Текст книги "Дни и ночи"
Автор книги: Константин Симонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Отряхнитесь,– сказал Сабуров.
Следователь только теперь заметил, что был весь в грязи.
– Ползли?
–Да.
– Хорошо, что благополучно.
– Почти,– сказал следователь,– У вас сапожника нет в батальоне?
– А что?
– Осколком как на смех полкаблука оторвало. Он вытянул ногу: у сапога действительно было аккуратно отрезано полкаблука.
– Нет сапожника. Был один, вчера ранили. Где же Степанов? Петя! крикнул Сабуров,– Проводи товарища командира к дежурному, там у него за помощника Степанов сидит,– боец, знаешь?
– Знаю.
– Как помощник дежурного? – удивился следователь.
– А что же мне с ним делать? Охрану возле него ставить? У меня и так людей нет.
– Так он же под следствием.
– Так что же, что под следствием. Говорю вам – нет людей. Тут мне, в ожидании ваших решений, его охранять некем и, по совести говоря, не для чего...
Следователь вышел вместе с Петей. Сабуров, глядя им вслед, подумал, что война изобилует нелепыми положениями. Конечно, этот следователь делает свое дело и Степанова, может, и надо отдать под суд, но вот следователь приполз допрашивать его здесь... Для того чтобы снять допрос, он рисковал жизнью... Его могли убить по дороге, и, когда он будет допрашивать, его тоже могут убить, и когда он пойдет обратно в дивизию и, может быть, возьмет с собой Степанова, то и Степанова и его на обратном пути совершенно одинаковым образом могут убить. А между тем все это, вместе взятое, как будто происходило по правилам, так, как и должно было происходить.
Забрав Степанова из дежурки и для порядка взяв конвоира, следователь устроился в полуподвале с обвалившимися окнами и небом, просвечивающим сквозь дыру в перекрытии. Стена была в двух местах насквозь пробита снарядами, на каменном полу темнели пятна крови,– наверное, тут кого-нибудь убило или ранило.
Степанов сидел на корточках у стены, следователь – на кирпичах посредине подвала. Он записывал, положив на колени планшет.
Степанов был колхозник из-под Пензы, боец второй роты. Ему было тридцать лет. Дома у него остались жена и двое детей. Его призвали в армию, и он сразу же попал в Сталинград. Вчера вечером, во время последней атаки немцев, когда он со своим напарником Смышляевым сидел в глубоком "ласточкином гнезде" и стрелял по танкам из противотанкового ружья, он промахнулся два раза подряд, и танк, прогрохотав гусеницами над головой и обдав окоп запахом бензина и гари, прополз дальше. Смышляев закричал что-то непонятное, приподнялся и бросил вслед танку, под гусеницу, тяжелую противотанковую гранату. Она взорвалась, танк остановился, но в это время второй танк с таким же ревом пронесся над окопом. Степанов успел нырнуть глубоко в гнездо, и его только засыпало землей. Смышляев не успел. Когда Степанов приподнялся, вместе с землей в "ласточкино гнездо" свалился Смышляев, вернее, нижняя часть его, до пояса,– все, что выше, было раздавлено танком. Когда этот кровавый обрубок упал в окоп рядом со Степановым, он не выдержал и, не думая больше ни о чем, пополз из окопа. Он полз все время к Волге, ничего не соображая, стремясь только отползти как можно дальше.
Ночью его нашли уже в расположении штаба полка. Он рассказал все, как было. Бабченко дал ему конвоира и с сопроводительной отправил к Сабурову, послав по официальной линии в дивизию сведения о нем как о дезертире.
Сабурову доложили об этом случае, но он в суматохе боя не успел поговорить со Степановым, а теперь по донесению Бабченко сюда уже явился следователь разбирать дело...
Степанов сидел перед следователем и отвечал то же самое, что он отвечал вчера ночью Бабченко. Следователь, против обыкновения, медлил и задавал много вопросов. Он не знал, что делать со Степановым. Степанов был дезертир, но в то же время ничего преднамеренного он не сделал. С ним был шок: он не вынес ужаса и пополз назад. Может быть, если бы он дополз до берега Волги, он бы опомнился и вернулся обратно. Так думал следователь, так думал сейчас, придя в себя, и сам Степанов. Но факт дезертирства оставался фактом, и ради общего порядка оставить это безнаказанным было нельзя.
