Текст книги "История всемирной литературы в девяти томах: том четвертый"

Автор книги: Коллектив авторов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 87 страниц)

(Перевод З. Ризаева)

(Баба – Рахим Машраб – крупнейший узбекский поэт (ок. 1636–1664 гг.) писал персидские газели.)

В стихах поэтов «индийского стиля» отразились философские споры их времени, круг тем которых был необычайно широк: от космогонии и происхождения жизни на земле до сложных взаимоотношений сторонников и противников философской системы Навои. Часто содержание того или иного стихотворения может быть раскрыто с учетом знания не только суфийской терминологии и ее нового освещения, но и малейших оттенков в мировоззрении самих поэтов, их отношений друг к другу.

Не отрицая идеи «первопричины», поэты «индийского стиля» много газелей посвящают воспеванию «цветника единства» (А. Навои), т. е. единства бытия и бога, человека и бога.

Влюбленный и возлюбленный не совершенны без их соединения.

Лучшим доказательством этому являются лук и стрела.

(Калим Хамадани, XVII в. Перевод З. Ризаева)

В любой форме влюбленный и возлюбленный связаны.

Если ты красоту уподобляешь розе, то ишк [уподобляй] соловью.

(Исмаил Кашмири Бинеш, ум. 1688. Перевод З. Ризаева)

Излюбленной поэтической формой поэтов «индийского стиля» была газель. XVII век в персоязычной литературе называют обычно «веком газели». Как правило, это философская миниатюра, сложная по форме и содержанию и значительно отличавшаяся от интимно – лирической и суфийской газели предшествующего времени.

Одним из выдающихся литераторов этого времени, вобравшим в свое творчество многие особенности эпохи, был Мирза Абдулкадир Бедиль (1644–1720). Он, как никто, восславил мир земной, человека и труд его, знания и разум, справедливость и равенство. В своей знаменитой и последней поэме «Ирфан» («Откровение») он писал:

Составлен список «Ирфан»

Из дел человека.

Сколько может чудес создать этот чародей,

Какую смуту он способен посеять!

(Перевод С. Айни)

С верой в разум человеческий у Бедиля идет рука об руку вера в неделимое единство мира и бога.

В юности Бедиль был дервишем и маджзубом, знахарем и аскетом. В рваной одежде, босой, полуголодный, а иногда по нескольку дней не принимая пищи, он скитался по стране. Его посещали видения, он впадал в экстаз и слагал свои маснави, наиболее известной из которых была «Тилисм-и хайрат» («Талисман озарения»).

После долгих странствий он отошел от крайних вероучений и стал убежденным приверженцем одного из толков суфийского учения, согласно которому реально лишь бытие и первопричина. Подобно маратху Рамдасу и сикхам Намдеву и Говинду, великий поэт по только не отвергал мирскую жизнь, но, напротив, сурово порицал отрешенное и бездеятельное упование на бога.

Одно из течений суфизма, возникшее еще в XIII в., учит:

Сердце – Возлюбленному,

Руки – к делу.

(Перевод И. М. Муминова)

Бедиль проповедовал то же. Он славил равно всякий труд:

Разве Моисей стыдился быть пастухом?

Что потерял Авраам, занимаясь строительством?

На этом лугу каждый цветок имеет свою весну.

Всякий, у кого были руки, у того было и дело.

(Перевод И. М. Муминова)

Бедиль считается классиком «индийского стиля». Его образы сложны, философски глубоки и многозначны. Простые слова порой слагаются в его стихах в сложнейшие метафоры, необычайно глубокие по мысли и красивые по звучанию. Вот, например, поэт рассказывает о бедняке, который наблюдает торговлю невольницами. У него нет денег купить приглянувшуюся ему красавицу, и он с грустью смотрит, как богач, накрыв женщину покрывалом, уводит ее к себе в дом. Заключает стихотворение Бедиль таким бейтом:

Красота непокрытая стала красотой уединения,

Ясный смысл превратился в загадку.

Творчество Бедиля постигла жестокая судьба. Он не был при жизни популярен в Индии – отчасти потому, что писал на фарси, отчасти потому, что был необычайно сложен.

Широкая известность пришла к нему после смерти. Во всех литературах мусульманского мира в XVIII в. возникает направление, получившее название «бедилизм». Оно, как правило, охватывало философскую лирику, сложную по содержанию и форме, близкую по характеру поэзии «индийского стиля» и с ее достоинствами и с ее издержками.

