Текст книги "Этап (СИ)"

Автор книги: Константин Бояндин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 16

– Дядя Миша, мы пообедаем! – крикнул Жора, и помахал рукой Николаеву и Петровичу.

– Да, Жора, конечно. Мы тоже перекусим пока, – и Петрович помахал им в ответ. – Серёжа, вон там есть кафе. Мне – чайку, а себе что хочешь.

– Сделаем, дядя Миша, – и Николаев, вслед за фронтовиком, вошёл под навес другого кафе, на другой стороне площади. Это правильно, подумал он. У парней свои интересы, им втроём куда веселее.

Петрович добыл пачку «Явы» и с удовольствием закурил. Предложил Николаеву – тот вежливо отказался. После боя как-то перестало тянуть. Раньше курил, чуть что, а теперь – словно кто заказал. Не тянуло. Правда, аппетит появился, волчий.

– Во всём свои плюсы, – Петрович с улыбкой смотрел на горожан, большей частью жизнерадостных. – Вот курю теперь, сколько влезет, и врачей всех могу послать, куда захочется. Георгий говорит, Маша за ум взялась, наконец-то. И Даша счастлива, вся сияет.

– Видимо, мы нашли друг друга, – согласился Николаев. Вот он одним чаем бы точно не наелся. Шашлыки здесь, конечно, совсем не те, что были давеча на речной косе, но вполне приятные.

Петрович покивал.

– Дашу жалко, – добавил он. – Остальные все уже взрослые. Кто-то уже ума набрался, кто-то ещё наберётся. А она уже и не девочка, умом-то, а все девочкой считают. Да и личной жизни нет, сам понимаешь.

Николаев вздохнул.

– Я когда с Георгием встретился, – Петрович отхлебнул чая, и довольно зажмурился, что твой кот. – Он с Аввакумом вместе работал здесь. У меня ж ещё губная гармошка была, тоже трофейная. Но так Аввакуму понравилась, что подарил. Нельзя было не подарить. А уж как он на ней выучился играть – любо-дорого слушать!

Аввакум-то здесь с середины того века, – продолжал Петрович. – Наверное, последний среди нас был верующий. Каторжанин, бежал с одного из этапов, и под брёвна попал. Лес сплавляли, брёвна скатывали – его и придавило. Редкостный прохвост! И ничто его не брало, даже ядерная война. Это сейчас пошли зомби и вампиры, раньше всё было привычнее. То саранча, то кровавый дождь. Ну хоть ядерная война прекратилась, и на том спасибо.

Мне тридцать пять было, когда на войну пошёл. Уже семья, дети. Но как заговорённый: никто из ребят наших, кто со мной пошёл, не уцелел. Кто-то инвалидом стал, большинство погибло. Я один – весь в шрамах, но живой и на всё годный. Я, когда под грузовик попал, здоровее многих молодых был. Помню, сильно переживал первое время, особенно после двух первых концов света. Аввакум мне и сказал: если ты это наказанием считаешь, то ты арестант, вечный каторжник, и покоя тебе не будет. Для тебя, говорит, каждый конец света будет этапом. Каторгой, то есть. Я вот, говорит, сам каторжник. Однако здесь всё понял, и не тосковал, как только понял. Я ему и говорю: что этап, это верно. Но другой этап. Жизненного пути. Он посмеялся, помнится, потом и я засмеялся сам, и уже не переживал. А что толку переживать? Человек, если он человек, везде себе место найдёт, и цель найдёт, применение.

– А что стало с Аввакумом?

– Ушёл. Нашёл другую команду, там как раз было одиннадцать, и ушёл. Помню, как с нами прощался – вам, говорит, оставаться, пока единоверцев не сыщете. А мне пора. Это ведь он понял, как можно с другими командами встретиться. Никто такого и представить не мог, а он сумел. И ведь неуч, грамоты не знал, до ста едва умел считать. Здесь уже всему научился. Умище был! – и Петрович покачал головой. – Фёдор потом видел, как это выглядит, когда уходят. И записку принёс, от Аввакума. Не саму записку, фотокопию. Точно он передал, была там пара подробностей, о них никто чужой не мог знать.