– Я бы обратно пришел, ей-богу,– после молчания, не ожидая новых вопросов, убежденно сказал Степанов,– Я бы и сам пришел...
В эту минуту беспрерывно гремевшая кругом канонада прекратилась и раздались близкие автоматные очереди. Петя, пробегавший через подвал от Сабурова к дежурному, крикнул на ходу:
– Немцы прорываются! Капитан приказал всем, кто с оружием, в бой! – и побежал дальше.
Следователь, немолодой и, в сущности, штатский человек, переодетый в военное, снял очки, протер стекла, снова надел их и, взяв лежавший рядом с ним автомат – оружие, с которым уже давно никто в дивизии не расставался,неторопливо вылез через пролом наружу. Красноармеец, охранявший Степанова, в сомнении посмотрел на него, потом на пролом в стене, потом на Степанова и, сказав: "Ты посиди пока тут", вылез вслед за следователем.
Это была вторая за день решительная атака немцев, когда их автоматчики, человек двадцать, через стену забрались во двор дома. Во дворе шла стрельба в упор.
Были подняты на ноги все, кто находился в штабе батальона и кругом него.
Сабуров сам выбрался наверх и руководил боем настолько, насколько вообще можно руководить рукопашной.
Часть немцев убили, часть выбили за ограду. Следователь и конвоир влезли обратно через пролом и устало опустились на кирпичи. У следователя из кисти руки, слегка задетой пулей, сочилась кровь.
– Надо перевязать,– сказал конвоир.
– У меня пакета нет.
– Нет? – произнес Степанов и, порывшись в кармане гимнастерки, вытащил оттуда индивидуальный пакет.
Он и конвоир вдвоем перевязали раненому руку. Потом Степанов отошел и снова присел у стены. Лишь теперь они вспомнили, что допрос был прерван атакой и что его, очевидно, надо продолжить. Но продолжать допрос следователю не хотелось. Чтобы протянуть время и отдышаться, он здоровой рукой вытащил из кармана кисет с табаком, с трудом, помогая себе забинтованными пальцами, свернул цигарку, потом, посмотрев на Степанова и конвоира, с той автоматической привычкой делиться табаком, которая появляется у людей, долго пробывших на фронте, протянул им кисет.
Степанов вслед за конвоиром взял щепотку, вытащил заботливо хранимый обрывок газеты, оторвал полоску и свернул цигарку. Они все втроем закурили. Курение продолжалось минут десять. Тем временем снова началась канонада. Под звуки ее следователь стал наспех доканчивать допрос, с трудом придерживая планшет раненой рукой. Вскоре допрос был окончен, предстояло сделать заключение. В эту минуту, так же как и в первый раз, канонада прекратилась и снова началась немецкая атака.
Заслышав автоматные очереди, следователь снова молча потянул к себе автомат, взял в здоровую руку и, не оборачиваясь, вылез из подвала. Конвоир последовал за ним.
Степанов снова остался один. Он растерянно огляделся по сторонам. За стеной слышались близкие выстрелы. Степанов еще раз поглядел по сторонам и полез в пролом следом за конвоиром. Выскочив наружу, он огляделся и, увидев рядом с лежавшим на земле убитым красноармейцем винтовку, схватил ее. Пробежав несколько шагов, он лег за груду кирпичей неподалеку от следователя и еще нескольких лежавших тут же бойцов. Когда левее него немцы выскочили из-за стены, он вместе со всеми начал стрелять по ним. Потом поднялся, пробежал несколько шагов и, перевернув винтовку, прикладом ударил по голове набежавшего на него автоматчика. Потом снова упал за камни и несколько раз выстрелил по двигавшимся в глубине двора немцам.
Немцы тоже стреляли. На этот раз во двор их пробралось человек десять, и через несколько минут они все были или убиты, или ранены.
Атака отхлынула, выстрелы гремели уже за стеной. Степанов встал и, не зная, что делать, подошел к стене, где лежали следователь и конвоир. Конвоир встал, но следователь продолжал лежать: он был ранен в ногу. Степанов поднял его, увидел, что нога сильно кровоточит, и, взвалив следователя на плечи, потащил в подвал. Там он опустил его на пол, подложив, чтобы было повыше,
два кирпича в изголовье.
