![](/files/books/160/oblozhka-knigi-gotika.-provincialnaya-versiya-386430.jpg)
Текст книги "Готика. Провинциальная версия"
Автор книги: Константин Кубанцев
Жанр:
Боевики
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)
Константин Кубанцев
Готика. Провинциальная версия
От автора.
Любое совпадение имен носит случайный характер. Других совпадений нет – выдумано все.
Пролог.
…грязен, тощ и голоден. По-настоящему. Как дикий зверь во время зимнего заснеженного плена, когда ни дичи, ни корма на стылой земле под белым пушистым покрывалом, по которому мечущимися следами выписано голод. И потому – беспощаден. И опасен! Но до поры, до времени, пока не наестся. Вот тогда он снова превратится в жалкую беспородную собачонку, готовую стерпеть удар ногой под ребра.
Вытянутая морда и крепкий крестец вырождающейся овчарки смотрелись не плохо, но вылинявший куцый хвост, пёс держал его меж задних лап, завернув под впалое брюхо, выдавал его. Хвост – это как выражение на лице. О нелегкой судьбе бездомного пса-неудачника – о жизни на задворках, о холоде и побоях без причины, о ранах и ссадинах, что достались на его долю в собачьих драках, о гастрите, панкреатите, энтерите – человеческих болезнях, коими страдал бедный пёс, обо всех передрягах, где побывал он в поисках пропитания, о голоде – с ним он познакомился в самом начале своей щенячьей жизни, когда в исхудалой груди суки-дворняги, его матери, кончилось молоко, о голоде, постоянном, изнуряющем, об этой пытке, сводящей с ума, рассказывал поджатый хвост.
Но сегодня представился случай утолить голод – не навсегда, но хотя бы на время: на день, на полдня, на час, но избавиться от этого гадкого мучительного чувства.
Этот лакомый кусок он учуял сразу же, как только поставил передние лапы на край мусорного бака и опустил морду вниз. О, упоительный миг предвкушения праздника – праздника обжорства.
Внезапно в сознание пса промелькнула череда примитивных образов: “Враги, опасность, мое мясо, не отдам, буду драться”.
Он был готов драться с кем угодно: с двуногими, что, косясь на него с опаской и неприязнью, проходили мимо, со своими собратьями-сородичами, такими же бездомными псами, что из нового рода собак-горожан, собак-отбросов, собак-нищих, обитающих на городских свалках и пустырях.
И в самом деле, еще две облезлые худые собаки появились на горизонте, привлеченные и запахом и звуком кровожадной животной трапезы.
– Р-рвы-рв, – с угрозой прорычал старый пес, – не отдам, мое, мое, ухр.
Животные замерли неподалеку и, как обученные пойнтеры, приняли напряженную охотничью стойку, словно лишь ожидали команду: искать, преследовать, рвать. Они внимательно следили за чужаком и, прислушиваясь к голосу своего единственного хозяина и повелителя – к голосу своего инстинкта, ждали. А он подсказывал им, нападение неоправданно рискованно. Тот, кто на их глазах неистово рвет свежее мясо, поглядывая на них исподлобья, смертельно опасен. Он готов на все, этот пес-старик. Они чувствовали его настроение и не решались ринуться и выхватить жирный манящий кусок пищи, и надеялись на случай: а вдруг удача улыбнется и им. А пес, не отрывая морды от разорванной окровавленной плоти, лишь поглядывал ни них снизу вверх, морщил брови и щерился, приподнимая верхнюю губу. Он ел, жрал, рвал, торопливо проглатывая слишком большие куски необычно-сладковатой плоти, и кровь на его морде, высыхая, темнела до черноты.
Бабенко хотел пнуть замешкавшегося пса, но передумал. Что-то его насторожило. Взгляд собачьих глаз? Злой и бесстрашный, все еще голодный? Наверное. Пёс в момент своей трапезы выглядел настоящим цербером, зловещим существом из преисподни: пожелтевшие, но все еще крепкие клыки и резцы, черное, рельефное небо и длинный широкий язык, с которого, словно с раскаленного камня, на который щедро плеснули водой, поднимался пар.
