Текст книги "Фома Верующий"

Автор книги: Константин Сазонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

V

Вечер на старом грозненском заводе превратился в курагу на ветках, свернулся и скукожился в печальной ненависти к птицам. Они клюют на ветках и на земле зеленый, невызревший, но уже высохший и никому не нужный урожай фруктов, утаскивают в свои гнезда куски солнца и уносят в небо чьи-то жизни.

На ужине в столовой пустовало место, но стоял котелок с кашей, кружка чайной водянистой известки на сгущенке и пара печенюшек рядом с вырезанной на досках стола надписью «Пусть земля тебе будет пухом, Бабай. Погиб 10 мая 2002 года».

У Цырена «обратка», дрожат руки, и он говорит без умолку. Рассказывает, как они с Бабаем ели сухпай в тени, а потом пошли обратно. При возвращении глаз опытного сапера заметил перемены в ландшафте. Это было почти на рефлексе: камни лежат не так, появились комья дерна, прибита и притоптана пыль на обочине. Включили «Пелену», Бабай пошел прощупать и рассмотреть место, от которого шла волна тревоги и холода по затылку и спине. Он все увидел и заметил: и обычный грубый полевик, и снаряд. Но радиопомехи были бессильны, а времени слишком мало. Взрыв отбросил Бабая и молодого напарника Макара на несколько метров, пехота засекла движение в разрушенной пятиэтажке недалеко от дороги и открыла огонь:

– Я одиночными расстрелял туда магазин, – рассказывал Цырен, – потом побежали к Бабаю. Вот мы сидели, и вот он уже неживой лежит. Дичь, дичь, дичь.

После взрыва Макар отполз сам, потом встал, шатаясь.

Медик оттащил и осмотрел Бабая. Сказал, стой он хоть несколько сантиметров левее или правее – отделался бы контузией, но остался жив. А так, осколок со спичечную головку влетел как раз сбоку и в сердце. Там, где пластин у бронежилета нет. А меня просто разрывает осознание того, что если бы не это чертово усиление и не отмена полетов, если бы Бабай не лез в пекло в оставшиеся дни. Он уже мог быть дома, мог быть жив. Мог бы… «Эх, шайтан», – как сам он часто говорил.

После ужина из санчасти зашел и Макар:

– Я у вас посижу, а то там замполит сейчас в роте боевой дух поднимает у наших, а я это слушать не хочу.

Макару прокапали церебролизин и поставили магнезию. Но говорит он громко, после контузии почти не слышит:

– Башка гудит – не могу, все звенит. Темень в глазах была, сейчас вроде получше стало.

Макар растягивал слова, а голова у него, точно у старика, дрожала мелким отрицанием. Он говорил и постоянно мял непослушные руки. Мне было все понятно. Война для него закончилась, полетит вместе с нами в Подмосковье, будет комиссия, и скорее всего оставят дослуживать уже в пункте постоянной дислокации, если не спишут на гражданку.

Даже ночь после всех дневных переживаний была какой-то особенно тихой, не слышно было даже привычных выстрелов, молчали и наши блок-посты. Поздно ночью опять захаркали и заухали наши дивизионные минометы, но, как обычно, мы ничего не слышали, только постовые с утра рассказали, что артиллеристы вдобавок ко всему подвесили над высотой в пяти километрах крест из осветительных мин. Он догорал в небе, освещая округу фосфорным белым светом. А потом все стихло, и время пошло своим чередом.

Оставшиеся несколько дней были тягучими. Надоели нарды и узел связи. Мы просто молча лежали на кушетках в кунге и смотрели маленький телевизор, который собрал наш радиомастер из нескольких сломанных.

И вот снова обычное утро, такое же, как и десять дней назад. Автоматы, пустые магазины в подсумках. Пустые магазины – это как сухие весла. Отстреляли, отгребли, приплыли. Уходит наше прожаренное солнцем время, уходит в прошлое наша война, уходят наши дни, уходят…

После переклички начальник штаба бригады благодарит всех за службу, доводит до нас график движения и порядок убытия подразделений.

