Текст книги "Тайны дворцовых переворотов"

Автор книги: Константин Писаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

С помощью Кубанцева государыня проникла в тайные устремления Волынского. Однако для казни заговорщика одного понимания, чего тот желал, недостаточно. Нужны доказательства. Прямых улик при обысках раздобыть не получилось, почему Тайная канцелярия и сконцентрировала все внимание на вытягивании из конфидентов Волынского улик косвенных, то есть словесных. Увы, никто, даже Кубанцев, приписать патрону бесспорную подготовку мятежа не отважился. 11 мая Федор Соймонов, 16 мая Петр Еропкин, 19 мая в застенке и на дыбе Андрей Хрущев признали, что поступки Артемия Петровича весьма схожи с поведением человека, замышляющего государственный переворот. И только. Правда, каждый из них повинился и в том, что при благоприятном стечении обстоятельств охотно примкнул бы к лидеру-республиканцу. Сам же «организатор» революции вытерпел и психологическое, и физическое давление Ушакова с Неплюевым. С 7 мая на допросах, 22 мая в застенке и на дыбе он упорно стоял на том, что народного возмущения и свержения императрицы («себя чрез что-нибудь зделать государем») никогда не добивался, царицу же порицал «с продерзости и от невоздержания языка»^{84}.

Видя такую непреклонность центральной фигуры процесса, Анна Иоанновна постановила призвать к ответу других хороших знакомых Волынского. 22, 24, 26 и 27 мая следователи встречались с секретарем И. Эйхлером, 27 и 28 мая – с переводчиком И. Судой, 30 мая – с П. Мусиным-Пушкиным. Не прерывалось общение и с группой арестованных ранее, для уточнения мелких нюансов и противоречий. Однако польза от увеличения обитателей Петропавловской крепости оказалась минимальной. По крайней мере, раскрытию республиканского заговора новички ничуть не помогли. И тогда 4 июня Анна Иоанновна санкционировала применение радикального метода – пытки четырех конфидентов Волынского. 6 июня розыску подвергли Ф. Соймонова, П. Еропкина, И. Эйхлера и П. Мусина-Пушкина. Десяток и более ударов кнутом нисколько не изменили ситуацию. Мученики не вспомнили что-либо принципиальное. 7 июня повторное истязание пережил Артемий Петрович (18 ударов), и с тем же результатом. Причем Волынский поклялся перед Богом, что не планировал вместо абсолютной монархии царицы вводить республиканскую форму правления, а грешен и казни достоин исключительно за произношение «злодейственных» фраз и за мерзкие сочинения.

На этом следствие практически завершилось, снабдив государыню максимумом информации. На большее рассчитывать не стоило, что Анна Иоанновна поняла, заслушав доклад Ушакова и Неплюева. Хотя дуэт не обнаружил несомненных подтверждений существования в России республиканской партии, императрицу такой поворот нисколько не смутил. Она уже решила обезглавить Волынского, а обоснование высочайшей воле будет. Подчиненные напишут манифест по всем правилам риторического искусства.

9 июня царица повелела Тайной канцелярии прекратить розыск с допросами и целиком переключиться на сочинение «изображения» вин Волынского и его друзей. Два сановника поручение исполнили и 17 июня отвезли в Петергоф (туда Двор переехал из столицы 10 июня) проект обвинительного акта, который Анна Иоанновна одобрила 19 числа.

20 июня в Сенате состоялся суд. Два десятка вельмож безропотно обрекли Волынского с шестью конфидентами на гибель. 22 июня под давлением государыни бумагу подписали те, кто «за присудствием в Питергофе» на заседании не был (А. Б. Куракин, Д. А. Шепелев, В. Салтыков, С. Лопухин). 23 июня царица конфирмовала приговор суда, сохранив жизнь Соймонову, Эйхлеру, Мусину-Пушкину и Суде. Утром 27 июня 1740 года узников отвели на Сытной рынок, располагавшийся поблизости от крепости, где палач казнил Волынского, Хрущева и Еропкина, а прочих высек кнутом или плетью. Публичного унижения избежал лишь Мусин-Пушкин. Ему экзекуцию – урезание языка – устроили в одной из Петропавловских казарм. Через час после расправы три мертвых тела доставили на Выборгскую сторону. Там, на погосте при церкви Самсона Странноприимца, они и обрели вечный покой^{85}.