Б-р-р, потряс головой Бабенко, избавляясь от наваждения. Он замедлил шаг и трусливо огляделся. Нет, вроде никто не заметил ни его движения в сторону пса, ни его позорного отступления.
– Ррыв, ав! – снова подал голос цербер. – Ав, ав.
“И с чего я так пересрал, – удивился Бабенко своему поведению, но доказывать сам себе ничего не стал. – Пересрал? И правильно! Вдруг – цапнет, вдруг – бешеный. Вроде и пена по морде”.
И, пройдя дальше, и уже практически миновав опасную зону, мутными зрачками своих глаз из-под слипающихся похмельных век он рассмотрел, что именно и с таким удовольствием жрет этот пёс.
“Почку жрет. Вот, сука, – не смущаясь тем, что собака – кобель, подумал Бабенко. – Почку! Надо же!”
Он оказался единственным, кто обратил внимание на добычу приблудного пса и правильно определил её характер. Это и в самом деле была почка, закутанная в толстый слой жировой клетчатки и принадлежавшая человеку! Человечья! А чья же еще? Точнее, он оказался единственным, кто в то октябрьское утро наблюдал эту сцену полностью. А, по сути, достаточно примечательную, достойную комментариев: свирепое животное, одичавший зверь поглощает свою добычу! Человеческое тело! По крайней мере, его часть! И разве не яркое пятно на поблекшей акварели, вырисованной до середины… середины утра, середины октября, середины жизни? И такой факт – как тайна! А тайна – это круговорот событий значительных, уж во всяком случае не ординарных, интересных. И любой поступок, любое действие, вытекающее из простой констатации подобного факта – вопрос жизни или смерти. И Бабенко прошел мимо.
Появилась Люсьена Леопольдовна Кокатилова. Она метров на тридцать опередила остальных сотрудников, подъехавших в том же троллейбусе. Но пес своим длинным языком уже облизывал запачканную морду.
– О, Боже! – все-таки охнула Люсьена Леопольдовна и машинально прибавила шаг.
А когда через несколько минут из служебной “ГАЗ-31”, что лихо подкатила к центральному больничному подъезду, покрякивая, вылез Ведин, он и вовсе не обратил внимания…
Несколько человек, преднамеренно синхронизировав свой приход на работу с появлением главного врача, почтительно поздоровались с Вединым, соблюдая при этом положенную дистанцию.
Неведомо откуда появившейся Зеленушкин, уже успевшей переодеться, в белом халате и в колпаке, что добавлял к его ста шестидесяти еще сантиметров тридцать, открыл и попридержал для Ведина дверь
Бур стоял неподалеку. Уже минут двадцать назад он догадался, ожидание потеряло смысл – Родионов не появится! Предстояло решить, что делать? Бур решил ждать еще десять – пятнадцать минут, до девяти, потом – уйти. Не спеша, он потянул из пачки очередную сигарету. Несколько секунд ушло на то, чтобы помять её, а потом, вычертив ею в воздухе широкую дугу, бросить в рот. Затем рука поползла под полу плаща и нырнула в карман. Пошарив в нем, он выудил коробку спичек. Есть! Пять не тронутых спичек. Первая сломалась, но вторая послушно вспыхнула. Пламя, как всегда, заворожило. Лишь тогда, когда огонь сожрал ровненькую аккуратную щепочку наполовину, он, делая протяжный вздох, поднес к нему кончик сигареты. Первая затяжка. Одновременно, переложив коробок в другую руку – там оставалось еще три спички, он спрятал его в противоположный карман. Вторая сигарета. Третья. Третью Бур не докурил. Время истекло, решил он. Бросив окурок и не затоптав его, он пошел к своей машине, припаркованной на прибольничной стоянке, но не дойдя до неё несколько шагов, обернулся…
20 октября. Часы отсчитали девять часов и шесть полновесных минут с начала суток. Обычное утро.
Дворовый пес, низко опустив морду, медленно брел прочь. Он уходил, пришибленно оглядываясь. И уж, конечно, никто не рассмотрел в последнем взгляде кобеля, брошенным через потертое лопастое плечо, его собачью усмешку.
Часть 1. Хроника безумия (19 – 25 октября).
Глава 1. Фришбах.