– Сходи за сестрой или санитаром,– сказал следователь Степанову.
Степанов привел санитара, который, согнувшись над раненым, стал
перевязывать ему ногу. Раненый не стонал. Он лежал молча и ждал, когда кончится эта боль.
Конвоир вытащил из-за голенища жестянку с махоркой, свернул цигарку себе, потом дал щепотку Степанову и спросил раненого:
– Разрешите вам свернуть?
– Сверни,– ответил тот.
Конвоир свернул цигарку, лизнул, заклеил и, вложив в рот раненому, зажег спичку. Раненый несколько раз подряд жадно затянулся.
По дороге к себе в блиндаж через подвал прошел Сабуров. Сегодня он до того устал, что ему было тяжело нести автомат, и он волочил его за собой прикладом по земле.
– Перекуриваете? – спросил он. В углу рта его была зажата потухшая цигарка, которую он закурил еще в блиндаже перед боем и так и забыл о ней. Дайте прикурить.
Только уже прикуривая у конвоира, он сообразил, что это за люди. Он посмотрел на Степанова, потом на раненого и спросил:
– Сильно задело?
– Порядочно.
– Сейчас скажу, чтобы вынесли, а то опять начнется,– Он посмотрел на белое, без кровинки лицо следователя,– С допросом закончили?
– Закончили.
– Ну и какое же ваше заключение?
– Какое же заключение,– сказал следователь,– Будет воевать. Вот и все.
Он взял планшет, вытащил оттуда протокол и написал внизу: "Состава преступления для предания суду трибунала нет. Отправить на передовые",– и расписался.
– Отправить на передовые,– повторил он вслух и, превозмогая боль, усмехнулся.
– Отправлять недалеко, сто шагов,– сказал Сабуров и повернулся к Степанову: – Иди к себе в роту. Винтовка чья?
– С убитого взял, товарищ капитан.
– Будет твоя. Доложи Потапову, что я тебя прислал.
Был особенно тяжелый день, один из тех, когда напряжение всех душевных сил доходит до такой степени, что в самый разгар боя неожиданно и невыносимо хочется спать. После двух утренних атак в полдень последовала третья. В обращенной к немцам части двора высилось небольшое полуразрушенное складское здание. Было оно построено прочно, с толстыми стенами и глубоко уходившим в землю подвалом. Среди остальных зданий, занимаемых Сабуровым, оно стояло особняком, немного впереди и на отлете. Именно сюда и направили немцы свою атаку в третий раз.
Когда одному танку удалось подойти вплотную к складу и он, прикрывшись его стеной от огня артиллерии, стал стрелять из пушки прямо
внутрь, немецкие автоматчики забрались через проломы, и через несколько минут там прозвучал последний выстрел. Первое желание Сабурова было попытаться тут же, среди белого дня, отбить склад. Но он сдержал себя и принял трезвое решение: сосредоточить весь огонь позади склада, не давая немцам до темноты втянуться туда крупными силами, а контратаку произвести с темнотой, когда решимость и привычка к ночным действиям возместят ему недостаток людей.
Бабченко, которому он доложил по телефону о потере склада, ничего не ответил по существу, но долго и злобно ругался и в заключение сказал, что придет сам. Сабуров предчувствовал столкновение, и его опасения оправдались. Бабченко, согнувшись, влез в блиндаж, злой, потный, с головы до ног забрызганный грязью.
– Ишь забрался,– проворчал Бабченко,– Сколько метров над головой?
– Три.
– Ты бы еще глубже залез.
– А мне глубже не надо. И так не пробьет.
– Залез в землю, как крот,– съязвил Бабченко.
В сущности, он ничего не мог возразить. Сабуров копал этот блиндаж не специально, а лишь расширил старый туннель, и то, что блиндаж его был глубок и не боялся даже прямых попаданий, было только хорошо. Но немцы только что захватили склад, и Бабченко хотелось сорвать зло на комбате.
– Закопался,– повторил он.