1741 год. Триумф цесаревны

О дворцовом перевороте ноября 1741 года существует немало легенд. Принято считать, что инициатива заговора целиком принадлежит шведскому и французскому послам в Петербурге – Эрику Нолькену и Иоахиму Шетарди, что гренадерская рота преображенцев стихийно превратилась в боевой революционный отряд и буквально силой вынудила Елизавету Петровну пойти на штурм Зимнего дворца, что Анна Леопольдовна легкомысленно проигнорировала предупреждения англичан и австрийцев о готовящемся захвате власти, что цесаревне сочувствовали только низы русского общества (солдаты, обыватели), а верхи (знать, гвардии офицеры) относились чуть ли не с презрением…

Между тем именно Шетарди в своих депешах сообщил в Версаль о том, что Елизавета Петровна первой предложила ему вступить в заговор, а когда он вежливо уклонился, завязала диалог с Нолькеном. Депеши эти давно опубликованы. Из дипломатической переписки англичан, также изданной еще в XIX веке, можно узнать, что Анна Леопольдовна предостережениями из Лондона и Вены вовсе не пренебрегла, а, посовещавшись с британским посланником Э. Финчем, нашла наиболее разумным и безопасным для себя не провоцировать общественное возмущение, а то и восстание, карательными мерами по адресу любимой народом цесаревны.

Если продолжить, то тщательный анализ всех имеющихся в нашем распоряжении документальных материалов о воцарении дщери Петровой не оставит камня на камне от прежних, подчас просто нелепых или мифических утверждений. Зато обретет и внутреннюю логику, и жизненную естественность иной, для плененного догмами и схемами сознания невероятный сюжет: история о целенаправленной, упорной и всесторонне продуманной деятельности одного человека по организации государственного переворота, которому помогала сплоченная команда преданных соратников и сочувствовало подавляющее большинство соотечественников, как благородного, так и «подлого» происхождения.

* * *

5 октября 1740 года завершился период относительной политической стабильности, установившейся в империи после поражения верховников в феврале 1730 года. Если кто-то считает, что спокойное десятилетие – закономерный результат победы Анны Иоанновны над Д. М. Голицыным, то глубоко ошибается. Россию не трясло в те годы по двум другим причинам. Во-первых, Елизавета Петровна признала выбор соотечественников и оспаривать его не думала. Во-вторых, цесаревна, убедившись в несокрушимости тех, кому повезло заручиться общественной поддержкой, решила повременить с возобновлением борьбы за власть до того, как сумеет завоевать симпатии большинства народа.

Кропотливая и упорная работа в данном направлении велась на протяжении всего царствования императрицы Анны, и в итоге презренная грешница, некогда осужденная и опозоренная народной молвой, превратилась в национального кумира, в котором видели достойного преемника нынешней государыни. Проблема заключалась в одном – царица передавать трон двоюродной сестре категорически не желала и готовилась завещать престол двадцатилетней племяннице – Анне Леопольдовне – или ее сыну, в случае рождения малыша от брака принцессы с герцогом Брауншвейгским Антоном-Ульрихом.

Впрочем, дочь Петра Великого планы Анны Иоанновны не очень расстраивали. Она уже давно нашла выход из образовавшейся коллизии. Нет, ночной захват Зимнего дворца отрядом гвардейцев ею тогда не замышлялся, ибо то – акт слишком примитивный, а главное, крайне опасный для будущего того, кто метит в монархи. Ведь дурной пример бывает весьма заразителен… Елизавета помнила об этом. Оттого и ставку сделала не на заговор группы мятежников, а на мирную народную революцию под патриотическими лозунгами. Следуя по стопам Вильгельма Оранского, претендентка не сомневалась, что россияне по призыву своей любимицы откажутся подчиняться Анне Леопольдовне и, как англичане в 1688 году, массовыми акциями гражданского неповиновения вынудят девушку, в принципе равнодушную к политике, отречься в пользу тетки.