Однокомнатная квартира со всеми удобствами? Вроде того. Одноместная больничная палата в двенадцать квадратных метров. Что еще надо? Короткий коридорчик-буфер ведет в спальную часть. Туалет расположен по левую руку. Душевая ниша – по правую. Дверь в туалет плохо пригнана к косяку и потому вечно приоткрыта. Бросается в глаза больничная кровать. Она занимает большую часть помещения. Рядом стоит больничная тумбочка с узеньким выдвижным ящичком и дверцей под ним, за неё легко встает бутылка. Уродливое кресло кажется в своем углу чересчур громоздким. Направо – раковина: фаянсовая чаша болотно-зеленого цвета. Смеситель замурован в стену. Неровные мазки цемента, будто нанесенные в агонии безумцем-художником, лежат на потускневшем металле. На крошечной полочке, закрепленной на присосках, есть все необходимые гигиенические принадлежности: пластмассовый стаканчик, в нем – зубная щетка, мятый туб зубной пасты, бритвенный станок и кусок хозяйского мыла без мыльницы. Над умывальником несколько рядов голубого кафеля и узкое, будто выдранное из салона машины, зеркало на уровне глаз. Если отступить на пару шагов назад, в нем помещается лицо. На подоконнике разместились телевизор «Сони» диаметром экрана в четырнадцать дюймов, электрический чайник, две чашки, тюбик с клеем, небольшие маникюрные ножницы, пакет сока, пара грязных граненых стаканов, блок сигарет. Еще одна пачка лежит в стороне, рядом с большой пластмассовой пепельницей.
В этой палате Фришбах живет шестой месяц.
Фришбах прикрыл за собой дверь и огляделся. Прислушался. Тихо. Не раздаются шаги, никто не дышит по ту сторону древесностружечной плиты, аккуратно выкрашенной в белый. Довольный тишиной, и сам стараясь не производить излишнего шума, он присел на кровать. Расшатанная старушка предательски скрипнула. Фришбах замер и снова прислушался. Не расслышав и на этот раз ничего подозрительного, он шумно выдохнул, затем нагнулся и вытащил из-под кровати большой черный пластиковый пакет. Из его глубин Фришбах извлек банку пива, резким движением вскрыл ее, выплеснув пену себе на руку, и жадно припал к краю. Пил он до тех пор, пока не опорожнил жестянку.
В продолжение нескольких минут он с задумчивым видом и неподвижно сидел, не естественно выпрямив спину, чуть склонив голову на бок. Казалось, он был настолько глубоко погружен в собственные потаенные мысли, что внешнее перестало для него существовать. Вдруг будто электрический разряд прошелся по его телу – он встрепенулся, расправил плечи.
– А теперь займись-ка делом, – прошептал он, обращаясь к самому себе.
Минут через десять он поставил на место последнюю плитку кафеля и оглядел результат своей работы. Центральная плитка немного выступала. Пожалуй, в глаза не бросается, решил он, всматриваясь в швы между кафелем, швы он затер зубной пастой, замешав её с пеплом, сойдет! И в самом деле, оттенок состава получился подходящим, похожим на цементный.
Фришбах удовлетворенно хмыкнул. Не раздеваясь он лег на кровать, забросил руки за голову и улыбнулся. Вслед за улыбкой, едва коснувшейся неподвижного лица, по узким губам прошла судорога боли. Через пару секунд он попробовал улыбнуться снова. На этот раз он держал свою улыбку до тех пор, пока выражение на лице не стало маской.
Чувство радости внезапно сменилось неудержимым приступом апатии. Он попробовал думать о будущем – о собственном-светлом-будущем, но скоро понял, лучше ему не становится, нет, апатия уже раскинула свой шатер, закрыв серым полотном горизонт будущего. На мгновение его охватила паника. Сжав ладонями виски, прижав подбородок к груди, он глухо застонал.