Сабуров был зол, устал и не меньше, чем Бабченко, расстроен потерей склада. Он знал, что до самой ночи – до тех пор, пока не удастся отбить склад обратно,– эта мысль, как заноза, будет мучить его, и поэтому в ответ на слово "закопался" сказал с вызовом:
– Что, товарищ подполковник, прикажете командный пункт наверх перенести?
– Нет,– отрезал Бабченко, почувствовав в словах Сабурова иронию.Склад отдавать не надо было, вот что.
Сабуров молчал. Он ждал продолжения.
– Что думаешь делать?
Сабуров доложил свой план ночной контратаки.
– Что же,– сказал Бабченко, посмотрев на часы,– сейчас четырнадцать. Значит, так и будут они до темноты там сидеть? Ты приказ читал, что ни шагу назад, а? Или, может быть, ты с приказом не согласен?
– В восемнадцать я начну атаку,– стараясь сдержаться, сказал Сабуров,а в девятнадцать склад будет у меня.
– Ты мне это не говори. Ты приказ читал, что ни шагу назад?
–Да.
– А склад отдал?
–Да.
– Сейчас же отбить! – крикнул Бабченко не своим голосом, вскакивая с табуретки,– Не в девятнадцать, а сейчас же!
По его лицу Сабуров понял, что Бабченко был на той грани усталости и нервного исступления, на которой находился сегодня он сам. Спорить с Бабченко в эту минуту было бесполезно, и если бы дело шло лишь о том, что вот сейчас ему, Сабурову, было бы приказано идти одному к этому сараю среди бела дня, то он бы встал и пошел, с горьким чувством, что если нельзя доказать командиру полка его неправоту ничем другим, кроме своей собственной смерти,– черт с ним,– он, Сабуров, докажет ему это своей смертью. Но в контратаку нужно было вести людей, то есть надо было доказывать Бабченко, что он не прав, не только ценой собственной жизни, но и ценой жизни других.
– Товарищ подполковник, разрешите доложить...
–Ну?
Сабуров еще раз повторил все мотивы, по которым он решил отложить атаку до ночи, и поручился, что в течение дня будет держать всю площадь за складом под таким огнем, что до ночи там внутри не прибавится ни одного немца.
– Ты приказ, чтобы ни на шаг не отступать, читал? – еще раз спросил Бабченко все с тем же беспощадным упрямством.
– Читал,– ответил Сабуров, вытягиваясь, не сводя глаз с Бабченко и встречая его взгляд таким же злым и беспощадным взглядом,– Читал. Но я не хочу сейчас людей класть там, где их не надо класть, где можно почти без потерь все взять обратно.
– Не хочешь? А я тебе приказываю.
У Сабурова мелькнула мысль, что надо вот сейчас же что-то сделать с Бабченко, заставить его замолчать, не дать ему больше повторять этих слов; что ради спасения жизни многих людей надо позвонить Проценко и доложить, что он отказывается делать так, как хочет Бабченко, а потом – будь что будет -пусть с ним, с Сабуровым, делают что хотят. Но уже въевшаяся в кровь привычка к дисциплине помешала ему.
– Есть,– сказал он, продолжая все тем же беспощадным взглядом смотреть на Бабченко,– Разрешите выполнять?
– Выполняй.
Все, что произошло после этого, надолго осталось в памяти Сабурова, как дурной сон. Они вылезли из блиндажа. Сабуров в течение получаса собрал всех, кто был под рукой. Бабченко по телефону приказал поддержать контратаку пятью оставшимися еще в полку пушками, которые, впрочем, едва ли могли принести тут пользу. И контратака началась.
Хотя всего двадцать дней назад батальон начинал бои почти в полном составе, но сейчас, когда понадобилось днем, среди боя, организовать контратаку, Сабуров собрал вокруг себя только тридцать человек. Это был весь резерв, на который он мог рассчитывать.
Бабченко торопил. Слова "ни шагу назад" он понимал буквально, не желая считаться с тем, чего будут стоить эти сегодняшние потери завтра, когда немцы снова пойдут наступать и их нечем окажется держать. К началу контратаки с левого фланга не успели перетащить даже минометы, а Сабуров со своими тридцатью бойцами, перебегая от стены к стене, от развалин к развалинам, уже пошел вперед.