Такова была основная идея. Имелась и запасная. Произведи на свет чета Брауншвейгских ребенка мужского пола, дщерь Петрова поступила бы по-иному, выпустив на сцену Иоганна-Эрнста Бирона. Поразительно, но между фаворитом Анны и главной соперницей царицы еще в Москве в 1730 или 1731 году возникла едва ли не дружба, завязавшаяся, конечно, благодаря взаимной политической заинтересованности обоих друг в друге. Елизавета Петровна обрела в лице курляндца надежного защитника, смягчавшего августейший гнев, изливавшийся на первую красавицу России. Бирон же стремился заслужить доверие перспективной молодой особы, чья популярность в обществе росла день ото дня. И, похоже, Анна Иоанновна даже не подозревала о существовании у нее под носом тайного политического союза, который, к сожалению или к счастью, так и не стал явным.

* * *

12 августа 1740 года Анна Леопольдовна родила мальчика, и второй вариант овладения властью мгновенно оттеснил на задворки первый. Пока императрица со свитой чествовала новорожденного, врач Елизаветы И. Лесток от имени госпожи на секретных свиданиях с герцогом Курляндским обсудил программу действий дуэта в час «X». В конце концов сошлись на следующем: Бирон всеми правдами и неправдами добивается для себя назначения регентом при малолетнем царе в обход матери. Причем в текст «определения» о регентстве надо в завуалированной форме внести положение о праве опекуна в любой момент «избрать и утвердить» вместо младенца-государя кого-либо другого. Опираясь на сей пункт, герцог обязан в условленный день низложить малютку и возвести на освободившийся трон дочь Петра Великого. Та тотчас объявляет верного сподвижника первым министром и выражает намерение способствовать бракосочетанию дочери Бирона с герцогом Голштинским Карлом-Петером-Ульрихом – законным преемником новой императрицы.

Временщик хорошо понимал, за какое опасное предприятие берется, и в редкие минуты неуверенности признавался близким, что «ежели оное регентство… примет, то здесь в ненависти будет». Однако поддержка и убежденность в успехе цесаревны одолели естественный страх. Бирон согласился рискнуть головой ради воцарения Елизаветы, обещавшей ему сохранение его главенствующей роли в правительстве.

Итак, днем 5 октября 1740 года с Анной Иоанновной случился болезненный припадок, уложивший ее в постель. Состояние императрицы было настолько тяжелым, что герцог вскоре осознал: матушка-государыня при смерти; пора начинать спланированную совместно с принцессой комбинацию. Истекал второй час пополудни, когда Бирон вызвал в предопочивальню Летнего дворца фельдмаршала Миниха, обер-гофмаршала Левенвольде, кабинет-министров Черкасского и Бестужева, которым указал «на крайне опасные симптомы, сопровождавшие болезнь Ея Величества, а также на то, что она до сих пор не изволила еще сделать никакого распоряжения о престолонаследии». Тут кто-то из сановников заикнулся о правах Анны Леопольдовны. Курляндец сразу же прервал адвоката брауншвейгской пары, сославшись на нежелание высочайшей особы вручать корону племяннице, ибо венец уже предназначен маленькому Иоанну Антоновичу. Далее фаворит предложил соратникам поразмышлять о структуре регентства и непременно выяснить мнение графа А. И. Остермана на сей счет.

