Текст книги "Тайны дворцовых переворотов"

Автор книги: Константин Писаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

* * *

Легко вообразить, с каким настроением Елизавета Петровна встретила утро 9 ноября: с досадой на себя за допущенный просчет и с величайшим раздражением на тех, кто по недомыслию все испортил, втравив в авантюру наивных родителей императора. Цесаревна не прятала свою ярость от конфидентов, отголоски которой слышатся в «горьких жалобах» Лестока Шетарди. 15 ноября врач побывал у посла и «разразился тысячами проклятий против фельдмаршала Миниха», арестовавшего Бирона. Как докладывал маркиз 18 (29) ноября в Версаль, речи лейб-медика заставили его «думать, что… принцесса лишилась всего с опалой регента». Полагаю, читатель понимает, что под «всем» француз имеет в виду, конечно, не симпатии и доброту герцога Курляндского к дщери Петровой, а утраченные надежды честолюбивой дамы на скорое и законное обретение власти^{92}.

Увы, но медвежья услуга покорителя Очакова той, кому она в принципе не очень-то и требовалась, в одночасье втоптала в грязь правовые гарантии стабильности политической системы России и ограничила цесаревне поле для маневра единственным вариантом – насильственным. И, в общем-то, Елизавете Петровне ничего не стоило поднять роту гвардейцев того или иного полка, добиться назначения в дворцовый караул самых верных офицеров и сообща с ними и нижними чинами изгнать из Зимнего дворца Анну Леопольдовну. Однако дочь Петра Великого смотрела дальше многих горячих и темпераментных сподвижников, рвавшихся в бой немедленно. Отнять бразды правления у племянницы с сыном нетрудно. А вдруг потом кому-то взбредет в голову так же играючи низложить преемницу государя-малютки? Поэтому, прежде чем звать на подмогу солдат с их командирами, цесаревне следовало изыскать средство, которое как надежный заслон преградит путь приверженцам других претендентов на российскую корону. Вот на этот «черный день» красавица и приберегала запасной вариант, намереваясь остудить пыл потенциальным заговорщикам впечатляющей картиной народной революции, вынуждающей регентшу с августейшим младенцем отречься от власти в пользу тетушки. Очевидное каждому волеизъявление нации мгновенно сооружало перед прочими кандидатами непреодолимую стену, ибо им для достижения цели надлежало учинить что-нибудь аналогичное.

Впрочем, Россия ноября 1740 года сильно отличалась от Англии 1688 года, с которой брала пример почитательница Вильгельма Оранского. Перспектива вспыхнуть изнутри империи тогда не грозила, а Анне Леопольдовне вполне хватало ума ни с кем не конфликтовать по-крупному. Что же делать? Елизавета нашла решение, хотя, честно говоря, не слишком красившее репутацию прямой наследницы победителя при Полтаве и Гангуте. Но с другой стороны, то, с каким искусством (и политическим, и артистическим) цесаревна сумела выжать из враждебных России государств конкретную поддержку собственным амбициозным планам, причем без ущерба для себя и родной державы (не считая тягот двухлетней войны со Швецией), достойно если не восхищения, то уж точно похвалы. Главная идея грандиозного проекта заключалась в том, чтобы стремительным вторжением шведской армии через Выборг на Петербург – под флагом спасения россиян от иноземного ига и возведения на трон потомков царя-реформатора – подтолкнуть жителей столицы к массовым антинемецким демонстрациям, к которым непременно бы примкнула гвардия. Столь мощное давление снизу неминуемо обрекало Анну Леопольдовну и мальчика-императора на «отставку». Вакантное место, естественно, заняла бы счастливая соперница племянницы – Елизавета Петровна.