Наша бритоголовая колонна в камуфляже тянется в автопарк. Он стоит на небольшом пригорке, с которого хорошо виден наш узел связи: вот центральная радиомачта, зеленый забор, бойницы постов. Еще вчера я кормил там нашу любимицу – крысу Машку, которая прижилась где-то между мешками с песком и осмелела до того, что брала хлеб из рук. Я бросаю прощальный взгляд на место, где провел почти год своей жизни. Сейчас, наверное, Старый и Цырен уже топают по маршруту, Паперный на центральной мачте сидит и ведет журнал, общается с КПП и батальонами, постовые на местах, Сухов и Карташов через час с ротой выйдут на развод. Служба будет продолжаться. Всё как всегда, как обычно – изо дня в день. Но уже без нас.

В автопарке особисты приказывают построиться в шеренги и достать магазины. Они подходят и шомполом продавливают подаватель до упора пружины вниз, перетряхивают вещмешки – не дай бог, кто-то прихватил с собой боеприпасы.

Потом мы рассаживаемся в тень и слушаем воздух. Пока только привычные звуки: стрельба вдали, редкие машины проезжают по дороге на Нефтемайск. От напряжения по очереди всем кажется, что слышен свист лопастей и нарастает гул вертолетных двигателей, но это оказывается иллюзией или очередным грузовиком на шоссе в низине. Мучительно растворяется в бесконечности четвертый час ожидания, было слышно, как в бригаде подразделения сходили на обед, вернулись «Апельсин» и «Бамбук». И вот едва уловимо воздух подернулся стрекозиным легким жужжанием. Оно нарастает. Все смотрят друг на друга. Нет, не мерещится. Это вертушки. Все вскакивают с вещмешков и смотрят вверх. Вот уже видно, как на вертолетную площадку полетел оранжевый фальшвеер, поднимается мандариновый дым. Одна восьмерка садится, вторая кружит в зоне, их прикрывает один «крокодил», который закладывает развороты и отстреливает тепловые ловушки над пригородами. Первая партия отправляется на «Северный», мы в третьей. Стоим в воротах и наблюдаем, как второй вертолет заполняется под завязку. На смену ушедшей паре тут же приходит еще одна. Авиация организовала вывоз очень четко. Мы с Крюком тащим ящик со сломанными станциями. Юшин даже посмеялся: «Привез сюда это дерьмо, вот и увози теперь с собой». Кажется, что и ящик тот же самый, с которым я девять месяцев назад выгрузился на этой же площадке. Как будто кинопленку пустили в обратном направлении, и чудится, что должны, как в кино, обратно превратиться в почки листья, набежать осенние тучи, полить всё потоками воды, и оживут те, кого уже нет. Вертолет тяжело отрывается и на бреющем набирает скорость. Прощай навсегда, наша заводская бригада, пороховая гарь и кислая вонь взрывчатки. Но вместе с тем мне грустно от расставания с ребятами. Такая суровая, бессмысленная мужская привязанность до скупых слез и неглубоких букв на досках. Прощай навсегда – исписанная мелкими буквами страница жизни. Ее нельзя вырвать, и остается только перелистнуть, не оставляя закладок. Через три минуты посадка.

«Северный» преображается. Уже и сорок шестая бригада, дислоцированная там, белеет новостройками, и взлетная полоса отремонтирована. Только здание аэровокзала, как старый калека, живет в воспоминаниях. Мы рассаживаемся возле него на небольшой площадке. Рядом сидят бойцы из комендантской роты. Они всю службу просидели в окопах на КПП бригады и каждый день видели все тот же пейзаж в секторе обстрела через бойницу. Над нашим зеленым выводком, словно клушка, возвышается огромных размеров солдат. Это Буня. Тоже земляк. Этому ничего не стоит завязать бантиком стальной прут. В первые полгода службы, чтобы не пугал своим видом начальство, его даже сослали на пилораму в Софрино. Там он жил почти гражданской жизнью. Я слышал, что в те времена на обед он каждый день съедал килограмм пельменей с пачкой майонеза, а на закуску был батон и литр кефира. Потом хозяину пилорамы стало накладно содержать Буню и его отправили с глаз подальше в окопы, закрепив за ним помимо автомата еще и гранатомет. Чего такой дурной силище-то пропадать? Помимо силы у него в запасе и такой же грубый, дерзкий юмор. Вот и сейчас он смеется над сослуживцем Артеминым и гладит его по кепке:

– Не плачь, крошка, скоро прилетит большой вертолет и отвезет тебя домой к девочке с сисей и писей. У тебя же есть такая девочка?

Артемин не понимает шуток и вообще тормозной и бессмысленный парень. Он сидит и рассуждает о том, что как-то затянулась наша перевозка и ночевать нам тут, прямо на асфальте. Ноет и ноет, только Буня находит в этом какое-то садистское развлечение:

– Ну что ты, Артемин, все хнычешь. Увезут нас, не переживай!