Кончилось это так, как он и ожидал. Семь человек остались лежать между развалинами. Остальные нашли себе каждый какое-нибудь укрытие неподалеку от склада, и никакая сила не могла заставить их подняться. Атака не удалась, и в таких условиях и не могла удаться.
Когда люди залегли, немцы стали засыпать их минами. Остаться лежать здесь, где попало, за ненадежными укрытиями была верная смерть. Огонь все усиливался. Разорвавшаяся рядом мина слегка оглушила Сабурова; вся левая половина лица вдруг сделалась чужой, словно набитой ватой. Обломками кирпича его оцарапало, по лицу текла кровь, но он ее не замечал. Когда огонь стал совершенно невыносимым, Сабуров, дав знак остальным, пополз обратно.
На обратном пути убило еще одного. Через час после начала этой затеи Сабуров стоял перед Бабченко за низким обвалившимся выступом дома, где тот, почти не прячась, с самой близкой дистанции, все время под огнем, наблюдал за атакой.
Сабуров козырнул и с хрустом опустил на землю автомат. Должно быть, его измазанное кровью и грязью лицо было такое страшное, что Бабченко сначала ничего не сказал, а потом произнес:
– Отдохните.
– Что? – спросил Сабуров, не расслышав.
– Отдохните,– повторил Бабченко.
Сабуров опять не расслышал. Тогда Бабченко крикнул ему в самое ухо.
– Меня оглушило,– сказал Сабуров.
– Отдохните,– сказал Бабченко в четвертый раз и пошел по направлению к блиндажу.
Сабуров двинулся вслед за ним. Они не спустились в блиндаж, а сели на корточки рядом, у выступа стены, где была дежурка. Оба молчали, обоим не хотелось смотреть друг другу в глаза.
– Кровь,– заметил Бабченко,– Ранен?
Сабуров вытащил из кармана грязный, земляного цвета носовой платок, плюнул на него несколько раз и вытер лицо. Потом ощупал голову.
– Поцарапало.
– Вызовите из рот всех, кого можно вызвать,– приказал Бабченко,– я сам поведу их в атаку.
– Сколько людей? – спросил Сабуров.
– Сколько есть.
– Больше сорока не будет.
– Сколько есть, я уже сказал,– повторил Бабченко.
Сабуров распорядился вызвать людей и перетащить поближе минометы; все-таки они хоть чем-то могли помочь. При всем своем упрямстве Бабченко понимал, что атака была неудачной по его вине и что следующая атака тоже едва ли будет удачной. Но после того как на его глазах, по его приказанию, бессмысленно погибли люди, он считал для себя необходимым попробовать самому сделать то, что не сумели сделать его подчиненные. Пока подтаскивали минометы и собирали людей, давали последние приказания перед атакой, Бабченко вернулся обратно за обломок стены, откуда он наблюдал первую атаку, и стал внимательно рассматривать лежавшее впереди пространство двора, прикидывая, откуда будет удобнее и безопаснее перебегать. Сабуров молча стоял рядом с ним. Шагах в сорока разорвалась немецкая мина.
– Заметили,– сказал Сабуров,– Отойдемте, товарищ подполковник.
Бабченко молчал и не двигался. Вторая мина разорвалась чуть подальше.
– Отойдемте, товарищ подполковник. Заметили,– повторил Сабуров.
Бабченко продолжал стоять. Это был вызов. Он хотел показать, что, только
что посылая людей в атаку, он требовал от них такой же готовности к смерти, какой требовал и от себя.
– Пойдемте! – крикнул Сабуров в третий раз, когда мина разорвалась совсем близко, прямо перед стеной, и над их головами просвистело несколько осколков.
Бабченко молча повернулся, посмотрел ему в глаза, плюнул себе под ноги и твердыми, недрогнувшими пальцами, достав из кисета щепоть табаку, свернул папироску. Потом достал из кармана зажигалку, несколько раз чиркнул, зажег ее, повернулся против ветра и низко наклонился, чтобы закурить. Может быть, если бы он не повернулся, его бы не убило, но он повернулся, и осколок разорвавшейся в десяти шагах мины попал ему в голову. Он молча упал к ногам Сабурова, тело его только один раз вздрогнуло и замерло. Сабуров опустился рядом с ним на землю, повернул его изуродованную голову и с неожиданным равнодушием подумал, что так оно и должно было случиться. Он приложил ухо к груди Бабченко: сердце не билось.