Толкование многозначной поэзии Бедиля и при жизни поэта и в наши дни порой бывает пристрастным и односторонним. Знатоки суфизма как в прошлых веках, так и сейчас превозносят его произведения как истинно религиозные, с другой стороны, известен, например, такой факт: в конце XIX в. один бухарский эмир запретил чтение стихов Бедиля, сочтя все творчество поэта откровенно атеистическим.

Литература урду

Некоторые произведения Бедиля написаны на так называемом «хиндави», языке, за которым в середине XVIII в. закрепилось название «урду». В XVII в. уже можно говорить об успешном развитии этой новой для Индии литературы, в значительной степени продолжавшей традиции культуры фарси.

На языке урду существовало две школы – северная и южная. В XVII в. ведущую роль играет южная, или деканская, школа с двумя основными культурными центрами – Биджапуром и Голкондой. Выдающимся поэтом биджапурского двора был Мухаммад Нусрати (ум. 1684), владевший в равной степени многими поэтическими жанрами – маснави, газелью, касыдой. Знамениты три его маснави: «Гульшан-е Ишк («Цветник любви»), «Книга об Али Адиль – шахе» («Али – наме»), «Тарикх-е Сикандари» («История царствования Искандара»). В первой маснави, созданной в духе персидской классики, поэт использует популярный в Южной Индии сюжет о любви мусульманского принца Манохара к бенгальской девушке. Две другие маснави – сказания об Али Адиль – шахе II и Искандаре – напоминают виргатхи (героические песни эпического характера у народов Северной Индии). Героические поэмы Нусрати, найденные совсем недавно, воссоздают исторические картины жизни Декана с его красочными пейзажами. Легенда рассказывает, что даже жестокий и фанатичный Аурангзеб, покорив Биджапур (1684), признал талант Нусрати и пожаловал ему звание «царя поэтов».

Среди поэтов биджапурского двора большой известностью пользовался еще один поэт – Хашими (ум. 1697). Его маснави «Юсуф и Зулекха», написанное на традиционный персидский сюжет, славится как произведение, оригинально трактующее традиционную тему.

Другим культурным центром литературы урду было княжество Голконда, которое прославили своим творчеством правитель княжества Муххамад Кули Кутб – шах (1580–1611) и Мулла Ваджахи (ум. 1660). Мулла Ваджахи был крупнейшим литератором своего времени. Его знаменитая маснави «Кутб и Муштари» (1608) считается непревзойденным по форме произведением южной школы. Он посвятил ее своему патрону Кули Кутб – шаху, воспевая его доблесть, подвиги, благородство и любовь к бенгалке Муштари. Действительная история искусно переплетается в поэме с художественным вымыслом. Сюжетным фоном служат пейзажи Декана (действие происходит главным образом в районе между Бенгалом и Южной Индией), вводится множество индийских реалий: растений (лотос), животных (койль, чакора), описываются индусские народные праздники (холи, дивали). Все это было новым для мусульманской индийской литературы того времени, поскольку, как правило, поэты и прозаики урду писали о чужой для них и никогда ими не виденной природе Ирана.

Интересен и лексический строй этого произведения. По традиции маснави открывается восхвалением Аллаха (в этой части преобладает арабо – персидская лексика), далее следует основная часть – любовная история, где преобладают слова местных диалектов и санскрита.

Подлинную славу Мулла Ваджахи принесло его сочинение «Сабрас» (1635) – первое художественное прозаическое произведение на языке урду.

Это традиционная суфийская аллегория на распространенную в персидской литературе тему о борьбе Ишка (любовная страсть) с Аклем (разумом). Однако по своему стилю «Сабрас» отличается от множества подобных произведений, существовавших до него и возникших ему в подражание. Оно читается как увлекательный роман, где персонифицированные чувства и мысли, желания и страсти человека действуют почти как живые люди. Сюжет «Сабрас» строится, казалось бы, на тривиальной любовной истории о разлученных любовниках и их долгожданной встрече. Персонажи четко разделены на два лагеря. С одной стороны – правитель страны Систан (Царство головы) Акль (Разум) и его сын Диль (Сердце), наместник страны Тан (Тело) со своими сторонниками, с другой – падишах обширных пространств, включающих небо, Ишк (Любовь) с дочерью Хусн (Красота), которая живет в городе Дидар (Лицо), и их приближенные. Сюжетную канву составляет поход Диля за амритой (напиток бессмертия), источник которой находится в священном саду у Хусн. Интересно, что мечта об амрите возникает в «Сабрас» дважды, и оба раза на пиру, за чашей вина: вино – спутник суфия на пути мистической любви. После увлекательных приключений Диль преодолевает все препятствия, соединяется с Хусн, в которую был давно влюблен, увидев когда – то ее портрет, пьет амриту и приобщается к бессмертию.