На Береговую набережную к третьему члену кабинета отправились Миних, Черкасский и Бестужев. Андрей Иванович Остерман, как обычно, уклонился от прямого ответа и посоветовал не торопиться, а хорошенько все обдумать. Коллеги вняли разумным рекомендациям. Пока две придворные кареты медленно тащились по Адмиралтейской и Немецкой улицам к Летнему саду, кабинет-министры, сидя во втором экипаже, взвесили положительные и отрицательные стороны герцогини и герцога Брауншвейгских, герцога Курляндского и постановили выдвинуть на высокую должность самого старшего из претендентов. По возвращении во Второй Летний дворец Алексей Михайлович Черкасский подошел к обер-гофмаршалу, ожидавшему герцога Эрнста-Иоганна в предопочивальне, и принялся о чем-то шептаться с ним. Алексей Петрович Бестужев, по-видимому, взял на себя более трудную задачу – уломать тщеславного и импульсивного фельдмаршала Миниха. Агитаторы уговорили и того и другого. Стоило Бирону покинуть царские апартаменты, Рейнгольд-Густав Левенвольде тут же попросил собеседника произнести вслух то, о чем он шептал ему на ухо. Тогда Алексей Черкасский, а за ним и прочие стали убеждать Бирона в том, что, кроме него, почетное звание регента Российской империи присваивать некому.

Бирон, соблюдая приличия, не спешил поддаться общему порыву. Однако аргументы прозвучали серьезные, и герцог все-таки «капитулировал». А то ведь в Россию мог приехать отец Анны Леопольдовны, известный скандалист и деспот, который от имени дочери замучил бы русский народ. Что касается недалекого Антона Брауншвейгского, то принц целиком зависел от «диспозиции венского двора» – обстоятельство, также вредное для интересов государства. Услышав одобрение первых лиц империи, Бирон приступил к расширению числа заговорщиков, пригласив в седьмом часу вечера во дворец Андрея Ивановича Ушакова, Никиту Юрьевича Трубецкого и Александра Борисовича Куракина. С помощью упомянутых выше доводов их тоже переманили на сторону царского фаворита. За ними аналогичным способом ряды курляндской партии пополнили Николай Федорович Головин, Карл фон Бреверн, Михаил Гаврилович Головкин и еще несколько вельмож.

Ближе к полуночи 5 октября Алексей Бестужев, Алексей Черкасский, Карл Бреверн, Никита Трубецкой в сопровождении секретаря Андрея Яковлева уединились в кабинете для сочинения «определения» о регенте (манифест о младенце-наследнике, скорее всего, писал в собственном доме А. И. Остерман). Творение группы авторов, зачитанное утром 6 октября в предопочивальне императрицы, наверняка удивило людей проницательных, и в первую очередь вице-канцлера, которого в кресле принесли в ту пору в Летний дворец. Две статьи законопроекта выглядели довольно странно: 1. «…в таком случае, ежели… наследники, как Великий князь Иоанн, так и братья ево преставятся, не оставя после себя законнорожденных наследников, или предвидится иногда о ненадежном наследстве, тогда должен он, Регент… по общему… согласию в Российскую Империю Сукцессора изобрать и утвердить. И… имеет оный… Сукцессор в такой силе быть, якобы по Нашей Самодержавной Императорской власти от Нас самих избран был…». 2. «…ежели б такия обстоятельства… случились, что он правление Регентское необходимо снизложить пожелает, то мы на оное снизложение ему всемилостивейше соизволяем, и в таком случае ему Регенту с общаго совету и согласия… учредить такое правление, которое б в пользу нашей Империи… до вышеписанных наследника нашего уреченных лет продолжится могло»^{86}.

Что это за «ненадежное наследство»? И почему Бирон, не успев обзавестись титулом регента, задумался об отставке в пользу таинственного «такого правления»? Эти пункты попали в документ, безусловно, не ради красного словца. Они означали что-то важное. Но что именно? В октябрьские дни 1740-го никто не обратил внимания нате, похоже, ключевые фразы «духовной». Разве что умница Остерман догадался о тайных помыслах герцога…