– Что он передал в записке?

– То и передал, что мы теперь знаем. Соберите двенадцать, одной веры, и как найдёте, то зеркала вас пропустят в Царствие Божие.

– То есть те двенадцать умерли?

– Кто знает, – пожал плечами Петрович. – Фёдор говорит, что вряд ли. Да и Аввакум был горазд красиво сказать. Он ведь здесь уже уверовал, когда понял, что как заговорённый, что его ничто не берёт. Пока других спасает – не берёт.

– Одной веры, – повторил Николаев, и усмехнулся.

– Мы не верующие, – согласился Петрович. – Никто из нас. Но вера у нас одна, вот так вот.

Николаев отпил ещё чая и задумался. Крепко задумался.

– Тебе, верно, интересно, как я тебя нашёл? – Петрович добыл ещё одну сигарету. – Аввакум мне подсказал. Кто, говорит, твоей веры, всегда тебя заметит и в глаза посмотрит. А если сомневаешься, что это он, то пойди прочь, в другое место, и там он тебя непременно снова встретит. Потому что чувствуете, что одна вера у вас, что свои. Так и выходило.

– А те, которые с нами не остались? Они той же веры были?

– Были, – согласился Петрович. – Но их вера не устояла. Когда конец света наступает, тут и видно, что ты за человек. Кто-то укрепляется в вере, кто-то отказывается от неё. Вот и всё. Когда начинается, у тебя полминуты, не больше, чтобы выжить в первый раз. И несколько попыток даётся – других спасти. Хотя бы одного. Если спас – значит, прошёл отбор. Так мы поняли.

– А я кого спас? – подумал вслух Николаев. – Кошку разве что.

– Кошка тоже живое существо, – пожал плечами Петрович. – Вначале она тебя спасла, потом ты её. Потом, вспомни: нескольких зомби застрелил. Кто знает, может, они сожрали бы кого-то, кто жив остался.

Николаев снова задумался.

– Ну, нам пора, – Петрович затушил сигарету. – Серёжа, старайся не думать об этом много. У нас всех остались там родные и близкие. Это не забыть. Но и горевать по ним постоянно не стоит, никому этим не поможешь. Жить надо. Раз уж выжил.

– Да, я помню. Человек найдёт себе цель и применение.

– Именно, – улыбнулся Петрович и крепко пожал ему руку.

– – -

– Дядя Серёжа, вот, – Дарья, выбежав встречать его, протянула что-то, похожее на мобильник. – Это вам! Ой, прости, это тебе!

– Что это? – удивился Николаев, обняв её и Марию.

– Навигатор, – охотно пояснила Дарья. – Прибор такой. Ты же просил, чтобы можно было маршрут составлять? Он умеет! И карту показывает!

– Молодчина, – искренне повеселел Николаев, и заметил, как обрадовалась Дарья. – То, что нужно. Тогда учи, как с ним обращаются.

– Это лучше на улице показывать!

– Так пойдёмте погуляем! – предложила Мария. – Поужинаем и погуляем.

– – -

Они дошли до набережной и там присели на лавочку. Дарья увлечённо рассказывала всю дорогу, как пользоваться навигатором, и Николаев, поначалу неуверенно, а минут через пять уже играючи умел включать разные режимы прибора: запоминать дороги, показывать карту и так далее.

– Вот спасибо! – он обнял сияющую Дарью . – А это тебе, – и протянул ей то, что хранил в портфеле – весь день боялся, что сломается.

– Воздушный змей! – восхитилась Дарья. – Настоящий! Сам сделал?

– Сам, – согласился Николаев. Подумаешь, змей. Это сейчас дети не знают и половины тех игр, в какие играли их родители, и делать такие вот простые игрушки не все могут. А в его время во дворе дома – точнее, на ближайшем пустыре – постоянно были соревнования, чей змей выше поднимется. – Показать, как с ним обращаются?

– Я сама! – и Дарья побежала подальше, и через каких-то пару минут уже тянула змея за леску, а тот уверенно, пусть и медленно, набирал высоту.