В «Сабрас» нет сухих теологических рассуждений, поэт не растолковывает символического значения образов, видимо полностью доверяя знаниям своего читателя. Он излагает сложные морально – этические доктрины суфизма, искусно переплетая суфийскую символику с мифологическими и фольклорными мотивами.

Так же как в маснави «Кутб и Муштари», Мулла Ваджахи вводит в свое повествование множество элементов индийской традиции. Его Диль, например, был «несравненным в ношении лука» – чисто индийская деталь характеристики, свадьба Диля и Хусн празднуется по индуистским обычаям, персонажи «Рамаяны» – Рама и Хануман – упоминаются как идеальные герои, достойные поклонения, встречается даже священная река индусов Ганг. Само название произведения – «Сабрас» – также говорит об индийской философской и эестетической традиции: раса, как известно, одна из основных категорий санскритской поэтики и эстетики.

Язык «Сабрас» (сам Мулла Ваджахи называл его хинди) близок кхари – боли, диалекту Мадхъя – Прадеш, легшего в основу современного хинди. Множество просторечных оборотов, персидских, арабских, маратхских, гуджаратских пословиц и поговорок делает это произведение живым и легко читаемым.

В конце XVII в. Голконда, так же как и Биджапур, пали под нажимом Аурангзеба. Культурный центр переместился в Аурангабад. Литература утратила оптимистические тона, популярными стали трагические сюжеты. Последним поэтом, как бы завершающим литературу ранней деканской школы и открывающим новый период в истории литературы урду – период зрелости, был признанный «отцом» поэзии урду Мухаммад Вали Аурангабади, творчество которого приходится в основном на следующее столетие.

XVII век в истории литератур Индии можно рассматривать как своего рода итог затянувшегося Средневековья. Индийские литературы этого века во многом продолжали предшествующие традиции. Однако в их развитии наметились и новые тенденции – в частности, тенденции к секуляризации, к более тесной связи с политической и социальной реальностью, к взаимному обмену между литературами. И хотя окончательный переход от культуры Средневековья к Новому времени произошел в Индии лишь в XIX в., XVII век подготовил почву для такого перехода: достижения его литературы сыграли в этом немалую роль.

Глава 2. Непальская литература

Аганина Л. А.

XVII столетие завершает в Непале так называемый «золотой век» – продолжавшееся около трехсот лет правление индуизированной неварской династии Малла, власть которой распространялась на центральный Непал (Княжества Патан, Бхадгаон, Катманду). С XVII в. начинает изменять свой облик средневековая литература Непала – практически литература трех вышеназванных княжеств. В частности, с этого времени наблюдаются некоторые сдвиги в структуре жанров. Они постепенно отходят от первоначальной канонической формы, меняя порою и свое функциональное назначение.

При дворе Малла продолжала процветать натака – драма, перенесенная на непальскую почву из соседнего индийского княжества Митхилы. Источники, из которых авторы черпали сюжеты, оставались прежними – индийские эпические поэмы и пураны. Соответственно неизменным оставался и набор сценических персонажей. Так, одна из драм, посвященных Кришне, автором которой считается раджа Трейлокья Малла, описывала любовные похождения этого чрезвычайно популярного бога – героя; драма Джитамитры «Похищение Мадаласы» излагала историю одной из небесных дев – апсар, о которых рассказывалось в «Бхагавата – пуране» и «Маркандейя – пуране». Из последней майтхильский пандит Ваншамани Оджха (а не бхадгаонский раджа Джагджьёти Малла, как утверждают авторы придворных хроник того периода) позаимствовал авантюрный сюжет и героя, принца Кувалаяшву, для своей пьесы «О веселом Кувалаяшве», пользовавшейся при бгхадгаонском дворе большой популярностью.