После оглашения указов сановники отправились на аудиенцию к государыне. Тяжелобольная Анна Иоанновна внимательно выслушала оба проекта, подписала манифест об Иоанне Антоновиче, а «определение» «к себе взять и оставить изволила» для рассмотрения. Она, конечно, поняла, насколько опасную игру затевает ее милый, и отсрочила апробацию в надежде, что тот опомнится. К великому огорчению императрицы, Бирон продолжал упорствовать. 11 октября герцог подбил конфидентов на подачу Ее Величеству челобитной от знатных особ империи с соответствующей просьбой и попытался заручиться поддержкой Анны Леопольдовны. Принцесса предпочла не вмешиваться в придворную интригу, а челобитная на самодержицу требуемого эффекта не произвела. Анна Иоанновна удовлетворила чаяния сердечного друга лишь днем 16 октября, узнав, что тот собирает автографы у всего генералитета и чинов штаб-офицерского ранга под «позитивной декларацией» с тем же текстом. Следовательно, наперсник крайне заинтересован в регентстве. Тогда императрица вывела свое имя на документе, датированном 6 октября, и велела подполковнице Юшковой спрятать бумагу в конторке, где хранились царские драгоценности. Для герцога это был последний шанс образумиться. Тем не менее он им не воспользовался и утром 17 октября пожелал ознакомить нацию с завещанием императрицы, скончавшейся в десятом часу вечера 17-го числа. Ему не перечили, и днем столица присягнула на верность новому императору и государеву регенту.

Анна Иоанновна вознаградила настойчивость Бирона, не ведая о подлинных мотивах его поведения. Будь она чуточку прозорливей, августейшая рука никогда бы не прикоснулась к указу. Но то, что ускользнуло от государыни, по-видимому, сумел подметить Остерман, а именно туманные оговорки о «ненадежном наследстве» и право на досрочную отставку с передачей полномочий неизвестному властному органу. Возникал естественный вопрос: кому выгодны подобные добавления? Регент в них явно не нуждался. А вот скромная и внешне равнодушная к происходящему Елизавета Петровна фактически обретала правовое обоснование для восшествия на российский престол.

Памятуя о небезупречных поступках молодой женщины в юные годы, вице-канцлер обязан был предупредить друзей и брауншвейгское семейство о грозящей опасности. За несколько дней с любопытной версией ознакомилось немало знатных особ, в том числе и французский посол. 18 (29) октября маркиз де Шетарди уведомил Париж, что «некоторые лица, чтобы возбудить внимание или по другим причинам, припоминают склонность, сдерживаемую только ревностью царицы, и которую герцог Курляндский чувствовал к принцессе Елизавете. Отсюда выводят, что для того будет средством скорее овладеть престолом, когда он ее сделает участницею престола и женится на ней после смерти своей жены».

Связь цесаревны с Бироном бросилась в глаза многим. Адъютант Миниха Х. Г. Манштейн писал в мемуарах, что «регент имел с царевной Елизаветой частые совещания, продолжавшиеся по нескольку часов… намеревался обвенчать царевну Елизавету со своим старшим сыном… выдать свою дочь за герцога Голштейнского и утвердить… свое полновластие, возведя на престол царевну Елизавету или герцога Голштейнского». Английский посланник Э. Финч в депеше от 1 (12) ноября заметил: «За все царствование покойной государыни, когда великая княжна Елизавета Петровна была как бы в загоне, Его Светлость всегда оказывал ей посильные услуги. Теперь он, по-видимому, всячески старается привлечь ее на свою сторону, зная, что она очень популярна и любима, как вследствие личных качеств, так и по воспоминанию об ея отце».

Очевидно, никто (вероятно, за исключением Остермана) так и не понял, кто по-настоящему солирует в сем дуэте. Единодушное мнение о лидерстве герцога, мечтающего к тому же жениться на дщери Петровой или женить на ней сына, – невольное, а возможно, неслучайное заблуждение. Между тем Елизавета довольно прозрачно намекнула всем, кто играет первую скрипку в тандеме. Она повесила в собственных апартаментах большой портрет племянника – Карла-Петера-Ульриха Голштинского. Надлежало же водрузить на стену изображение младенца-царя или по крайней мере фактического главы государства – регента. Фронда с «личиной» голштинского «чертушки» свидетельствовала об одном: рано или поздно российским государем станет сын Анны Петровны, чего, кстати, не скрывал и сам Бирон. Как-то в пылу публичных пререканий с Анной Леопольдовной опекун вдруг воскликнул: «От его воли зависит выслать и ее, и супруга ея в Германию, а… есть на свете герцог Голштинский, которого… если будет к тому вынужден, выпишет в Россию»^{87}.