– Она всё ещё любит игрушки, – улыбнулась Мария. – Да что там, я сама люблю. Не наигралась, наверное. Она тебе уже рассказала, как мы с ней встретились? На меня тогда напали зубастики, мы их так прозвали – такие мерзкие шарики, с голову размером. Всё жрали подряд, что вообще можно разгрызть. У меня уже руки отваливались дисками махать, понимала – всё, сейчас сожрут, и тут она пришла на помощь. Я успела заметить, что вся эта зубастая пакость как будто сгорает и лопается. Чуть по Даше молнией не заехала. А она подошла, молча взяла меня за руку и повела. Идёт и поворачивает своего Винни-Пуха – эти отовсюду лезли, такая волна была, вспомнить страшно. А она идёт, игрушкой своей машет в разные стороны, и всё это просто лопается и сгорает. Так и шли, молча. Она улыбается, и за руку меня держит. А я иду, как собачка на поводке, и не пойму, то ли орать от радости, то ли пищать от страха. Пока шли, она, похоже, почти всех спалила, кто нас заметил, потом только отдельные попадались, уже не так страшно, я в себя пришла и сама малость постреляла. Подвела меня к двери, значит, к такой здоровенной и железной, постучала – там нас уже дядя Гоша ждал, и остальные. И только там говорит мне: я, мол, Даша, а тебя как зовут?

Я так и села, – продолжала Мария, глядя, как счастливая Дарья медленно поднимается по склону, по дорожке, а змей парит высоко над её головой. – Сижу, и реву, потом стыдно было – не передать. Она меня обняла, к себе прижала, как будто это я маленькая, и повторяет, не плачь, мол, мы теперь вместе, мы тебя в обиду не дадим. Потом долго за мной ухаживала – по вечерам сидела рядом, я одна заснуть не могла, утром тоже помогала. Мне как тот милый сон утром приснится, так потом в квартиру было не зайти, мне до сих пор тот запах мерещится. Даже в ванне спать пыталась, чтобы не пакостить нигде.

– Больше не снится?

– Нет, как отрезало. А тебе?

– Ещё снится, – Николаев почесал затылок. Честно пытался представить обоих водителей, начиная с таксиста, и не мог простить. Говорил, но сам себе не верил.

Мария сжала его ладонь.

– Значит, не время ещё. Ничего, пройдёт. У всех проходило, я специально спрашивала. Это я одна была дура...

– Маша!

– Всё, прости, не дура. Я одна была такая упёртая, похоже. Ну меня и дрессировали, каждое утро, так получается. Дурь выбивали.

– И кто дрессировал?

– Не знаю, – Мария помрачнела. – Я ни в бога, ни в чёрта не верю. После конца света вообще ни во что не веришь, только в себя и остальных. Потому что всё остальное против тебя. Даже хуже, всему остальному на тебя наплевать. Вот и вся моя вера, выходит. А ты?

– Сегодня только задумался, после разговора с дядей Мишей.

Мария прижалась к его плечу.

– Мы с Федей говорили уже. Я спрашиваю: вот если будет нас двенадцать, и пройдём мы все дружно не пойми куда, дальше что? Он говорит, жить. Как все люди живут. Я первое время думала даже, хочу ли я просто жить, как раньше. А теперь поняла, что хочу. Я, конечно, не старею здесь, и вообще твори, что хочешь, я первое время и творила. Но кайфа уже не было. Вот и поняла, что хочу жизни, когда она настоящая, когда всё вокруг настоящее. Чтобы как все, чего-то добиться, вырастить детей, состариться, в конце концов, и помереть, пусть даже потом ничего уже не будет. Жора и остальные парни себя иногда солдатами называют. Им, похоже, пока что по кайфу воевать с этими, блин, силами тьмы. А мне давно уже надоело. Одна радость – людей спасать. Когда увидишь, что тебе благодарны, что не дала их убить – ну, ты сам видел – сразу легче становится, и снова жить можно. Опять я разболталась, прости.

– Говори, – он взял её за руку. – Говори, сколько нужно.

– Ты как она, – улыбнулась Мария. – Тоже так за руку брала меня – и приказывала: говори, не держи в себе. Я и говорила. А потом её так же слушала. Мне-то что, мне проще – как всем остальным. А она уже большая, а тело всё ещё детское. Ну, сам понимаешь.