На развитие непальской драмы значительное влияние оказывали также традиционные индийские теории музыки и сценического искусства, зафиксированные в многочисленных трактатах. О том, что эти теории были известны в Непале, свидетельствует, в частности, сочинение «Солнце музыки», представляющее собой комментарии к южноиндийскому трактату о музыкально – драматическом искусстве и написанное в начале XVII в. раджей Джагджьёти Маллой в соавторстве с майтхильским пандитом Ваншамани. Тот же Джагджьёти Малла является автором книги «Квинтэссенция музыкального искусства», в которой излагается система эстетических взглядов, выработанных им на основе изучения нескольких индийских трактатов о музыке и драме.

Во всех натаках, написанных в XVII в., герои, событийная канва, а также художественные средства, освященные многовековой традицией, все еще сохраняли свою неприкосновенность в ущерб творческой индивидуальности автора. И все же в непальских драмах этого периода сюжеты начинают конкретизироваться так сказать, географически. Введение некоторых географических реалий локализовало сюжет в определенных территориальных границах. Описания пейзажа теряли свой условный характер (в классической индийской драматургии они призваны были главным образом оттенять чувства героев) и как бы «заземлялись», становясь более конкретными.

Наряду со стихотворными вставками о красотах родных мест, в непальских пьесах постепенно появляются также вставки другого рода. Например, в натаке «Аромат, доносящийся с горы Малайя» (написанной, как принято считать, правителем Катманду – раджей Джагатпракашем Маллой – в период дружественного союза Катманду с Патаном) ведущий актер – сутрадхар, заканчивая в прологе традиционное посвящение радже, присовокуплял к нему хвалу его союзнику и выражал радость по поводу укрепившейся военной мощи своего княжества. Не только сутрадхаром и актрисой – нати в прологе, но и в основном тексте драм в той или иной связи упоминались имена стоявших в то время у власти раджей Малла. Все это вносило в застывший в своем постоянстве сюжет отголоски живой действительности, хотя и похвалы красотам родного края, и прославление раджей династии Маллов, кстати и некстати вводимые в канонический сюжет драм, строились в строгом соответствии с законами другого традиционного для индийского Средневековья жанра панегириков – стути.

Канонизированная форма, в рамки которой легче всего укладывались традиционные сюжеты, не могла, однако, воспрепятствовать определенной демократизации непальской драмы и театра. Именно в XVII в. часть непальских драм получает своеобразную сценическую интерпретацию, близкую по характеру к европейской опере и к европейскому балету одновременно. Здесь важную роль сыграли нач, или нритья, народные представления, сюжеты которых развертывались в основном посредством символических танцев, исполнявшихся под оркестровое и хоровое сопровождение. Под влиянием народных нритья в драме все большее значение приобретает хор, комментирующий действие, затем появляются и солисты. Монологи ведущих героев заменяются ариями. В натаке «Свадьба Шивы и Гаури» раджи Джагджьёти Маллы, поставленной в 1627 г. по случаю затмения солнца, исполнялось уже пятьдесят пять арий. А в натаке «Гуляющий по саду» («Кунджабихари»), приписываемой Джагджьёти Малле, пел даже ведущий – сутрадхар. Можно думать, что народной традиции непальская драма в известной мере обязана и некоторой свободой обращения с текстом, поскольку под воздействием притья в натаке стала возможной актерская импровизация, допускающая оригинальную трактовку тех или иных известных по классическим сюжетам событий.

Самой значительной переменой в классической драме явилось, однако, то, что вместе с песней в нее проникали разговорные языки, так как тексты арий, а позднее и вообще текст драм слагались на живых индийских языках, главным образом на майтхили. В отличие от классической санскритской драмы, где герои высокого ранга говорили на санскрите, а на долю всех остальных оставались бытовавшие в тот период литературные диалекты – пракриты, в непальской натаке XVII в. все действующие лица пользовались каким – то одним разговорным языком (это мог быть один из имевших хождение в Непале разговорных диалектов с литературной традицией: майтхили, старый хинди, бенгали и др.). Что же касается государственного языка невари, для которого не были разработаны поэтические нормы, то он допускался в письменный текст драм только в ремарках и пояснениях. Правда, неварский язык употреблялся также в импровизационных частях натаки, не подлежащих письменной фиксации.