Упаковка с таблетками лежала на тумбочке. Он проглотил две. И все встало на свои места. То есть – достигло равновесия. И разум и безумие, два равно искусных эквилибриста, балансирующие на одном, туго натянутом канате, коим и было больное сознание Левы Фришбаха, не столкнулись и не вспыхнули внезапно аннигилирующем пламенем, бросив самого Фришбаха в черную бездну социальной дезинтеграции личности. Нет, напротив, Фришбах почувствовал облегчение. Безжалостные гарпии, выпущенные его тайной подругой льстивой Пандорой, только что рвавшие своими остроконечными крыльями и гарпуноподобными клювами полумрак его рассудка, на время утихомирились. Он начал засыпать. А когда богиня Геката, властвующая над приведениями и чудовищами царства мертвых, трехтелая и трехголовая, это она посылает на землю тяжкие и ужасные сны, погрузила его в забытье, первые лучи солнца уже вырвались из темноты.
Зубная паста “Жемчуг”, запачкавшая край длинного белого конверта без марки, что лежал между кафелем и штукатуркой, постепенно подсыхала, превращаясь в белую пыль.
Наступал новый день – девятнадцатое октября.
Глава 2. Родионов.
Мир опрокинулся и неумолимо сужался. Солнце, висевшее низко, вдруг стало менять форму и цвет, трансформируясь из объемистого оранжевого апельсина в нечто серое, расплывчатое, пока ни превратилось серый плоский диск – серый диск на свинцовом, отяжелевшем, будто намокшая простыня, небе. Потом этот диск стал падать. Он падал, падал и падал, и ударился о землю неподалеку от того места, где лежал Винт, но не разбился, а покатилось к нему…
Винт, отброшенный силой удара пули, лежал на обочине и смотрел на небо.
“Оно – не такое! – подумал он и поразился этому открытию, – не такое, как было летом: синим, как озерная вода; не такое, как когда-то было в Чечне: в контрастных линиях, лишь подчеркивающих размер пушистых облаков, опускающихся на верхушки гор, что покрыты не снегом, а мшистым зеленом ковром дикого леса; и даже не такое, какое он видел в Афгане: там оно было светло-голубым, почти белым, небо было белым, а горы – черными, там всегда было только два цвета: черный и белый. Даже кровь, сожженная солнцем, была там черного цвета. А сейчас небо стало другим. Что-то с ним приключилось”.
Он почувствовал, как оно легло на него всем своим весом, сдавило грудь, лишив возможности дышать.
Перед его угасающим взором чередою замелькали силуэты. Они толпились перед ним, укутанные черным туманом, как в материю, они окружали его – десятки, сотни бестелесных форм, от них веяло холодом, и он подумал, что умирает.
Второй выстрел был, по сути, контрольным.
Теперь события наслаивались одно на другое с неимоверной скоростью.
Бур увидел, как у Винта отлетела задняя часть черепной коробки, словно открылась шкатулка, и коричневая жижа полилась на бурую землю. И в тот же миг он расслышал тонкий писк прошмыгнувшей мимо него пули. Он не растерялся. Набрав в легкие побольше воздуху, не оставив себе время на размышление, он бросил свое сухое поджарое тело вперед.
Низко пригнувшись, надеясь на свою реакцию и скорость, Бур нырнул за машину, там на секунду присел, вздохнул, выдохнул, словно перед нырком в холодную воду, и побежал – рванул как спринтер, с низкого старта. Он действовал так, словно обучался этим навыкам годами и, наконец-то, достиг совершенства, и теперь каждый ход его – выпад или отступление, обусловлен предыдущим, и не разорвать, не разрубить эту цепь последовательных действий, не изменить их внутреннюю целесообразность. И лишь бы хватило места и времени довести дело до конца. Он бежал, петляя и приседая. И пела за его спиной тетива и звенели наконечники стрел, отскакивая от брони пронзительными аккордами, и трещало сухое дерево копий на изломах.
Он упал на сырую пожухлую траву метров за триста от обочины дороги и притаился.
С того момента, как сначала рухнул Винт, (а потом бился в судорогах у заднего колеса “нивы” и ни как не хотел угомониться, пока, наконец, его затылок ни разлетелся на несколько фрагментов и естественная выпуклость его черепа превратилась в кратер, в глубине которого кипела лава, окропленная драгоценными рубинами), и до той секунды, когда, опомнившись, Бур предпринял попытку скрыться, прошло, наверное, секунд двадцать.
