвестном его нормальному «я».

Мало-помалу припадок утихал, пациент возвращался в инвалидное кресло и, почувствовав внезапное опустошение, засыпал, а когда просыпался, вновь обретал привычные окружающим кротость и незлобивость. При этом он ничего не помнил о том, что происходило во время приступа, и даже представить не мог, что некоторое время самостоятельно держался на ногах. Как полагал доктор Жане, он наверняка расстроился бы донельзя, узнав, что с ним творилось.

В своей статье Пьер Жане утверждал, что эмоциональное и физическое потрясение – травма, как стали называть подобное событие, – то самое, которое в юности вызвало у этого человека паралич, стало причиной раскола личности. Он выдвигал предположение, что в результате две разные, независимые друг от друга индивидуальности – а может, и больше двух – с тех пор сосуществуют в одном теле.

Одно тело, два разума.

Портеус, впервые прочитав статью Жане, был ошеломлен: французский врач давал прямое подтверждение и обоснование результатам его собственных изысканий. Портеус верил – нет, он знал, – что сильный психологический шок может раздробить сознание на несколько отдельных, не взаимосвязанных личностей. Он был вдохновлен и взволнован статьей француза, но и не мог не понимать, что Жане или какой-нибудь другой исследователь, не ровен час, докажет и обнародует его собственную теорию раньше, чем он успеет это сделать.

Однако то, с чем столкнулся Портеус, затмевало любой казус из тех, о которых ему доводилось читать в научной литературе. У объекта его собственных наблюдений раскол сознания оказался глубже и примечательнее, чем у французского пациента, а альтернативная личность была столь черна, жестока и порочна, что, как опасался Портеус, она могла нанести немалый вред всему обществу, если пациента не изолировать. Но здесь таился парадокс: запереть в психиатрической лечебнице опасную, буйную личность означало обречь на заточение и ее здоровую, невинную, ничего не подозревающую соседку по телу.

Портеус знал, что поступает неправильно, пренебрегая своей ответственностью врача перед социумом. Знал, что им руководят безудержное честолюбие, жажда профессионального признания, почестей и славы. Его имя должно было прогреметь в избранной области науки, он должен был превзойти остальных ученых. И если он рвался к цели с таким стремительным и беспощадным напором, так это потому, что время играло против него – приближался час расплаты.

Но он твердо решил, что его слава будет связана не с дальнейшим развитием чужих исследований, не с описанием природы и причин выявленного синдрома – нет, славу ему должен принести революционный способ обуздать этот синдром, держать его проявления под замком.

А для этого нужен ключ.

Цель научных изысканий Портеуса состояла в том, чтобы разработать фармакологический агент, способный управлять расколом сознания у больного человека, – ключ, с помощью которого можно будет освободить одну из личностей, безобидную, и запереть другую, преступную.

Проблема – и опасность – заключалась в том, что результат мог оказаться противоположным: его препарат неверно распределит зоны влияния в расщепленном сознании, позволив взять верх злокозненной, базовой личности.

Кроме того, психиатр боялся, что его открытие будут использовать во вред – для контроля над людьми, не представляющими явной угрозы обществу. «Какая угроза, – подумал он, – может таиться в парах личностей, менее контрастных и более мирных?» Эта мысль заставила его еще раз достать из кармана обычный ключ и посмотреть на брелок.

Duo in unum occultatum.

Сэмюэл Портеус со вздохом положил ключ на место, налил себе бренди из графина на столе и раскурил сигариллу. Затем опять опустился в кресло и снова принялся читать свои записи – теперь уже не претендующие на объективность и профессиональный подход комментарии по поводу ужаса, который накатывал на него всякий раз, когда приходилось иметь дело с альтернативной личностью пациента.