Николаев покивал.

– Она очень стесняется этой темы, – предупредила Мария. – Уже понимает, что женщина, что ей нужно что-то, кроме игрушек и сладостей, но не знает, что делать. Не говори с ней об этом, если сама не заговорит, ладно? Я уже обжигалась, она со мной чуть не месяц говорить не хотела. Ещё тётя Надя с её нравоучениями... в общем, здорово, что ты здесь, ей на самом деле отец нужен. Ну и я, мама и лучшая подруга в одном флаконе.

Дарья подбежала к ним.

– Здорово! – выдохнула она. – Дядя Серёжа, сделай мне ещё что-нибудь! А лучше научи!

– Конечно, – он протянул ей руку. – Как у тебя время будет, так и научу.

Глава 17

Дни потекли, наполненные заботами и раздумьями. Днём Николаев развозил – разные вещи и людей, то в черте города, а бывало, что и за город. Сам вспомнил слово «логистика» и стал требовать, чтобы весь план поездок ему давали заранее – если возможно. Садился за карту с навигатором, и за полчаса максимум строил план поездок. Получилось сильно экономить на времени, Жора и остальные парни были в восторге.

Часа в четыре, или в три «работа» заканчивалась, и Николаев ехал домой. Вопрос, чем заниматься по утрам, решился: нашёл библиотеку, и, неожиданно для самого себя, принялся изучать историю. По словам Фёдора, история в каждой такой вырожденной, распадающейся реальности шла немного по-другому, но многие крупные события, опорные точки, или те же, или хотя бы похожи. Так и оказалось.

Дарье нравилось, когда он сидел по утрам на кухне, даже если просто сидел и читал, а не разговаривал. Впрочем, она так увлеклась набивкой всех конспектов и дневников, что и ей было удобнее, если вновь найденный отец молчит. Печатала, улыбаясь, тихонько напевая – слушать было приятно – и только поглядывала иногда, не мешает ли пение. Не мешало.

Почти всегда приходила Кошка – и по ночам наведывалась, не терпела, чтобы двери были закрыты – а потом и утром, на кухню заглядывала.

Смешно, конечно, но Николаев сам взялся вести дневник. Вначале просто записывал события и даты, чтобы не забыть. Хотя некоторые, по уму, стоило бы забыть. Потом раздобыл тетрадь в кожаной обложке, чтобы в кармане держать и не пачкать, и записывал уже подробнее. Записывал, сидя у себя в комнате, так, чтобы остальные не видели – стеснялся.

– Извини, – Мария однажды застала его за этим занятием. – Не буду мешать. У нас все дневники ведут, представляешь? Все-все, даже дядя Миша.

Ну и, обычно по субботам, дядя Гоша с дядей Мишей устраивали культурные мероприятия. Разные. По завершении третьего такого, считая давешние шашлыки на Дашин день рождения, Георгий Платонович пыхнул пару раз трубкой, и объявил.

– В обычное время, послезавтра в два-три часа ночи. Завтра готовьтесь, вот план, – и протянул всем распечатанные схемы, как себя вести и куда идти. – Федя звонил, говорит – будет «Ковчег». Может, «Буря столетия», но, скорее всего, «Ковчег». Мы готовы к обоим сценариям. Парни у нас хорошо потрудились, – он указал на Валерия, Степана и Жору, и те засияли, что твои пятаки.

Мария застонала.

– Терпеть не могу воду, – пояснила она Николаеву. – Я раза три в жизни тонула. Это, значит, океан поднимется, меньше чем за ночь, да так, что всё затопит. Хуже только «Глина господня», или «День триффидов».

– На чём людей спасать будем? Есть корабль?

– Лодки, – поправила она. – И воздушные шары, на всякий случай. Дядя Гоша как-то раз дирижабль устроил, так мы им чуть не сто лодок тащили потом. Главное, самим найти, куда деться, паника будет та ещё. Ну всё, сегодня начинаем собираться.

– – -

Собираться начали обстоятельно. Настолько, что Кошка встревожилась – куда это они, на ночь глядя? Пришлось то и дело убеждать её, что люди не уходят, просто готовятся к концу света, и тот будет послезавтра.