Все это время Хомяк, широко расставив ноги, стоял на месте. Застыл. Окаменел. Остолбенел. Уставился в мертвые глаза своего друга и смотрел, как кровь из отверстия в центре его лба, заливает их, становясь густой и вязкой. И казалось Хомяку, что процесс этот бесконечен, что льется она и льется, и никогда не остановится, и литр за литром, и галлон за галлоном. Но прошло еще три секунды, и другая пуля пробила его широкую грудь прямо по центру. Эта пуля раздробила грудину, срикошетила от неё и пробила верхушку его гипертрофированного сердца, и бывший спортсмен умер мгновенно.
Двадцать три секунды от начала конца света.
Родионов по-прежнему сидел в машине. Он не расслышал звука выстрела. Хомяк исчез из поля его зрения, также внезапно, как и появился, а вместе с ним и та точка, что приковывала взгляд Павла – черный зрачок автомата.
Что происходит? Он не понимал. Было утро и оно началось нормально. Утро, предвещавшее обычный рабочий день. И была дорога – не ровное в меру выщербленное асфальтовое полотно. И все остальное тоже было! Больница, где он работал и куда спешил, и телецентр, что был по пути и буквально в двух шагах, и автозаправочная станция – знак, оповещающий, что до нее пятьсот метров, был уж виден, и большой универсальный магазин, расположенный едва ли не на больничной территории, где чем только ни торговали: хлебом, колбасой, яйцами, водкой и коньяком, пивом, колготками, женскими прокладками, мылом, стиральным порошком, собачьим кормом, туалетной бумагой, книгами, фотопленкой, цветами и телефонами. Утро и дорога, по которой мчались – по пути или навстречу – разноцветные автомобили. Дорога – одна из многих, что пересекают земной шарик, что болтается в этой сетке, сплетенной из дорог, вдоль которых, как паучки по своим путеводным нитям, стремительно несутся поезда, автомобили, велосипеды и стелется пар, вырывающийся из легких спешащих по ним пешеходов.
Уже в следующую секунду к его машине подскочил Фришбах.
Его нездоровый организм уже не справлялся с тем уровнем адреналина, что внезапной волной… всесокрушающим торнадо настиг его сердце, заставив то биться со скоростью сердца летучей мыши. Нет, оно не билось, а трепыхалось, беспорядочно и сумбурно. Не координированные движения делали его похожим на куклу на шарнирах: на Петрушку или Арлекина, или на черт знает кого – казалось, он то ли кривляется, то ли танцует, не попадая в ритм.
Внезапно он схватился за ручку дверки “нивы” и дернул на себя.
Возможно, это была попытка удержаться на ногах. Кто знает?
Но вторым порывистым движением он втолкнул свое тело внутрь и упал на сидение рядом с Родионовым.
– Кто вы?
Непрошеный пассажир дышал часто и тяжело, наполняя воздух отвратительным смрадом – запахом страха, бессильной ярости и безумия.
– Кто вы? – повторил свой в общем-то бессмысленный вопрос Родионов.
– Двигай! – истерично заорал Фришбах.
В следующую секунду он выхватил из кармана своего просторного плаща нож и приставил к шеё Родионова. И Павел, не смея снять свои руки с рулевого колеса, почувствовал, как по-настоящему упирается острие ему в надгортанник.
– Осторожнее! – боясь наткнуться на нож случайно, воскликнул Павел. – Я еду, еду.
Павел надавил на газ. Двигатель взревел. Машина сорвалась с места и Павел понял, Провидение, ведшее его по жизни, передернуло карту и пошло с крапленой – его жизнь делает новый крутой поворот.
– Кто вы такой и по какому праву…
В ответ он почувствовал, как сталь проколола кожу.
– Да вы с ума сошли!
– Я – сумасшедший? Я – псих? – прошипел Фришбах. – Я? Ну, что же, ты скоро в этом убедишься. Заткнись, и – вперед.
– Хорошо. Спокойно. Нет ни какого повода….– пробормотал Павел, старясь не сделать резкого движения.
Он скосил глаза и внезапно поймал чужой затравленный взгляд – в едва приоткрытых глазных щелках катался зрачок: туда – сюда, от края к краю, сюда – туда. И отражались в нем не ярость, не злость и ненависть, а страх – не человеческий, животный, страх затравленного зверя, угодившего в ловушку. А еще Павел подметил, что кожа незнакомца была бледной. Это была странная болезненная бледность – бледность вампира
Дремавший метрах в ста сзади КамАЗ тронулся в след удаляющейся “нивы”. Пароходом – медленно и почти лениво – выплыл он на середину шоссе и отсек машину Родионова от возможной погони.