Подражая голландскому штатгальтеру Вильгельму Оранскому, молодая женщина упускала из виду, что в 1688 году не высадка в Торбейской бухте чужеземцев подвигла британцев на признание королем мужа Марии Стюарт, а нежелание Якова II прислушиваться к мнению подданных. В России 1740 года основания для политической революции на манер Славной английской совершенно отсутствовали. Спровоцировать толпу и солдат на бунт мог разве что внезапный арест всеобщей любимицы или сокрушительное поражение русской армии от шведов. И то и другое казалось маловероятным. Тем не менее принцесса упорно игнорировала все просьбы об ударе исподтишка, пока хотя бы один шанс из ста позволял надеяться на идеальное развитие событий.

Осуществление тайной операции, в которой ведущая – военная – роль отводилась Швеции, а вспомогательная, финансовая – Франции, началось в пятницу 14 ноября 1740 года. Цесаревна под благовидным предлогом уклонилась от визита вежливости французского посла, после чего в субботу Иоганн Лесток лично извинился перед Шетарди за нелюбезный прием накануне и вслед за этим разговорился с дипломатом о текущем политическом моменте. Изумив маркиза вышеупомянутыми тирадами в адрес Миниха, лейб-медик заявил собеседнику, что его госпожа при определенных авансах из-за рубежа готова покарать врагов Бирона.

Удивленный француз предпочел не торопиться с ответом и дождаться формального приглашения к диалогу. Пауза продлилась больше месяца. Тем временем посол уведомился от шведского коллеги, что тот проконсультировался с хирургом цесаревны относительно участия Швеции в одном весьма заманчивом мероприятии. Затем на Рождество к маркизу пожаловал обер-гофмаршал Левенвольде. По ходу разговора гость упрекнул иноземца: нехорошо, мол, поступаете; сетовала мне утром великая княжна Елизавета, что избегаете встреч с ней. Галантный француз разгадал скрытый в словах вельможи подтекст, и на другой день, 26 декабря, пообщался с умной и очаровательной принцессой. Условия заключения трехстороннего пакта о сотрудничестве партнеры обсудили 2 января 1741 года, когда Эрик Нолькен и Иоахим Шетарди, наряду с другими дипломатами, по очереди поздравили будущую союзницу с Новым годом и поэтому могли пробыть во дворце у Красного канала дольше обычного.

Об итогах предварительного обмена мнениями барон и маркиз информировали Стокгольм и Париж, а перед Елизаветой встал вопрос – подписывать или нет проект официального обращения к Фридерику I и сейму, который преподнес предприимчивый швед: «Я поручаю и разрешаю господину] Нолькену, чрезвычайному посланнику шведскому при русском дворе ходатайствовать от моего имени перед Е[го] В[еличеством] королем и королевством шведским об оказании мне помощи и необходимого содействия для поддержания моих неотъемлемых прав на всероссийский престол… Я одобряю и одобрю все меры, какие Е[го] В[еличество] король и королевство шведское сочтут уместным принять для этой цели, и обещаю, в случае, если Провидению… угодно будет даровать счастливый исход задуманному плану, не только вознаградить короля и королевство шведское за все издержки этого предприятия, но и представить им самые существенные доказательства моей признательности»^{93}.

Так внезапно возникла параллель между настоящей ситуацией в России и Славной английской революцией. 30 июня (10 июля) 1688 года семь знатных лордов – Чарльз Тэлбот, граф Шрусбери; Вильям Кавендиш, герцог Девоншир; Томас Осборн, граф Данби; Ричард Ломли; епископ Комптон; Эдуард Рассел и Генри Сидни – послали голландскому штатгальтеру письмо с просьбой приехать с войсками на остров, помочь английскому народу избавиться от тирании короля Якова II и возглавить королевство. Через пятьдесят два года подобный же призыв должна была санкционировать и русская цесаревна.

Однако Елизавета Романова не последовала примеру семи английских граждан, ибо понимала, какое страшное оружие против себя вручит шведскому и французскому монархам, если подпишет сию бумагу. Попадать в вечную зависимость от августейших шантажистов она не желала. В то же время категорический отказ неминуемо приводил к разрыву едва наладившихся контактов с обоими иностранными кавалерами.