Разумеется, курляндец обладал правом выписать из Германии внука Петра Великого. Вот только провозгласить иноземца русским царем ему вряд ли бы удалось. Да, согласно утвержденному Анной Иоанновной уставу регент мог «сукцессора изобрать». Но не будем забывать, в документе чуть выше есть важное примечание: «по общему согласию», то есть кандидатура государя не должна вызывать аллергии у знатного шляхетства, генералитета, гвардейцев и высшего чиновничества. Сомневаюсь, что имя герцога Голштинского они восприняли бы на ура. Ведь россиянам больше нравилась иная персона – Елизавета Петровна. Так что у Бирона рамки были строго ограничены: либо воцарение дочери Петра Великого с автоматическим прощением прошлых обид и прегрешений, либо риск столкнуться с возрастающим ропотом и усиливающейся ненавистью к тирану, навязывающему стране плохо известного, воспитанного в протестантском духе мальчишку из отдаленной немецкой глуши. Лишь тетушка юного принца располагала таким народным доверием, которое позволяло ей назвать своим преемником любого, в том числе и герцога Голштинского. Портрет, висевший три недели во дворце на Красной улице, красноречиво о том сообщал каждому, кто не ленился немного подумать.

Впрочем, существовал еще один канал, сигнализировавший о грядущих переменах, – Тайная канцелярия. Туда, естественно, попадали все критики и противники свежеиспеченного регента. Правда, затем узников разделяли на два потока. Первых, тех, что сочувствовали Анне и Антону Брауншвейгским, после обычного допроса пытали на дыбе (например, подполковника Л. Пустошкина, гвардии поручиков П. Ханыкова, М. Аргамакова, И. Путятина, статского советника А. Яковлева). Вторым, выражавшим симпатию принцессе Елизавете, тоже задавали положенные вопросы, а потом, слегка пожурив, отпускали на свободу (среди них конногвардейцы капрал А. Хлопов и рейтар С. Щетинин)^{88}. Цесаревна в принципе рассчитала комбинацию верно. Бирон совершил невозможное, став опекуном императора-младенца. Родители царя, хоть и возмутились несправедливым решением Анны Иоанновны, активно бороться за восстановление нарушенных прав не намеревались. Брожение не очень опасное в гвардии полках и в коридорах гражданских учреждений вовремя обнаружили и пресекли. Конечно, напряжение в обществе сохранялось. Оно не перевалило за критическую черту, видимо, потому, что подчеркнуто уважительное отношение герцога Курляндского к дщери Петровой несколько сгладило сильное раздражение петербуржцев внезапным возвышением нахального выскочки из прибалтийского края. Возникшее неустойчивое равновесие давало альянсу реальный шанс аккуратно и быстро подготовиться к торжественной кульминации. Но, увы. Ключевая фигура не учла бесшабашного нрава фельдмаршала Миниха, склонного к авантюрным импровизациям.

Полководец, в середине октября восхвалявший регента, в конце месяца разочаровался в патроне. Если верить адъютанту очаковского героя Манштейну, истинная причина недовольства – непомерные амбиции военного министра, мечтавшего о звании генералиссимуса и абсолютной власти над империей. Однако тщеславие и честолюбие сыграли злую шутку с прекрасным инженером и весьма скверным политиком. Неясно, с чего он взял, будто человек, жестко контролировавший властную пирамиду России на протяжении всего царствования Анны Иоанновны, после кончины покровительницы удовлетворится внешним блеском титула регента, а реальные полномочия уступит кому-то другому, в частности фельдмаршалу?^{89}