В этот же момент из-за поворота выскочил громоздкий черный внедорожник с затемненными окнами и едва избежал столкновения лоб в лоб – летевший по встречной “бумер” чересчур забрал на вираже влево и пересек непрерывную разделительную линию. Водитель внедорожника удивленно замигал фарами и ударил по клаксону. Встречная машина нехотя перестроилась в свой ряд.
– Петро, не гони. Время есть. Пусть Антон подтянется, – обращаясь к водителю, произнес сидящий рядом с ним молодой крепыш.
– Хорошо, Олег. Но ты видел, видел? Идиоты на дорогах, чтоб их!
– Точно! Стой! – обрывая сетования своего товарища, скомандовал Олег. – Стой, мать твою!
Проскочив по инерции еще немного, внедорожник резко притормозил и, улучив удобный момент, выполнил крутой разворот на сто восемьдесят и, вырулив вправо, прижался к краю дороги и остановился в метрах тридцати от помятой “шестерки” и лежащих на обочине мертвецов.
– Ну и дела!
Петр, Олег и расположившийся на заднем сидении Михаил – отличительными особенностями всех троих были очень широкие плечи, мощные трапециевидные мышцы, приподнимающие вороты пиджаков, тяжелые подбородки – многозначительно переглянулись. Но уже в следующую секунду, времени на рассуждения у них, похоже, не было, Олег, тесно прижав ладонью микрофон-пуговку к губам, кричал в него в полный голос:
– Стой, Антон. Стой!
Вскочил Бур и устремился вверх по склону, прочь от шоссе. Он бежал, низко пригнувшись, и минуты через две благополучно преодолел наивысшую точку холма – его вершину, и скрылся среди кустов дикой сирени и акации, не по сезону сохранивших изрядную долю листвы, хоть и пожелтевшей, покрасневшей, и, сообразив, что не слышит ни шума погони, ни свиста пуль, пролетающих мимо, остановился, дабы дать передышку своим легким, сердцу, бедрам. Согнувшись пополам он несколько раз он глубоко вздохнул, переборол накативший вдруг приступ тошноты, и заметив, что испачкался, принялся отряхиваться. Сбивая легкими шлепками грязь и пыль с одежды, он убедился, “вальтера” за поясом нет.
– Потерял, черт подери! – выругался Бур. – Возвращаться рискованно. И бессмысленно. Не найти.
Чуть раньше с противоположной стороны дороги исчезла еще одна фигура. Кому она принадлежала: мужчине или женщине? Определить это было так же трудно, как установить пол пойманной рыбы. Силуэт человека неопределенного рода. Тень, облаченная в черное. Возникнув из ниоткуда, она в тот же миг метнулась в сторону и затерялась в спасительных зарослях вязовой рощи, разросшейся за последние тридцать лет.
Внедорожник, напоминающий легкий танк, словно закопченный, словно только что из боя, продолжал стоять на месте еще несколько минут. Затем тронулся и, стремительно набрав скорость, скрылся за поворотом, оставив за собой взвихренное облако дорожной пыли.
Едва осела пыль, его двойник-близнец подкатил с противоположной стороны. Ситуация повторилась. Машина с работающим двигателем оставалась на месте пару минут, за это время из неё никто не вышел, затем, аккуратно сдав назад и развернувшись, укатила в неизвестном направление.
С момента третьего выстрела минуло четыре минуты. Несколько машин проскочили мимо. Никто не остановился. Пять минут, шесть, десять…
Наконец-то! Через двадцать минут, проведенных умершими в полном одиночестве, к месту, оскверненному насилием и смертью, прибыла милиция.
Дорога ветвилась. Поворот направо вел к телецентру. Из-под лезвия уже выступила первая рубиновая капелька. Она казалась драгоценным камнем, получившим свою идеальную форму в руках ювелира. Она росла, росла, а потом вдруг взорвалась и растеклась тонюсенькими ниточками.
Родионов почувствовал, что у него вспотели подмышки, и свернул влево.