Тогда бы шведское вторжение под видом освободительного похода, а не реваншистской акции не состоялось. Пожар народной революции не вспыхнул и не смел бы с престола брауншвейгскую семью. А значит, принцессе пришлось бы пойти по стопам Миниха и совершать дворцовый переворот, что ее абсолютно не устраивало. На встрече с Шетарди 26 декабря Елизавета объяснила почему: благодаря активности фельдмаршала «получил силу способ, делающий ненадежным положение всякого и дающий возможность тому, кто захватит силу в свои руки, предпринимать все», то есть империи грозила нескончаемая череда комплотов и мятежей^{94}.

Дщерь Петрова, угодив в мышеловку, не растерялась и умудрилась выскочить из нее с трофеем до того, как та захлопнулась. Беседы с бароном и маркизом, с друзьями, посещавшими Стокгольм или Париж, анализ публиковавшихся в отечественной и заграничной периодической печати сообщений из Франции и Швеции помогли ей точно предугадать поведение новых партнеров. Заметив, как политикам с берегов Сены и озера Меларен очень хочется поскорее уничтожить немецкое влияние на Россию, цесаревна предположила, что достаточно убедить мнимых союзников в наличии у русских большой партии, лидер которой ради власти не постесняется вернуть государство «к прежнему строю, какой… существовал до воцарения Петра I», и те, поколебавшись немного, рано или поздно не утерпят, пошлют войска на Петербург. Оставалось лишь как-нибудь продержаться до этого дня, не дав повода ни шведам, ни французам к разочарованию.

В результате около полугода красавица с тремя компаньонами изощрялась в актерском ремесле. Работа была не из легких. Мизансцены продумывались до мелочей. На импровизации полагаться не стоило, ибо любой промах мог обернуться разоблачением. Елизавета Петровна выступала в амплуа жалкой трусихи, боявшейся всего и чуть ли не собственной тени. Иоганн Герман Лесток играл роль верного слуги, податливого на уговоры, хотя и необязательного. Музыкант Христофор Шварц нарядился в «костюм» простака Труффальдино, угождающего сразу двум господам – Нолькену и Елизавете. Когда требовалось польстить тщеславию заграничных приятелей, на подмостки выпускали камер-юнкера Михаила Воронцова. Спектакль продолжался восемь месяцев. Сначала квартет морочил голову преимущественно Нолькену. С 16 июня – даты отъезда шведского посланника на родину – потешались уже над Шетарди, который принял от барона тяжкую миссию бегать за цесаревной с пером, чернильницей и оригиналом цитированного выше документа в кармане (в прямом смысле).

Ломать комедию прекратили тотчас, как только до Петербурга докатилась весть об объявлении Швецией войны. 6 августа в Коллегии иностранных дел прочитали эстафету из Риги об обнародовании в Стокгольме соответствующего манифеста. 8 (19) августа 1741 года секретарь шведского посольства Карл Лагерфлихт официально уведомил российский кабинет о разрыве дипломатических отношений. Таким образом, прогноз принцессы целиком подтвердился. Эмоции у северного соседа взяли верх над разумом, и он с финансового благословения Франции ринулся в атаку, не имея на руках письменных обязательств дочери Петра Великого о компенсации шведскому королевству военных издержек. Похоже, риксрод уповал то ли на легкомыслие русской прелестницы, то ли на некий шведский «авось». Трудно судить. Впрочем, 8 августа молодая дама известила Шетарди о том, что, если «дела примут хороший оборот», перечень обязательств будет подписан. Об отторжении территорий речь не шла. Союзница в тот же день (причем трижды и в присутствии очевидцев) поклялась возместить Швеции денежные потери, предоставлять ей субсидии, распространить на шведских торговцев льготы, пожалованные англичанам, денонсировать договоры с Англией и Австрией, присоединиться к франко-шведскому альянсу, в международных конфликтах защищать в первую очередь шведские интересы. Шетарди ознакомился со списком вечером того же 8-го числа и тогда же рекомендовал французскому министерству согласиться с ультиматумом цесаревны.