Тем не менее это факт, впрочем, не самый удручающий. Фатальную ошибку Миних совершил, когда сделал ставку на Анну Леопольдовну, опрометчиво полагая, что защита несправедливо обойденных – залог политического успеха. Отнюдь, ибо в политике удача сопутствует не храбрым рыцарям, а осторожным прагматикам. Фельдмаршалу прежде, чем затевать опасную интригу, следовало хорошенько осмотреться и трезво взвесить потенциал каждого из возможных союзников – брауншвейгской пары, цесаревны, голштинской партии. Требовалось немного внимания, чтобы верно оценить расстановку сил: при всем сочувствии к обиженной матери императора, опереться молодым супругам почти не на кого; сторонников юного немецкого принца в России – раз, два и обчелся. Зато позиции Елизаветы Петровны очень крепки: гвардия предана ей, горожане симпатизируют, во властных структурах велико число приверженцев. Вот она-то сумеет без труда гарантировать генералу надежное политическое будущее, а при отсутствии желания управлять государством – и фактическое главенство над страной. «Ухаживания» Бирона – прожженного царедворца – являлись лишним подтверждением точности данного вывода. Так что фельдмаршалу и иже с ним (Остерману, Менгдену, Головкину, Левенвольде и т. д.) нужно было с предложением о помощи обращаться не в Зимний дворец, а в особняк на набережной Красного канала и подчиниться любому решению хозяйки дома.

Похоже, дочь Петра Великого на подобное здравомыслие и рассчитывала, уповая к тому же на действенность немаловажного фактора – полной законности «воцарения» герцога Курляндского.

Не осмелятся же оппоненты перешагнуть через волю почившей в Бозе императрицы, пренебречь нормами права и стать узурпаторами?! Они должны понимать, что тогда создадут прецедент, который, как бумеранг, рано или поздно поразит их самих. Таков он, промах цесаревны, думавшей о соперниках лучше, чем стоило. Судьба словно нарочно, убедившись в способности принцессы преодолеть первую трудную планку, внезапно подняла ее на более высокий уровень. Елизавета умудрилась на пустом месте сконструировать юридически безупречную процедуру свержения царя-младенца и собственного восшествия на престол. Теперь молодой женщине предстояло утратить хитроумную наработку и вновь поломать голову над той же проблемой: как легитимно низложить малолетнего Иоанна, но уже без поддержки всемогущего регента.

* * *

Утром 8 ноября 1740 года Миних отважился на роковой для себя и семьи Брауншвейгских разговор с женой Антона-Ульриха. То ли фельдмаршал догадался, что Бирон, опередив, закрыл ему дорогу во дворец Елизаветы, то ли неутолимая жажда власти просто истощила его терпение. Только министр в ту субботу по окончании высочайшей аудиенции для группы кадет признался Анне Леопольдовне: «…узы долга по отношению к моему государю… привязанность к… родителям государя… отвращение к резкому и самовольному поведению регента… все вместе внушает мне решимость… послужить Вашему Высочеству, вырвать Вас и семейство Ваше из окружающих затруднений… освободить Россию раз навсегда от тирании пагубного регентства». Не искушенная в политике герцогиня намерение своего избавителя одобрила, даже не подозревая о том, какой бедой грозит обоим сия скороспелая «революция». Полководец тут же отправился в Летний дворец на обед к Иоганну Бирону. Тот как раз вернулся от брата – Густава Бирона, жившего на Немецкой (Миллионной) улице, а перед тем царский опекун вместе с мужем принцессы Анны посетил манеж на Адмиралтейском лугу.