– Убит,– произнес он.
Потом повернулся к Пете, лежавшему в пяти шагах за стеной.
– Петя, иди помоги.
Петя подполз к нему. Они взяли Бабченко за руки и за ноги и перетащили к блиндажу.
Минометы на позиции,– доложил подбежавший к Сабурову лейтенант.Прикажете открыть огонь?
– Нет,– сказал Сабуров,– Отставить!
Он подозвал Масленникова и распорядился отменить приготовления к атаке и вернуть людей на их места. Потом, спустившись в блиндаж, позвонил в полк. К телефону подошел комиссар. Сабуров доложил, что Бабченко убит, доложил, при каких обстоятельствах, и сказал, что доставит его тело в полк, когда стемнеет.
Конечно, ему было жаль, что Бабченко убили, но в то же время у него было осознанное, совершенно ясное чувство облегчения от того, что теперь он может распорядиться так, как считает нужным, и что не будет повторена еще раз эта нелепая атака, придуманная Бабченко ради собственного престижа. Он приказал вынести раненых и готовиться к ночной атаке склада.
Немцы не предпринимали ничего нового. На сегодня с их стороны, пожалуй, было все кончено. Сабуров поговорил по телефону с ротами и лег спать, приказав разбудить его в семнадцать, перед началом темноты.
XIII
Он проснулся не от шума, а от пристального взгляда. Перед ним стояла
Аня. Она смотрела на него своими большими спокойными глазами. Он поднялся и молча сел, тоже глядя на нее.
– Как хорошо, что вы проснулись. Мне уже скоро уходить,– Она протянула Сабурову руку,– Здравствуйте.
– Садитесь,– предложил Сабуров, подвигаясь на койке.
Аня села.
– Вижу, вы совсем поправились.
– Да, совсем,– подтвердила Аня,– Я ведь была легко ранена. Только много крови потеряла. Вы знаете,– быстро добавила она, не дав ему ничего сказать,– я встретила маму. Мы теперь с ней вместе.
– Вместе?
– Ну, не совсем вместе. Она там же в деревне, в избе живет, где наш медсанбат стоит; я там ночую с нею вместе. То есть не ночую, а по утрам сплю, когда возвращаюсь с переправы.
– Вы уже давно опять ездите сюда?
– К вам первый раз, а вообще четвертый день. Я маме про вас рассказывала.
– Что?
– Все, что знаю.
– А что же вы знаете про меня?
– Очень много.
– Ну а все-таки?
– Много, много, почти все.
– Все?
– Я даже знаю, сколько вам лет. Вы тогда говорили правду. Мне ваш ординарец сказал.
– А что он вам еще обо мне сказал?
– Что вас сегодня чуть не убили.
– Еще?
– Еще? Больше ничего. Мне некогда было спрашивать. Мы раненых сейчас сносили в одно место. У вас много раненых.
– Да, много,– помрачнев, вздохнул Сабуров,– Значит, некогда было. А если было бы время, еще бы спрашивали?
–Да.
– Тогда спрашивайте у меня самого,– Он посмотрел на часы,– Проснулся раньше времени.
– Это я вас разбудила. Я на вас так долго смотрела, что вы проснулись. Нарочно. Я хотела, чтобы вы проснулись.
– Я очень рад вас видеть.
– Я тоже,– сказала Аня и посмотрела ему в глаза.
Он понял, что тот неожиданный, поцелуй ночью, когда она лежала на носилках, ею не забыт, и вообще ничего не забыто, и что все то немногое, что было между ними, на самом деле очень важно. Он почувствовал это сейчас, когда взглянул на нее.
– Я тут хорошо если два часа в сутки спал,– сказал он,– Даже почти не
вспоминал о вас, так тут все у нас было...
– Я знаю...– сказала Аня,– У нас в медсанбате несколько раз были ваши бойцы. Я у них спрашивала, как у вас тут.
Аня теребила пальцами краешек гимнастерки. Сабуров понял, что это не от смущения, а оттого, что она хотела сказать что-то важное и подбирала слова.