Ну что ж, Елизавету Петровну можно было поздравить с успешной сдачей второго экзамена. Первая победа шведов над русской армией спровоцирует волну возмущения на берегах Невы, которая под воздействием агитаторов предприимчивой родственницы регентши быстро перерастет в народную антинемецкую революцию с ясным для каждого итогом. Однако, как мы знаем, Бог любит троицу… 23 августа 1741 года солдаты фельдмаршала Ласси разгромили шведские полки при Бильманстранде. Утром 25 августа генеральс-адъютант Кампенгаузен привез в Петербург радостную весть, воодушевившую и Двор, и трущобы столицы, но не дщерь Петрову. Для нее сия виктория стала весьма неприятным сюрпризом. Случилось то, чего принцесса сильно опасалась и старалась избежать. Вильманстрандская конфузия генерала Врангеля фактически поставила крест на повторении в России Славной английской революции^{95}.

Отныне перед энергичной претенденткой открыта только одна дорога – ночной захват Зимнего дворца по Минихову образцу. К сожалению, Фортуна явно не спешила вознаграждать Елизавету за умение выпутываться из сложнейших политических тупиков. Талантливая женщина заветный скипетр получит, но не раньше, чем решит третью, самую трудную задачу: как в качестве монарха-узурпатора организовать стабильное управление государством без риска контрпереворотов, не устанавливая при этом режима превентивных тотальных репрессий в отношении потенциальных заговорщиков. Читатель при желании вправе, закрыв книгу и поразмышляв на досуге, предложить собственный вариант профилактики путчей и сравнить его с тем, что придумала Елизавета. А сейчас нам пора познакомиться с атмосферой, царившей в лагере брауншвейгской четы. Ведала ли Анна Леопольдовна о надвигавшейся угрозе? Готовилась ли достойно предотвратить катастрофу? И вообще, имелся ли у племянницы шанс переиграть любимую тетушку?

* * *

Тем, кто интересовался подробностями ноябрьского переворота 1741 года, наверное, памятны высокомерные и уничижительные комментарии большинства историков по адресу матери Иоанна Антоновича. Процитируем некоторые из них. М. А. Корф, 1865 год: «В число причин, способствовавших успеху переворота, нельзя не поставить также ту слепую доверчивость и беспробудную апатию правительницы». К. Валишевский, 1911 год: «Анна Леопольдовна равнодушно или с досадой выслушивала предостережения относительно поведения цесаревны. Только при таких обстоятельствах становится понятной невероятная безнаказанность заговора, который велся в казармах совершенно открыто…» Н. И. Павленко, 1996 год: «Анна Леопольдовна не оценила надвигающейся опасности… допустила целую серию грубейших ошибок». Е. В. Анисимов, 1997 год: «По разным каналам правительство стало получать известия о действительных заговорщиках и их зарубежных покровителях… Самое серьезное предупреждение пришло из Лондона весной 1741 года… Английский посол Финч вручил послание… Остерману и Антону-Ульриху. Оба государственных мужа благодарили, кивали, соглашались, но фактически ничего не сделали. Как известно, в нашей стране никогда и в грош не ставили дружеские предупреждения из-за границы о готовящихся мятежах, войнах, заговорах»^{96}.

О каких «грубых ошибках» идет речь? О нежелании Анны Леопольдовны арестовать Лестока, а то и саму цесаревну. Доброхоты несчастного семейства, видно, считают вырванные в застенке у человека признания лучшим средством переломить общественное настроение. Но, во-первых, они подзабыли, что в 1748 году в том же застенке И. Лесток не проронил ни слова о тайных связях с агентами иноземных государей. Причем тогда в отличие от 1741 года на быстрое освобождение из-под стражи доктор не мог надеяться. Во-вторых, грешно историкам не знать истории, которая изобилует примерами обратного, когда ушаты грязи, выливаемые правительством на неугодных, тут же превращались в питательную среду, ускорявшую рост всенародной популярности того или иного лица. Феномен Б. Н. Ельцина хорошо подтверждает это. И упаси бог государственного деятеля с низким рейтингом по совету подобных «посторонних» сажать за решетку неудобного конкурента, пользующегося у публики большим доверием. Храбрец лишь сократит срок своего пребывания у власти. Ведь прежде чем отсылать всеобщего любимца в тюрьму, его надо полностью дискредитировать или в крайнем случае поднять собственный престиж в глазах населения на достаточно высокий уровень.