Вечером Миних в компании с Левенвольде отужинал у регента. За столом «обыкновенно… болтливый герцог едва ли вымолвил слово. Чтобы сколько-нибудь оживить присутствующих… фельдмаршал стал рассказывать о сражениях… в которых бывал в течение сорокалетней службы. Под конец граф Левенвольде совершенно ненамеренно спросил его: „Случалось ли ему быть в деле ночью?“ Странность такого несвоевременного вопроса при данных обстоятельствах несколько поразила фельдмаршала, но он скоро пришел в себя и, оправившись, отвечал с напускным равнодушием, что при множестве дел, в которых ему довелось бывать, конечно, находилась работа для любого часа суток, так как время схватки нередко зависит от неприятеля… Герцог, лежавший на диване, при вопросе графа Левенвольде несколько приподнялся и, опираясь на локоть, поддерживая голову рукою, оставался в этой позе и в глубокой задумчивости с четверть часа».

Ближе к полуночи гости разъехались по домам. Бирон лег спать. А Миних после короткого отдыха в два часа ночи с адъютантом Манштейном устремился в Зимний дворец. Разбудил Анну Леопольдовну, сформировал из преображенцев – офицеров и солдат дворцового караула – особый отряд и с благословения матери императора повел гвардейцев по Миллионной улице в сторону Летнего сада. На охраняемую однополчанами территорию мятежники проникли обманом: Манштейн предупредил часовых, «что фельдмаршал идет с конвоем принцессы Анны Леопольдовны, которая и сама следует за ним в карете, дабы сообщить регенту известия чрезвычайной важности для всей России». Естественно, офицеры и нижние чины Преображенского полка адъютанту шефа и тем более самому главному командиру не перечили. Манштейн с гренадерами беспрепятственно вошел в сад, затем во дворец, отыскал спальню Бирона и арестовал регента. Хотя заговорщики и ввели в заблуждение стражу Летнего дворца, караульные на товарищей не обижались, искренне обрадовавшись падению ненавистного временщика^{90}.

Правда, провозглашение герцогини Брауншвейгской правительницей служивые, как и горожане, восприняли спокойно, без какого-либо энтузиазма. Чтобы убедиться в этом, сравним описание Я. П. Шаховским двух событий – объявления Анны Леопольдовны регентшей и Елизаветы Петровны императрицей. Свидетельство первое: «…я… спешно оделся и ко дворцу приехал; увидел множество разного звания военных и гражданских (городских) жителей, в бесчисленных толпах окружающих дворец, так что карета моя, до крыльца не возмогши проехать, далеко остановилась, а я, выскоча из оной, с одним провожающим моей команды офицером спешно продирался сквозь людей на крыльцо, где был великий шум и громкие разговоры между оным народом». Отрывок второй: «…я… увидел многих по улице мимо окон моих бегущих людей необыкновенными толпами в ту сторону, где дворец был, куда и я немедленно поехал… Хотя ночь была тогда темная и мороз великий, но улицы были наполнены людьми идущими к цесаревнинскому дворцу, а гвардии полки с ружьем шеренгами стояли уже вокруг оного в ближних улицах и для облегчения от стужи во многих местах раскладывали огни; а другие, поднося друг другу, пили вино, чтоб от стужи согреться, причем шум разговоров и громкое восклицание многих голосов: „Здравствуй наша матушка императрица Елисавета Петровна!“ воздух наполняли. И тако я до оного дворца в моей карете сквозь тесноту проехать не могши, вышел из оной, пошел пешком, сквозь множество людей с учтивым молчанием продираясь и не столько ласковых, сколько грубых слов слыша, взошел на первую с крыльца лестницу»^{91}.

Почувствовали разницу между двумя реакциями населения на торжество одной и триумф другой? Характерно замечание о «грубых словах». Оно означает такую большую плотность заполнения набережной и смежных с ней улиц, что протиснуться через это человеческое море без работы локтями, взаимных толчков и, разумеется, крепких выражений в адрес соседа представлялось невозможным. А кроме того, фраза намекает на ту редкую степень народного ликования, какая наблюдается в исключительных обстоятельствах, когда различия в сословном и имущественном положении собравшихся никого не интересуют. Упомянутая выше разница в конечном итоге и предопределила печальный итог двенадцатимесячного правления юной герцогини Брауншвейгской.