– Ну? – выжидающе спросил он.
Она молчала.
– Ну что? – повторил он.
– А я много думала о вас, очень много,– сказала она с обычной, отличавшей ее серьезной прямотой.
– И что надумали?
– Ничего я не надумала. Просто думала!
Она вопросительно посмотрела на него, и он почувствовал – она ждет, чтобы он сказал что-то хорошее, умное и успокоительное: что все будет хорошо, что они оба будут живы и еще что-нибудь такое же, взрослое, от чего она почувствовала бы себя под его защитой. Но ему ничего не хотелось говорить, ему просто хотелось обнять ее. Он положил руку ей на плечо, как тогда на пароходе, чуть придвинул ее к себе и сказал:
– Я так и думал, что вы приедете.
И за этими словами она почувствовала, что он тоже хорошо помнит тот поцелуй на носилках и что именно поэтому говорит: "Я так и думал".
– Вы знаете,– заговорила она,– наверное, у всех так бывает в жизни, как у меня сейчас. Приходит день, и чего-то в этот день очень ждешь. Вот сегодня я с утра весь день ждала, что увижу вас, и ничего кругом не замечала. Днем очень стреляли, а я почти не замечала. Буду вот так ездить к вам и сама не замечу, как храброй стану.
– Вы и так храбрая.
– Нет, так не храбрая, а вот сегодня храбрая.
Он посмотрел на часы.
– На улице уже начинает темнеть?
– Да,– ответила она,– наверное. Я не заметила. Наверное, наверное, встрепенулась она,– Надо уже вывозить раненых. Я пойду.
Он был рад этим ее словам: "Я пойду", потому что по часам следовало уже начать готовиться к атаке, хорошо, что она уходит первой.
– В один раз не заберете всех?
– Нет. Я еще раза два буду сегодня. До утра бы всех успеть, и то хорошо...
Сабуров встал и сказал:
– У нас командир полка убит сегодня. Вы знаете?
– Знаю. Рядом с вами, мне сказали. Вас оглушило сегодня?
– Немножко, уже прошло.
Он посмотрел на нее и только теперь догадался, почему она Сегодня говорила громче, чем обычно.
– Тоже Петя рассказал?
– Да... Я вас еще увижу сегодня?
– Да, да, конечно,– заторопился Сабуров,– Конечно, увидите. А как же.
Только...
–Что?
Он хотел сказать, чтобы она была осторожнее, и замолчал. Как она могла быть осторожнее? Всегда один и тот же, обычный путь, по которому надо нести раненых в одно и то же время суток. Как она могла быть осторожнее? Просто глупо было бы говорить ей об этом.
– Нет, ничего,– произнес он,– Конечно, увидимся. Непременно.
Когда она вышла, Сабуров с минуту сидел молча. Потом встал и быстро надел шинель. Ему захотелось поскорей отбить склад не только потому, что это было нужно, но еще и потому, что только после этого он мог увидеть Аню. Он подумал об этом и сам удивился этой мысли, похожей на мысль о любви.
Однако мысль все-таки возникла и не исчезала. Она оставалась с ним и тогда, когда он давал последние распоряжения перед атакой, и когда они пошли в эту атаку и сначала ползли среди развалин, а потом перебегали под огнем, и когда, бросив две гранаты, он ворвался с остальными в склад и там началась та неразбериха с выстрелами, криками и стонами, которая называется рукопашной.
На этот раз он взял склад обратно, имея всего одного убитого и пять раненых. И хотя у него, как у многих русских людей, было не показное, а действительное правило не думать и не говорить плохо о мертвых, но он еще раз с раздражением подумал о Бабченко.
Ванин, вернувшийся днем из второй роты, участвовал в атаке вместе с ним. Хотя это было и неблагоразумно, но он настоял на этом, и Сабуров не нашел в себе сил отказать ему. Вообще он сейчас испытывал такое душевное состояние, при котором ему трудно было отказать человеку в чем-нибудь хорошем. Они все время были рядом и вместе вернулись в блиндаж.
– Этот склад, между прочим, был для декораций,– сказал Ванин,– Вот тот дом, что впереди, это театр строился, а при нем склад был для декораций. И двор. Там рельсы были положены, чтобы на вагонетке декорации прямо со сцены увозить. Здорово, верно?