В 1741 году у Анны Леопольдовны широкой народной поддержки не было. Зато Елизавета Петровна таковой располагала. И к чести герцогини Брауншвейгской, пусть не сразу, но к ней пришло понимание решающей роли общественного мнения. Поначалу принцесса вкупе с мужем и Остерманом не очень беспокоилась из-за откровенно нелояльных поступков обаятельной тетушки. Письмо британского статс-секретаря Уильяма Харрингтона от 17 (28) марта 1741 года, естественно, привлекло внимание хозяев Зимнего дворца. Но информацию о намерении шведов в союзе с французами возвести на престол Елизавету Петровну регентша лишь приняла к сведению.

После консультаций вице-канцлера и герцога Брауншвейгского с Э. Финчем кабинет разумно рекомендовал правительнице не делать резких движений. Продолжая негласный надзор за дщерью Петровой, опекунша царя ограничивалась тем, что старалась не давать августейшей родственнице повода к жалобам. Увы, метода не оправдала себя. Весть об объявлении Швецией войны рассеяла последние иллюзии и окончательно убедила Анну Леопольдовну в бесперспективности пассивного выжидания. Требовалось незамедлительно придумать оригинальные контрходы на опережение. Вот только какие?

22 августа (2 сентября) английский посланник доносил в Лондон: Елизавета «несомненно очень популярна и любима, а правительница не принимает надлежащих мер для приобретения такой же популярности…» Финч напрасно упрекнул юную особу в беспечности. Герцогиня Брауншвейгская сама или в соавторстве с умными людьми в те тревожные дни разработала неплохой план по нейтрализации хитрой соперницы. Если учесть, какое глубокое почтение политики всех эпох и народов питают к грубой силе вне зависимости от того, нужна она в создавшейся конкретной обстановке или нет, то, ей богу, племяннице Елизаветы Петровны удалось заткнуть за пояс многих из тех, кого ныне величают великими монархами.

В первую очередь Анна Леопольдовна дистанцировалась от Остермана (с 1740 г. генерал-адмирала и де-факто шефа Иностранной коллегии) и мужа – лидеров так называемой немецкой партии, давно всем опостылевшей. Параллельно принцесса приблизила к себе вице-канцлера Михаила Гавриловича Головкина, поручив ему и другу ее детства Ивану Онофриевичу Брылкину формирование правящей русской партии. 17 сентября 1741 года регентша назначила шесть новых сенаторов из природных россиян – Михаила Михайловича Голицына, Григория Алексеевича Урусова, Петра Семеновича Салтыкова, Алексея Михайловича Пушкина, Якова Петровича Шаховского, Алексея Дмитриевича Голицына – и предложила присоединиться к ним генералу Ивану Ивановичу Бахметеву. Кандидатов подобрали очень хорошо: при Елизавете Петровне они займут высокие государственные посты.

Мать императора правильно выбрала направление главного удара. Это потомки не удосужились его за двести лет обнаружить. А та, против которой он наносился, уловила опасность мгновенно. Не зря же Шетарди в депешах преуменьшал важность кадровой реформы сентенциями о недовольстве шести вельмож внезапным возвышением. Ровно через месяц партию цесаревны настигло еще одно пренеприятнейшее известие. Поздним вечером 16 октября в Петербург вернулся опальный фаворит Бирона – Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, который поутру на аудиенции в Зимнем дворце увиделся с Анной Леопольдовной. Публика поторопилась предположить, и не без оснований, что дни хитрого Остермана сочтены, а в Коллегии иностранных дел вскоре появится новый хозяин^{97}.