– Чёрт, Кошку тоже нужно будет нести, – задумался Николаев. – Она ведь смирно сидеть не будет.

– Клетка, – предложила Мария. – Котоноска. Таких полно продаётся. Главное, так её нести, чтобы пристегнуть можно было, и в герметичный мешок сунуть, чтобы не утонула.

– Она там не задохнётся?

– Ненадолго закроем, не успеет. Главное, нам самим собраться, и всё спрятать, чтобы не промокло.

Вечером Николаев пару раз съездил с обеими дамами в магазины, прежде чем Мария не сказала, что всё есть, можно упаковываться.

В остальном жизнь шла, как обычно. Настолько, что Николаеву стало сильно не по себе. В обед следующего дня он вышел погулять – уже всё было готово. Машины придётся бросить, сказал дядя Гоша. Не сможем забрать. И двенадцатого будет трудно искать, хуже нет, когда «Ковчег» или «Буря столетия» – такое творится, что какие уж там поиски. Потом, в таких случаях выживают чаще всего те, кто других из лодки сумел выбросить. Героев среди таких не попадалось.

В четыре часа Николаев вернулся домой. Всё уже готово, всё собрано. Всё проверено, вчера и сегодня, вещи собраны, одежда готова. Можно выступать в любой момент, а любой момент будет в восемь.

– Где Даша? – поинтересовался Николаев, обнаружив, что нет ни Дашиных вещей, ни её самой.

– Уже на месте, – Мария вышла из гостиной. – Заодно свои карточки раздаст. Через три часа нам выходить, с бабушкой я уже рассчиталась.

Николаев отчётливо ощутил, как рассудок куда-то уплывает. О чём она говорит?!

– Серёжа, – Мария взяла его под руку, и в голове стало чуть спокойнее. – Они не знают, понимаешь? А если им скажешь, в лучшем случае посмеются. Мы уже спасаем людей – не своими силами, нет у нас столько сил. Жора всю неделю капал на мозги администрации города, и спасательные средства развозил. С твоей помощью, кстати. Мы делаем, что можем. Без нас не выжил бы никто. Мы спасём сейчас несколько десятков тысяч, может – сотню, если повезёт.

Она посмотрела в его глаза.

– Переодевайся, – она поцеловала его. – Сначала – в душ, потом переодеваться. Тебе помочь?

– Помочь, – согласился он.

...Она проводила его из душа в комнату и задержалась в дверях. Вопросительно посмотрела. И он понял.

– Останься, – попросил он. Мария едва заметно кивнула, прикрыла дверь плотнее и задёрнула шторы.

– – -

Часы – светящийся циферблат, Мария специально поставила – намекали, что через двадцать пять минут нужно выходить.

Как в ту ночь после боя, он лежал, и радовался её теплу, запаху её кожи и волос.

– Знаю, – она поцеловала его. – Ещё пять минут. Они ничего не решат, а мне нужно. И тебе нужно.

– Я...

– Тс-с-с, – она прижала палец к его губам. – Просто полежи. Ни о чём не думай.

– – -

– Обалдеть, – Мария в восхищении смотрела на дирижабль. – Всё-таки он сумел! Класс! А я думала, снова будем на надувном плоту куковать всю ночь.

Ещё бы. Николаев сам смотрел в полном изумлении. Грузовые дирижабли видеть доводилось, сейчас других и не строят, вроде. Но вот такой! Гондола, в которой отдельные каюты и несколько палуб! И на вид ну никак не компьютерной эпохи. И это ведь не купишь в антикварном магазине или с рук. Откуда они это взяли?

Остальные были уже на борту. В гондоле оказалось шестнадцать кают. Кошку выпустили из клетки, и она тут же отправилась осматривать свой новый дом, пусть и временный. В рубке сидели Смолин и дядя Гоша.

– Отдыхай, Сергей, отдыхай, – махнул рукой дядя Гоша. – Отсыпайся. Ночь будет нелёгкой. Если есть захотите, спросите у Надежды Петровны.