Если непальская драма XVII в. только начинает претерпевать изменения, то прозаические жанры: династийные хроники – ваншавали и описания мест паломничества – махатмья – трансформируются в значительно большей степени. Ваншавали, все более насыщаясь мифологическими сюжетами – процесс, начавшийся еще в XV–XVI вв., – превращаются в ветвь пуранической литературы. Что же касается сочинений жанра махатмья – этой своеобразной религиозной литературы, которая, в отличие от агиографической литературы – «жития святых», – излагает, так сказать, «жития святынь», то их характер тоже постепенно меняется. Из красочных описаний святых мест, которые посещали адепты всех бытующих в Непале религиозных вероучений, махатмья все больше становятся чисто проповеднической литературой. Причем вследствие характерной для Непала веротерпимости в одном и том же произведении нередко переплетаются различные религиозные воззрения. Весьма показательны в этом отношении последние произведения жанра махатмья: «Непали – махатмья» и «Багмати – махатмья» (Багмати – священная река Непала), в которых удивительно легко уживаются воззрения и культы буддизма, шиваизма и вишнуизма. В XVII в. ваншавали и махатмья писались преимущественно на языке основных жителей долины Катманду – невари, который с XIV в., со времени упрочения неварской династии Маллов, начинает заменять в этих жанрах санскрит.

В сфере поэзии при дворе Малла по – прежнему превыше всего ценились стути – гимны в честь божеств и членов царских фамилий, а также стихи, связанные с религиозно – эротическими культами (в частности, с буддийским тантризмом), что свидетельствовало об иллюзорности грани, разделявшей светскую и религиозную литературу Непала. К одному из трактатов, представляющих собой руководство по сочинению эротической поэзии, правитель Катманду Пратап Малла в середине XVII в. написал обширный комментарий. Раджа Пратап Малла считался и выдающимся творцом такой поэзии, создаваемой на санскрите и брадже. Собранные в книге «Собирание лотосов» («Падма – самучая») любовные стихи прославили как поэта также его современника Джагатпракаша Маллу – раджу Бхадгаона.

Наряду с придворной существовала и народная поэзия, развивавшаяся главным образом в русле распространенного в Непале вишнуизма.

Позднее на непальской поэзии сказалось влияние североиндийских литератур, связанных с религиозно – реформаторским движением бхакти. В Непале, в частности, широко распространились идеи одного из зачинателей движения бхакти, бенгальца Чойтонно. Но результаты этого влияния проявились уже в литературе XVIII в.

Глава 3. Сингальская литература

Краснодембская Н. Г.

Спад буддийской учености, вызванный в значительной мере войнами с Южной Индией, а затем с португальскими колонизаторами, упадок ученой прозы (на сингальском языке и на пали), фактическое уничтожение многих памятников культуры и литературы, христианизация части населения захваченных португальцами, а позднее голландцами приморских областей – вот те явления, с которыми мы сталкиваемся, обращаясь к истории культуры Шри Ланки в XVII в. Однако поэзия на сингальском языке продолжает жить и в эту эпоху и переживает в XVII в. даже известный подъем при дворе государства Канди, ставшего оплотом независимости сингальцев. На самое начало XVII в. приходится и заключительный период литературной деятельности замечательного сингальского поэта Алагияванны (конец XVI – начало XVII в.), чье творчество завершило по традиционно принятой ланкийской классификации период классической сингальской литературы (XIII – начало XVII в.).