Да перебеги регентша дорогу какому-нибудь напыщенному и близорукому фанфарону, с презрением взирающему на слабого врага, она обрела бы реальный шанс выиграть трудный поединок. Еще несколько сюрпризов в таком же духе, и качели народных симпатий, поколебавшись, постепенно устремились бы вниз на ее фланге. Однако неопытная дебютантка вступила в борьбу с первоклассным и крайне редко ошибающимся профессионалом. К тому же Анне Леопольдовне катастрофически не хватало времени на организацию мощной контратаки. Поэтому мать государя была обречена на поражение. Избавить августейших супругов и двух младенцев (венценосного в том числе) от холмогорской ссылки в тот момент могло лишь срочное отречение и передача всей полноты власти Елизавете Петровне. К сожалению, вариант почетной капитуляции, похоже, не рассматривался ни регентшей, ни министрами. Анна предпочла биться до конца. Что ж, героическое упорство принцессы достойно уважения. Тем не менее именно оно навлекло на брауншвейгскую семью ту печальную участь, о которой так сокрушаются историки.

* * *

Около двух месяцев дочь Петра Великого не хотела смириться с очевидным фактом: Славной революции в России не будет. Лихорадочные поиски ухищрений, способных компенсировать шведский разгром при Вильманстранде, успехом не увенчались.

26 августа Лесток без толку упрекал Шетарди за отсутствие в армии Карла Левенгаупта герцога Голштинского и затяжку с обнародованием манифеста о причинах войны – защите прав прямых наследников Петра Великого. Весь сентябрь и половину октября маркиз служил громоотводом для разочарованной цесаревны, осыпавшей союзника в принципе несправедливыми укорами. Елизавета шла на любой компромисс, даже на публикацию в шведских газетах ложных слухов о прибытии племянника в Стокгольм, лишь бы произвести на русских солдат и офицеров в Финляндии необходимое впечатление.

Можно гадать, сколько бы еще она откладывала со дня на день прощание с призрачной надеждой. Но, судя по всему, прием Анной Леопольдовной 17 октября Алексея Бестужева-Рюмина привел Елизавету в чувство. Цесаревна отбросила наконец колебания и приказала своим приверженцам готовиться к «вооруженному восстанию». Встреча принцессы с французским послом 21 октября, как индикатор, свидетельствует об этом. В ту среду маркиз Шетарди сообщил ей, что Левенгаупт вот-вот двинет войска на Петербург и появление кавалера Крепи в столице или новость о срыве его миссии должны стать сигналом к «революции». Затем француз протянул гостье копию манифеста Левенгаупта и проинформировал о нереальности приезда Карла-Петера-Ульриха из Киля в Швецию нынешней зимой из-за протестов Дании. Реакция партнерши – на удивление спокойная. Она не возражала против переноса на весну путешествия на север голштинского принца. Одобрила текст прокламации и пожелала обсудить с близкими конфидентами предложения по координации действий собственной партии и шведских войск. После 21 октября Шетарди более не услышал ни одной претензии от Елизаветы или лейб-медика. С того дня оба не просили маркиза ни о чем (разве что о деньгах, хотя не очень настойчиво) и соглашались со всеми инициативами французского друга. Вечером 24 ноября союзница позволила ему назвать дату переворота. Тот выбрал ночь с 11 на 12 января 1742 года по старому стилю. Молодая женщина не спорила, а просто взяла и осуществила акцию буквально через час-два по завершении переговоров Лестока с послом^{98}.

Принято считать, что доктор, Шуваловы, Воронцов и т. д. долго и с огромным трудом убеждали дщерь Петрову отважиться на решительный поступок. История с двумя изображениями на выбор – царицы и монахини – за столетия превратилась в хрестоматийную. Не менее живуча и легенда о клятве перед иконами: якобы с перепугу цесаревна пообещала Богу отменить смертную казнь в России в случае удачи ночного похода на Зимний.