– Да как же, увезут! Мне сказали, что «корова» вообще на всю Чечню одна.

– Конечно, одна, все лопасти об воздух стерлись уже. Вот она и увезет всех, а тебя лично, лично тебя вот тут и оставит! Будешь ходить сирый да убогий и в ворота на КПП в сорок шестой стучаться. Ничего, не бойся, они тебя накормят, если полы все вымоешь.

Транспортный Ми-26 прибыл уже через десять минут, и сразу же стало ясно: все в него не войдут. Начальник от авиации переговаривался по рации со штабом и вызвал еще один «маленький». Было решено солдат и часть младших офицеров отправить на «корове», а старших и отделение бойцов погрузить в Ми-8. Начинала портиться погода, после дневной жары с Сунженского хребта налетали ледяные шквалистые порывы.

Нашу погрузку в Ми-26 контролировал бортинженер, а перед этим еще раз проверили особисты и строго-настрого велели не держать патронов в патронниках, а если есть с собой гранаты, то запалы должны быть скручены. Это большей частью относилось к офицерам, у нас из самого опасного оставались только штык-ножи, да и то не у всех.

Бортинженер оглядел всех уставшими красными глазами и начал свой монолог:

– Внимательно слушайте все. Вы сейчас строитесь в колонну по пять, плотно строитесь, чтобы носы упирались в затылки впереди стоящих и кое-что еще кое-куда. Вот так заходите строем по рампе в вертолет и никто, слышите, никто не садится. Объясняю почему: при взлете вибрация ваших могучих тушек передастся через мягкое место на корпус машины и все может закончиться плачевно. Домой хотят все, потому делаем, как я сказал. В воздухе я подам команду, когда можно садиться.

Нутро «коровы» похоже на гигантскую консервную банку, строй вошел плотно, не шелохнуться. Бортинженер появился уже со стороны кабины и оглядел всех:

– Как взлетать, непонятно! Ладно, как-нибудь. Но, чует мое сердце, убьемся, ой убьемся.

В вертолете поместились почти две полноценные роты. От причитаний инженера всем резко стало не по себе. Начался запуск, и мощный гул заполнил темное пространство, заложило уши. «Корова» взлетала по-самолетному, с разбегом, и вот уже прекратились толчки, мы в воздухе. Еще через пару минут все тот же инженер уже бодрым голосом передал по связи: «Внимание всем. Садись», и почти двести тел опустились на рифленый пол. Я припал к иллюминатору и посмотрел на бурую полосу Терека. Вертолет уносил нас прямо в закатное солнце.

В Моздоке мы приземлились уже в сумерках. Небольшой переход. Очередная проверка магазинов и вещей ребятами в куртках ФСБ. Мы грузимся в Ил-76. На улице становится очень холодно, и мы в летней форме дрожим листами на ветру. В самолете запускается вспомогательная силовая установка, сразу же становится тепло, но появляется запах горелой резины. Еще через мгновение со стоном замолкает ВСУ и гаснет свет. Экипаж с фонариками осматривает что-то наверху, после этого лебедкой опускают рампу и слышна команда: «Выгружаемся». На улице уже ночь и очень сильный ледяной шторм. Нам теперь только дойти до «отстойника». В ночи это не очень простая задача, но в полной темноте мы находим палатки с кроватными сетками в два яруса и холодной печкой. Тут не теплее, чем на улице, но хотя бы не продувает. Кто-то высказывает мысль сходить по дрова и растопить печь, но через десять минут уже слышны крики и видны отблески пожара. Одна из палаток вспыхивает и в многометровых языках пламени сгорает за считанные секунды. Но внутри люди еще не расположились, так что никто не пострадал. Старший нашей группы – разведчик Аристархов. Он летит домой после очередных трех месяцев и упакован по полной: объемный рюкзак, спальный мешок, в котором хоть на снегу ложись – не замерзнешь. Он принимает решение печи не топить, всем в палатки и спать, кто замерзнет – бегать и отжиматься, но лучше укладываться по двое лицом к лицу, лоб ко лбу и дышать внутрь, в пространство между телами. Мы устраиваемся на сетке с Крюком. Действительно, удается вздремнуть в таком микроклимате пару часов, но уже скоро мы с еще десятком таких же бедолаг делаем зарядку. Как только из темноты выступают различимые очертания, сразу же находятся дрова и умывальник неподалеку. Пока Аристархов спит, мы приносим сушняка, поленья и растапливаем печь. Утром бояться нечего, все меры предосторожности соблюдены. Вот уже в тепле началось оживление, буржуйка заставлена банками с кашей и тушенкой, котелками с чаем. После холодной ночи в мучениях – заслуженный завтрак. Проснулся и подполковник Аристархов. Посмотрел на нас и не сказал ни слова, потом подозвал нескольких сержантов и распорядился проконтролировать прием пищи:

– Давайте, пока я схожу в штаб и справлюсь по вылету, вы тут заканчивайте завтрак. Когда я приду, все должны быть в сборе. Вопросы?

– Никак нет.

– Вот и отлично, и не спалите тут ничего, одной палатки хватит.

Уже через сорок минут присланный на замену неисправному военно-транспортный Ил унесет нас за облака, над которыми будут хорошо видны пики Эльбруса и Дыхтау. Высотное солнце зальет салон и будет освещать не по-весеннему загорелые спящие лица. Мы проснемся уже через два с половиной часа в Подмосковье, а еще через час в бригаде все тот же Ходарев поблагодарит нас за службу и скажет какие-то напутственные слова. Я разобрал только «неуставщина», «пьянство», «достойно уволиться».

В роте на тумбочке в новенькой форме и берцах стоял все тот же Шиша. Почетный дембель и вечный дневальный.

Когда мы зашли, он вместо вызова дежурного по роте подал команду «духи, строиться, матрасы и лифчики в скатку» и заулыбался.

Я подошел к Шишкину и поздоровался с ним:

– Ну чего, когда ты уже дембельнешься

– С приездом, Платон, – зашепелявил он, – ротный сказал, через три дня отпустит.

– Ну как тебя тут, не обижают?

– Неее, я ж теперь дембель, кто меня обидит, я свое отлетал, теперь есть кому. Позавчера вообще молодых привезли, это даже не наши духи уже, прадухи.

Дежурным по роте стоит молодой незнакомый сержант, кругом новые лица. Москалев вышел из канцелярии и уже не как командир, а просто, как-то буднично пожал руку каждому:

– С возвращением, мужики. Завтра по домам. Я через час уйду, сдавайте оружие. А для тебя, Платон, сюрприз.

Он позвал дежурного со списком личного состава, дал мне ее со словами «пробегись по фамилиям». Я удивился, увидев свою.

– Да-да, позавчера, считай, ровно через полтора года, к нам прибыл точно такой же сержант, полный тезка, даже инициалы такие же. Я, чтобы не морочиться, решил за ним закрепить твой автомат.

– Вот и отлично, только пусть сначала почистит, я после крайней спецухи им больше не пользовался, там нагар замучается счищать, – улыбнулся я.

Молодой младший сержант оказался живым пареньком из Иванова. Ему прочли лекцию о том, что выпала великая честь бегать на тактическом городке с автоматом почетного дембеля-однофамильца, только для этого оружие должно не блестеть, а светиться изнутри.

Интересные бывают совпадения, как будто в толще перевернутых страниц начался новый, свой замкнутый цикл. Но пора двигаться дальше. Вот уже какой-то боец из новеньких принес мне телефонную карточку: «Товарищ старший сержант, тут 40 минут междугородки, старшие сказали вам передать».

На узле связи я звоню домой, слышу голос и слезы матери, но уже радостные. Как-то непривычно быть не у дел, чувствовать себя одной ногой за КПП. Но жизнь идет дальше, нужно готовиться. Домой решаю ехать в военной форме, в новой, но без выпендрежа и дембельской «новогодней елки». В финчасти еще утром получил свои дорожные. Раньше все заработанные боевые выдавали тут же в поселке, в банке. Из-за этого расплодилось шакалье, как на падаль бежали на запах чужих, пропитанных кровью и потом денег. Многие до дома так и не доехали. Слышал, что по наводке своих же офицеров дембелей грабили, а самых несговорчивых убивали. Теперь система другая: небольшая сумма на дорогу – приодеться, купить еды, и бумажка с номером личного счета до востребования. Через неделю можно будет уже из дома отправить запрос и все оставшееся переведут на личный депозит. Я даю некоторую сумму молодому, и тот через полчаса приносит из магазина новенький камуфляж, берет и шевроны. Ботинки у меня хорошие, крепкие. Остается только пришить фурнитуру и прикрутить нагрудные знаки.