Перу Алагияванны принадлежит, в частности, поэма «Кусадакава» («Джатака о Кусе» – 1610) – типичный пример возврата к традиционному жанру махакави (махакавья), обязанному своим происхождением влиянию санскритской поэзии. «Кусадакава» написана на тот же сюжет, что и стоящая в преддверье классического периода сингальской литературы знаменитая поэма «Кавсилумина» («Жемчужина поэзии»), принадлежащая перу великого царя и поэта Паракрама – баху II (1236–1270). Обе поэмы восходят к джатаке, в которой излагается жизнь Будды в его рождении царевичем Кусой. И тот и другой поэт концентрируют внимание читателя на романтической истории о том, как безобразный царевич завоевал любовь красавицы, проявив чудеса доблести и добродетели, а затем предстал перед ней в облике прекрасного юноши. Поэма Алагияванны следует классическим образцам и в своей композиции, и в общей этической установке; в ней мы находим обязательные, выполненные в соответствии с традиционным каноном махакави описания городов, дворцов с парками, сезонов года и различного времени суток, восхваления царей и женской красоты, сцены военного триумфа героя (последнее также дань развившемуся в ту эпоху жанру военного панегирика). Однако своей необычайной популярностью в широких массах вплоть до наших дней поэма обязана прежде всего тому, что язык ее был прост и близок к народному, что автор ее использовал доступные и популярные формы стиха и сумел с известной психологической достоверностью раскрыть характеры героев. Поэма Алагияванны интересна не только с литературной, но и с исторической точки зрения; она содержит важные сведения о политической и социальной жизни эпохи.

Алагияванна не обошел стороной и популярный в сингальской литературе жанр сандеши (поэма – послание), появившийся под влиянием прославленной поэмы Калидасы «Облако – вестник». Согласно сложившемуся еще в XV в. канону сандеша начинается с восхваления вестника (каковым является обычно какая – нибудь птица), которому герой поэмы поручает свое послание. Затем излагается само поручение, описывается путь, который предстоит пролететь посланцу, и воспевается адресат послания. Чаще всего этим адресатом был один из богов, которые почитались в различных местностях Ланки, а послание содержало конкретную просьбу к богу о благах и милостях. Сандеши обычно посвящались какому – либо царю или его родственнику, для которого испрашивались у бога процветание и благоденствие, счастливое потомство и т. п.

Некоторые исследователи отмечают, что создание подобных поэм, по всей вероятности, имело и оккультный смысл, так как считалось, что составленное должным образом, с тщательным соблюдением законов жанра и правил стихосложения, такое произведение должно возыметь магическое действие. Свою поэму «Севулсандешая» («Послание петуха») Алагияванна сочиняет в честь своего покровителя, Раджасингхи I, царя Ситаваки; в построении поэмы он строго следует всем традиционным предписаниям, но совсем необычна его просьба к богу Суману: не о богатстве или личном счастье царя и его близких молит автор, речь идет о более драгоценном даре – о свободе, на которую покушается опасный враг – португальские захватчики.

Историческая обстановка XVII в. привела к распространению отдельных жанров поэзии, которые, хотя и появились в предшествующую эпоху, только теперь приобрели особую популярность. Это, в частности, относится к жанру панегирика. Так, еще в XV в. был создан первый панегирик в честь Паракрама – баху VI из Котте, восхвалявший победу царя в его борьбе с соперниками за верховную власть на Ланке. Однако именно в эпоху колониальных завоеваний панегирик стал привычной формой дворцовой поэзии в сингальских государствах. В XVI–XVII вв. панегирики чаще всего сочинялись и исполнялись непосредственно перед сражениями, содержали восхваление царя – героя.

В конце XVI – начале XVII в. появился новый жанр – хатана – героико – историческая поэма, описывающая сражения между сингалами и иноземными захватчиками, военные кампании тех времен. К XVII в. относится, в частности, составление большого свода героико – исторических поэм и военных панегириков, получившего название «Паранги хатана» («Война с португальцами»).

В творчестве поэтов XVII в. усиливается склонность к синтезу художественных приемов, характерных для различных поэтических жанров: в «Кусадакаве» мы находим рассказ о страданиях любовника, разлученного со своей возлюбленной, типичный в принципе для сандеш; в книге героико – исторических поэм и панегириков появляются обширные описания царских городов, свойственные поэмам махакави. Вызвано это не только естественным переосмыслением ранних традиций, но и новыми практическими задачами, которые встают перед литературными жанрами.

Отчасти это касается и соотношения поэзии и прозы. Проза, которая ранее была основным инструментом религии и философии, в XVII в. в целом находилась в упадке. В этой связи поэтические формы в какой – то мере перенимают ее функции: развивается жанр стихотворной религиозной сказки, появляется несколько сборников стихотворных афоризмов дидактического характера. Среди таких сборников выделяется «Субхашитая» («Добрые речения»), принадлежащий Алагияванне, который был почти полностью составлен по санскритским, палийским, а также тамильским источникам. Тамильским влиянием объясняется появление в XVII в. и сингальского варианта «Махабхараты», принявшего вид джатаки.