Конечно же, молитвы перед тем, как покинуть двухэтажный дворец на набережной Красного канала, цесаревна читала. А вот все прочее – миф, не имеющий к истине почти никакого отношения. Ведь никто никого ни к чему не склонял, красочных картинок не рисовал и, дрожа от страха, не торговался с Господом. Почему? За ненадобностью, ибо Елизавета Петровна никогда ничего не совершала наобум или на авось. Тщательный анализ последствий предшествовал каждому ее предприятию. Учитывались, мельчайшие детали, и в результате у противника практически не оставалось ни единой лазейки, чтобы выскользнуть из западни. Переворот 25 ноября 1741 года – ярчайший тому пример.

Задача перед смелой дамой стояла вроде бы простая: захватить Зимний дворец и арестовать регентшу с мужем и детьми. 9 ноября 1740 года Миних легко справился с ней без каких-либо потерь или замешательств. Однако Миниху сильно повезло. Повезло, что Анна Леопольдовна пошла у него на поводу, что офицеры и солдаты дворцового караула откликнулись на внезапный призыв, что в тот день в двух царских резиденциях (зимней и летней) дежурили преображенцы, что часовые в Летнем саду поверили притче о скором приезде принцессы Анны, что в анфиладах дворца Манштейну не попался кто-либо из преданных Бирону слуг. Повезло и в том, что дверь в спальню регента не была заперта… Между тем пресечь смелый рейд на корню могла любая из нестыковок в вышеперечисленных событиях. И запертая дверь тоже, так как солдатам пришлось бы вышибать деревянную преграду. Шум разбудил бы герцога. Успей он взять в руки пару пистолетов и выпалить по группе Манштейна, мятежники наверняка тут же обратились бы в бегство.

Цесаревна играть в подобную рулетку не собиралась и рассчитала комбинацию со стопроцентной гарантией успеха. Она разработала две операции – главную и отвлекающую. Во вторую плавно переросло общение принцессы и Лестока с Шетарди. Теперь посещения французского посольства и ответные визиты маркиза конспирировались с меньшим усердием. Внимание министров и самой Анны Леопольдовны аккуратно акцентировалось на подозрительной активности неугомонного француза и зачастившего к нему хирурга. Тем временем дюжина нижних чинов Преображенского полка под руководством Юрия Грюнштейна осторожно прощупывала однополчан на предмет вербовки надежных людей, умеющих в нужный час распропагандировать тех, кто колеблется. Им дали на агитацию месяц, и они уложились в срок. Позаботилась Елизавета Петровна и о том, как беспрепятственно проникнуть в Зимний дворец, доверив эту ключевую часть плана семеновцам – майору Степану Федоровичу Апраксину и капитан-поручику Ивану Никифоровичу Рудакову. Первому надлежало в день «X» назначить второго командиром караула в главном доме империи. Обязанности Рудакова, полагаю, расшифровывать нет нужды.

Итак, дочь Петра усыпила бдительность соперника операцией прикрытия, получила возможность, когда потребуется, контролировать изнутри Зимний дворец, внедрила в первый отцовский полк своих людей, исподволь формировавших ядро штурмового отряда. Ей не хватало лишь мотива, способного разозлить и поднять в ружье преображенцев. Цесаревна его придумала. 25 октября 1741 года из Финляндии вернулись тысяча двести гвардейцев, которых в августе отправили на помощь армии Ласси (кстати, 15 августа Рудакова внесли в список офицеров, командированных к Выборгу, а 16 августа вдруг вычеркнули и заменили капитан-поручиком Вадковским). Несомненно, возвращение сводных рот домой и подсказало главной героине идею о мнимом распоряжении гвардейцам в двадцать четыре часа подготовиться к новому походу на шведов. Озвучить ордер от имени генералиссимуса, то есть Антона Брауншвейгского, претендентка попросила заместителя герцога – Людвига Гессен-Гомбургского. Генерал, разумеется, не проигнорировал желание обаятельной принцессы. Тем более что принцесса согласилась обеспечить принца официальной бумагой на сей счет.