Вечером после ухода ротного нас зовут в каптерку. Это давняя традиция – духи накрывают стол дембелям. На нашей «поляне» тушеная картошка, жареная рыба, дем-бельская каша из печенья со сгущенкой, большая чашка пельменей. Посередине огромная полуторалитровая бутыль с водкой. Пить особо не хочется, так, для сна, завтра с утра подписывать обходной, и не хочется влететь с перегаром, да и подводить Москалева тоже. Завтра уже гражданка, а там – хоть залейся.

Утром после развода снова построение убывающих в запас. Тех, кто не покинет часть до вечернего развода, Ходарев пригрозил посадить на гауптвахту. И мы знали: если этот обещал – так и сделает, но, с другой стороны, по доброй воле оставаться в бригаде никто и не собирался. В пыльной форме в середине мая с загоревшими до черноты лицами, с парадкой или гражданкой в вещмешках, без опознавательных знаков, шевронов и даже кокард на кепи мы собрались в курилке на контрольно-пропускном пункте. Последним подошел верзила Буня из комендантской роты. Я вспомнил наше знакомство. Оно состоялось поздней осенью 2000 года и началось с того, что в день прибытия из учебки ему понравились мои ботинки. В силу того, что я раза в полтора меньше Буни по комплекции, новенькие облегченные берцы перешли победителю. Но… интеллект всегда превыше силы. Вскоре вся междугородняя связь на территории бригады была в моих руках. Еще бы – начальник телефонной станции, а попросту комнаты с огромными полками разноцветных спагетти из проводов. Уже Буня хотел пообщаться с домом, в магазине продавали специальные карточки, и при помощи пин-кода с одного лишь автомата на всю часть можно было позвонить родным. Но автомат парой ловких движений мог запросто отключиться в самый неподходящий момент, после чего и карточка оказывалась обнуленной. Сотовые телефоны тогда только входили в широкий оборот, и простой солдат о нем мог разве что мечтать, да и то только во сне. В общем, очень скоро уже новенькие ботинки ко мне вернулись, да еще и с довеском в виде сгущенки. Теперь мы уже старые приятели, а еще мне заранее грустно от того, что он сойдет с поезда, когда до моего дома будет оставаться еще больше двенадцати часов пути. Странно как-то все подходило к своему завершению: как будто и не было ничего. Прощание с Шишей, КПП, лесная дорога до станции и электричка до Ярославского вокзала. Ночь шатаний в пьянящей джин-тоником Москве, и вот плацкарта – целый вагон дембелей, хохот и запах конюшни, выбитое стекло в тамбуре и разборки с линейной милицией.

И вот вокзал Самары. Конец весны, душный полдень, только почти неуловимый ветерок тянет со стороны Волги облака. Как и два года назад: все те же мешочники с шоколадом, мороженым и вяленым жерехом. На перроне – броуновское движение под звуки баяна. Одноногий дед играет «Амурские волны», потом видит военных и выдает нетленную «Рио-Риту». Музыка залихватски закручивается, смешивается с хрустом сцепок и лязгом колес. Светлый и грустный пасодобль гуляет по вокзалу и улетает в мглистое небо. Сизая дымка оседает внутри и саднит. Начинается другое время, другая жизнь – вдали от тех мест, где в людских глазах так много бога. И я пока не представляю, как жить дальше, и как понять этот мир, от которого я почти отвык. К Буне подходит женщина с кульком семечек:

– Ой, господи, Володька, ты! Отслужил. К мамке?

Буня мнется и от неожиданности смущаясь, выглядит как тряпичный розовый слон. К женщине присоединяется сестра с золотыми зубами, она в цветастом платье с крупными маками и с кульком семечек в руках. Узнает и тоже радуется.

– Да я сначала тут в Самаре к брату зайду, отмоюсь, переоденусь, а уже завтра при параде явлюсь, – бубнит Буня.

– А я сейчас в нашу Тамбовку еду, прямиком к мамке твоей зайду с такой новостью, выпьем с радости обязательно.

Мы смеемся, потом крепко, по-мужски обнимаемся, прощаясь. Деревенские бабы смотрят на нас и громко рыдают. Буня поворачивается, лихо хватает заплаканную соседку в охапку и начинет танцевать под звуки баяна. Где-то вдалеке летают птичьи крики. Чайки над Волгой кружат в прощальном вальсе.