Сингальская литература XVII в. развивалась в суровых исторических условиях, поэтому этот век не богат литературными именами и произведениями. Однако и тогда литературный процесс не приостановился, в нем произошли важные сдвиги (трансформация художественных жанров, тенденция к большей простоте языка и стиля, новое обращение к индийским, в частности тамильским, источникам), которые благотворно сказались на литературном творчестве последующих веков.

Глава 4. Бирманская литература

Попов Г. П.

В середине XVI в. центр политической и культурной жизни Бирмы переместился на какое – то время в Таунгу, столицу небольшого княжества в южной части страны. Спасаясь от преследований шанов, воцарившихся в Аве, сюда бежали тысячи бирманцев – феодальная знать, воины, ремесленники, монахи, а также литераторы.

Политика правителей Таунгу, направленная на сплочение национальных сил и возрождение независимого бирманского государства, нашла всеобщую поддержку в народе и позволила достичь больших военных успехов. Король Байиннаун (1551–1581) сумел объединить под своим управлением обширные территории Бирмы, лаосских княжеств, частично Сиама и пограничных с Индией и Китаем областей.

Никогда еще, даже во времена Пагана, бирманское государство не достигало такого могущества. Сложившаяся обстановка благоприятствовала обновлению бирманской литературы, в которую влилось новое поколение писателей. Их ядро составили уже не монахи, как это было в Аве, а воины и придворные, захваченные происходившими на их глазах политическими событиями и проявлявшие глубокое равнодушие к попыткам поэтического толкования положений буддизма.

Ведущим жанром поэзии становится лирический жанр – яду. Его выдвижение означало расширение рамок литературы, ибо в произведениях предшествовавших эпохе редко находили отражение личные переживания автора. Популярность яду не означала, однако, забвения других жанров бирманской поэзии – могуна, эйчжина (эйчхин), пьоу, хотя здесь достижения были значительно скромнее.

Особую роль в продолжении традиций бирманской поэзии сыграли литераторы, бежавшие из Авы. Именно они стали тем связующим звеном, которое обеспечило преемственность бирманской поэзии. Так, на развитие яду оказало влияние творчество беженца из Авы – поэта Шин Тхвей Натейна (ок. 1463–1513). Большинство его стихов в этом жанре посвящено родному городу. В яду «Из Таунгу вспоминаю с грустью об Аве» он с чувствами любви и горечи рисует вечернюю Аву в лучах заходящего солнца, сверкающую верхушку пагоды Поунньяшин, хотя она почти скрыта облаками и туманом…

Продолжателем традиций яду выступил известный бирманский поэт Навадейджи (ок. 1498–1588). Тонкий лирик, он вдохновенно воспевал красоту и неповторимость своей земли. Навадейджи писал о том, что видел, участвуя в многочисленных военных походах в Сагаин, Аву, Салин и другие провинции Бирмы. Повседневная жизнь бирманцев, окружающая их природа вдохновили его на создание многих яду, ставших популярными далеко за пределами королевского дворца.

В то же время Навадейджи стремился к расширению тематических рамок яду, и его произведения открыли новые возможности этого жанра. Интересна, например, его трактовка военной темы. Тогда как у других поэтов стихи о войне были полны риторики и профессионально воспроизводили последовательность военных событий, стихи Навадейджи на военную тему (они назывались «сиджи») посвящались главным образом людям на войне и их переживаниям.

На рубеже XVI и XVII вв. появляются поэты с ярко выраженной индивидуальностью. Заметно стремление писателей к независимости от королевского двора. Они хотят выразить свое собственное мнение, свое личное отношение к описываемым событиям и людям, определяемое первыми ростками нарождающегося осознания ценности человеческой личности как таковой, вне ее официального положения в обществе. Эта новая тенденция в литературе свойственна, например, творчеству выдающегося бирманского писателя – принца Натшиннауна (1578–1613).

Натшиннаун был профессиональным военным, с юных лет участвовавшим во многих сражениях. Он рано начал сочинять и прославился поначалу военной лирикой. Любимые герои поэта – близкие ему по духу люди, сильные и храбрые. «Нравятся людям влюбленные, нравятся людям солдаты, ловкие, сильные нравятся!» – восклицает Натшиннаун в одном из своих сиджи.