Дарью они нашли на корме. Она стояла, смотрела на лес – дирижабль был пришвартован вдали от города.

Лицо её было таким спокойным, что Николаев окончательно осознал, что нет смысла волноваться из-за того, что не в его власти.

– Пойду, переобуюсь, – Мария потрепала её по голове и оставила их двоих. Дарья с улыбкой смотрела на Николаева, прижимая к груди своего Винни-Пуха.

– До утра нам всё равно делать нечего, – пояснила она. – Я спать пойду. Можно, я Кошку к себе возьму?

Кошка возникла рядом как по волшебству. Во слух!

– Конечно, если она не против, – Николаев поднял Кошку на руки. Дарья осторожно пересадила Кошку себе на плечо и шепнула:

– Она ждёт тебя!

И убежала – в свою каюту.

Мария ждала его в его каюте. Едва он вошёл, закрыла за ним дверь и пригасила свет.

– Через восемь часов начнётся, – пояснила она. – Или чуть-чуть позже. В это время я обычно выпивала бутылку водки и пару таблеток снотворного, на пустой желудок. Чтобы вырубиться, и снов не видеть. Всё равно проснёшься, когда начнётся, и будешь трезвая и ясная, как стёклышко. Смешно, да? Можно упиться до синих свиней, или обколоться чем угодно, а как начнётся – свеженькая и бодренькая, никакой дури.

Она зашторила иллюминатор.

– Тебе тоже плохо, – заметила она. – Федя говорит, у всех так. Пусть ты хоть миллион концов света видел, за несколько часов у всех мандраж. Дядя Миша сейчас сидит с тётей Надей, дядей Сашей и дядей Гошей, играет вальсы и романсы. А они режутся в карты, под музыку, и пьют кофе. Даша спит в обнимку с Винни-Пухом, больше ей ничего не помогает. Парни смотрят какое-нибудь кино, где много стреляют и море крови. Я одна напиваюсь, от остального только хуже.

Он взял её за руку.

– Если это тебе на самом деле нужно, я останусь, – она посмотрела ему в глаза. – Если тебе я нужна, а не просто любая женщина. Если нет, я пойду, водка у меня уже приготовлена. И таблетки. И никаких обид, да? Мы же взрослые люди.

Он подумал, прежде чем сказать. Хорошо подумал.

– Останься, – взял её за обе руки, и только теперь почувствовал, что она дрожит. – Мне нужна ты. Именно ты.

– – -

Николаеву показалось, что он всё проспал. Открыл глаза – солнце, но не понять, восход или закат. Он понял, что сидит в столовой, в гондоле дирижабля. Остальные – все, кроме Фёдора – тоже сидели за столом. И занимались кто чем – читали, пили чай. Николаев заметил, что на всех спасательное снаряжение – спасжилет, всё прочее. И на нём тоже. Ничего не помню, подумал он. Но почему? И который час?

– Осталось пять минут, – дядя Гоша встал. – Пора собираться. Серёжа, всё в порядке?

– Всё, – заверила Мария, склонившись над Николаевым. – Всё в порядке, – шепнула она. – Ты просто устал.

Он всё-таки встал и подошёл к иллюминатору. Внизу была вода, только вода. Спокойная ясная гладь. И лодки – много лодок. Может, тысячи, может – десятки тысяч. Они были повсюду под дирижаблем, сколько хватало взгляда.

– Пора, – Дарья подошла, держа Кошку на руках. – Она к тебе хочет! Слышишь?

Ещё бы не слышал. Николаев проверил, что кобура с бластером под курткой, что портфель в руках – и сунул Кошку в карман, как тогда. На этот раз она не стала вырываться – сидела там и мурчала так, что было слышно шагов за пять.

– Даша, возьми его за руку, – напомнила Мария. – Я возьму за другую.

Николаев сунул большой палец в карман с Кошкой, и палец немедленно облизали. Чуть портфель не выронил от неожиданности. Дирижабль вздрогнул – налетел порыв ветра.

– Проверьте снаряжение, – дядя Гоша посмотрел на часы. – Возьмитесь за руки и закройте глаза! До встречи!

Вспышку Николаев почувствовал даже сквозь закрытые глаза.