Таким образом, Елизавета Петровна незаметно в течение трех-четырех недель окружила и зажала племянницу плотным кольцом собственных сторонников, из которого та вырваться уже не могла. Но выкинуть белый флаг еще успевала. Впрочем, если читатель обнаружит прореху в диспозиции красавицы, пусть укажет на нее…

К исходу второй декады ноября 1741 года все организационные вопросы были улажены. Тогда же дщерь Петрова, по-видимому, определилась с датой кульминационного события – 25 ноября. Утром во вторник исполнялось ровно три месяца с момента обнародования в Петербурге досадной вести о победе Ласси при Вильманстранде. Однако важнее то, что скромный юбилей совпал с тремя днями дежурства в Зимнем дворце семеновцев – 24, 25, 26 ноября. Измайловцы охраняли царскую резиденцию 17-19 ноября, преображенцы – 20-23 ноября^{99}.

Вечером 23 ноября сработал отвлекающий маневр. Анна Леопольдовна на куртаге пригласила в соседний покой тетушку и там упрекнула родственницу за непонятные и частые встречи с Шетарди и за тайные совещания господина Лестока с послом. Цесаревна без труда, хотя и на повышенных тонах, оправдалась. Не исключено, она действительно рекомендовала регентше арестовать врача, дабы допросить того в Тайной канцелярии. Заговорщица, выдавая лейб-медика, прекрасно сознавала, что заточение доктора продлится менее двух суток и узник быстро вновь выйдет на свободу.

Ночь с 23 на 24 ноября 1741 года в районе Красной улицы прошла без происшествий. Из ведомства А. И. Ушакова за Лестоком никто не приехал. Будущая императрица особо и не волновалась, а, наверное, успела хорошо выспаться до рассвета. Ведь в ближайшую ночь ей не придется сомкнуть глаз. Вскоре после пробуждения Елизавету уведомили о начале переворота. Дежурный майор (с 22 ноября) С. Ф. Апраксин довел до сведения семеновцев, что им назначены «завтрешнего числа на караул в Зимней Его Императорского Величества дом капитан-порутчик Рудаков, порутчик князь Несвижской, подпорутчики, при гранодерах Пущин, при мушкетерах Протопопов, прапорщик Приклонской…»

Далее настал черед Гессен-Гомбургского. Цесаревна слово сдержала. 23 ноября Петр Петрович Ласси оформил в Кабинете «всеподданнейшее представление», в котором рекомендовал Анне Леопольдовне, сославшись на тревожные известия «из-за границ» о неприятельских планах, «ис полков лейб-гвардии… двух тысяч редовых» подготовить к походу на шведов, снабдив отряд месячным запасом провианта. Вечером 23 ноября, видимо, на приеме у регентши, фельдмаршалу удалось раздобыть высочайшую резолюцию («Быть по сему. Анна»), после чего документ немедленно без регистрации в Кабинете (на нем отсутствует дата апробации) и без прохождения через обычную бюрократическую цепочку (на что потребовалось бы дня два-три) отправился к немецкому князю. Ну а тот около полудня 24 ноября вызвал к себе полковых командиров и, опираясь на присланную от Ласси бумагу, обнародовал абстрактный устный приказ Антона Брауншвейгского, абсолютно не похожий на аналогичный августовский, конкретный и «на письме»: «Его Императорское Высочество… герцог Брауншвейг Люнебурски соизволил объявить, чтоб все чины были к походу во всякой готовности. Того ради, донести господам афицерам, [чтоб] в ротах своих изволили приказать ундер-афицерам, салдатам и другим чинам, дабы оные х походу были во всякой готовности. А для того походу заготовить на людей правианту, сухарей на две недели. И когда тот поход объявлен будет, тоб никто в неисправности к тому походу не мог отговариватца…»