– Верно,– Сабуров невольно улыбнулся.
– Ты что? – спросил Ванин.
– Подумал, что нет ни одного дома кругом, о котором бы ты не знал всех подробностей.
– А как же? Я же все это строил. И не только дома, я почти всех людей тут знаю. Тут девушка-сестра была у тебя, да?
– Да,– настороженно подтвердил Сабуров, подумав, что сейчас Ванин позволит себе какую-нибудь шутку на этот счет.
– Ее тоже знаю,– сказал Ванин,– увидел и вспомнил. Она на тракторном работала, в инструментальном, нормировщицей. Мы ее хотели комсоргом цеха рекомендовать.
Оказалось, это было все, что он хотел сказать о девушке.
– Почти всех знаю,– повторил он, уже забыв о ней,– И тракторный себе представляю не таким, как он есть, а каким он был раньше. И за станками люди. Ты чего угрюмый сегодня?
– Я не угрюмый. Просто думаю.
– О чем? О Бабченко?
– И о Бабченко.
– Да,– сказал Ванин,– убили. Интересно, кого теперь назначат. Может, тебя?
– Нет,– сказал Сабуров,-наверное, Власова из первого батальона назначат. Он майор.
Зазвонил телефон.
– Вас спрашивают,– обратился связист к Сабурову.
Сабуров подошел. У телефона был Проценко. Сабуров обрадовался его голосу.
– Как живешь? – спросил Проценко.
– Ничего.
– Что же хозяина своего не уберег, а?
– Не мог,– сказал Сабуров.
– А легко отбили склад? – спросил Проценко.
– Легко, с малыми потерями.
– Вот так с самого начала и надо было – отсечь подход подкреплений и отбивать ночью. Так и на будущее себе заведи.
Это звучало упреком. Сабуров хотел было сказать, что не он устраивал эту дневную атаку, но промолчал. Бабченко был уже мертв, и плох он был или хорош, но тоже погиб за Сталинград.
Аня сдержала свое слово и поздно вечером появилась еще раз. Она очень торопилась, забежала на минуту. И сразу ушла. И Сабуров почувствовал тревогу за нее. Окружавшие их здесь в Сталинграде опасности были теперь совсем разные: одни, сами собою подразумевающиеся,– для него и другие, очень страшные и неожиданные,– для нее. И он понял, что теперь всегда будет бояться за нее.
Все дневные и вечерние дела были закончены. Оставалось ожидать двадцати трех часов – времени, когда Сабуров приказал Юсупову прийти, чтобы вместе двинуться на рекогносцировку. Возможность разведать дорогу, а завтра ночью попробовать перебить немецкую роту после всех сегодняшних неудач и потерь казалась особенно заманчивой.
Юсупов явился через пять минут. Все у него было уже готово: на шее висел автомат, две гранаты в аккуратном холщовом мешке были прикреплены к поясу. Он был без шинели, налегке, в одном наглухо застегнутом ватнике. Так он всегда ходил в разведку.
– Сейчас пойдем,– сказал Сабуров,– Петя, скажи Петрову, что он со мной пойдет.
Ефрейтор Петров сопровождал Сабурова в тех случаях, когда Петя оставался в штабе. Сабуров снял со стены свой автомат, надел так же, как и Юсупов, ватник, стянул его потуже ремнем и, положив в карманы две гранаты-лимонки, которые любил за их малый размер и сильное действие, повесил на шею автомат.
Они вышли: впереди Юсупов, за ним Сабуров, последним Петров. Стояла сырая и темная – хоть глаз выколи – октябрьская ночь. Моросил дождик. Было так темно, что в первую секунду им показалось, что они вышли не на улицу, а только в тамбур между двумя дверьми. Контуры стен сливались с небом, и казалось, что ввысь над развалинами поднимаются тоже дома, только выкрашенные в более светлую краску.
Выйдя из блиндажа, Сабуров подумал, что, в сущности, не грех бы отложить эту рекогносцировку до завтра. И так слишком много всего было за день, а день этот не последний. Но ночная свежесть, тихий дождик и черное низкое небо заставили его встряхнуться.
