355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Клод Фаррер » Во власти опиума » Текст книги (страница 1)
Во власти опиума
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 19:30

Текст книги "Во власти опиума"


Автор книги: Клод Фаррер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Клод Фаррер
Во власти опиума

ПЕРВАЯ ЭПОХА. ЛЕГЕНДЫ

МУДРОСТЬ ИМПЕРАТОРА

В то время желтый император Хоанг Ти вел свой народ через пустыню.

Под его началом было великое множество людей. День за днем, день за днем мрачно шагали они за императором, а ночью ложились на голую землю. Не было у них ни верблюдов, ни лошадей и почти не было и одежды; кожа их отливала матовой белизной, она еще не была позлащена солнечными лучами равнин срединной земли.

Только один император был уже желт. Беспорядочно торчали их жесткие волосы, и почти не было заметно следов мысли на их челе.

Никто не знал, откуда они шли, их видели великие ледяные пустыни и они направлялись к ужасному лесу, кишевшему драконами, тиграми и злыми духами, – сторожевому лесу, расположенному перед обетованной империей, как собака перед добром своего хозяина.

Каждый вечер, когда Хоанг Ти раскидывал свой шатер из кож животных, углы которого подымались подобно углам крыши, народ устремлял глаза туда вдаль на юг и ясно различал в далеком будущем дворцы, вздымающиеся крыши которых были также изогнуты.

Итак, однажды вечером Хоанг Ти раскинул свой шатер на берегу чрезвычайно широкой реки, которая с этих пор начала называться Желтой – Хоанг-хо. Вдали уже видны были верхушки первых деревьев сторожевого леса. Хоанг Ти дошел до самого берега быстро текущей реки и долго всматривался в лес. С черного востока и до красного запада тянулся он беспредельной, непрерывной полосой. Хоанг Ти прислушивался, как плачет он, – это ветер шумит в листве, как свистит он – это драконы тоскуют от близости человека, как ревет он – это тигры выходят из своих берлог, как только повеяло ночным холодком. Народ позади императора со страхом ощущал, что в ночной тьме молчаливо слетаются злые духи. Перед ликом таких ужасов многие устрашились, и сам Хоанг Ти, не страшась конечно ни зверей, ни богов, трепетал, может быть, на пороге той Обетованной империи, которую должен был основать.

Но, когда на западе тоже потемнело, и Хоанг Ти вошел в свой шатер, то никакой тревоги не было видно на его замкнутом лице.

Когда взошла луна, то люди, стоявшие на страже, привели к императору чужестранца. Чужестранец был подобен человеку, но у него было шесть рук и румяное лицо «Смеющийся Будда.». Ни слова не произнес он, но смеялся, и смех его отражал вечность.

Войдя в шатер он сел. Хоанг Ти, будучи сам богом, угадал, что и чужестранец был божествен. В надежде, что ему будет предложена помощь или союз с таинственными силами, он отослал своих слуг и остался наедине с гостем. Очень долго сидели они на двойном кресле из слоновой кости с инкрустациями из перламутра, созерцая друг друга.

Ночная тишина объяла землю, и лесные духи с ужасными гримасами, непостижимо почему, убежали, словно чужестранец имел власть над их полчищами. Между тем Хоанг Ти ничего не мог прочитать на красном лице, так близко находившемся от его лица, и все время смеялся загадочный гость.

И когда в первый раз запел петух, чужестранец лег на левый бок, и внимательный император увидел, что он три раза громко дунул. И внезапно, как по волшебству, вырос бамбук, следом за ним мак и, наконец, появился огонь. Чужестранец сломал бамбук и собрал мак. Волшебным образом бамбук украсился золотом и нефритом, и узел его расширившись превратился в голову трубки. Из головки мака начала просачиваться жидкость, подобная черному меду. Это была первая трубка и первый опий. Бог прижал трубку ко рту и закурил, держа опий над огнем.

Потрясенный шатер дрожал. Чудесный запах, с которым не может сравниться никакое благовоние, растекался широкими клубами, стелился по земле и поднимался до крыши. Он достиг и желтого императора, который покорно лег на правый бок лицом к курившему, взял в свою очередь трубку и закурил.

Опьяненный Хоанг Ти имел видение.

Через колеблющуюся стену шатра, ставшую теперь прозрачной, просвечивал сторожевой лес империи. И казалось – течение веков вдруг стало стремительным, перед глазами Хоанг Ти мелькнули картины того, как перешел народ реку и пошел по лесу.

Это был поход, исполненный ужаса. Навстречу народу лес выставил полчища своих божеств и своих чудовищ. Тесно сомкнули свои ряды ветвистые деревья, цепкие лианы прочно обвивали их, снова вырастая там, где только что обрубили их проходившие люди. Болота удлинялись и расширялись; их населяли окровавленные драконы, пожирающие людей, и тайные злые духи, которые до смерти преследовали тех, кто вторгался в их владения. Люди бледнели, их зубы стучали, все тело их охватывала дрожь; в бреду и страшных мучениях они быстро умирали. Другие божества, летучие драконы носились в воздухе над шествующими людьми и гибли в смертоносном дожде, вечно проливающемся над землей. На помощь демонам являлись и звери. Ядовитые змеи таились под опавшими листьями. Внезапно выпрыгивали тигры, и при каждом их прыжке непременно кто-нибудь из людей попадал в их цепкие лапы. Еще более было ужасно, когда появлялись слоны и повсюду прокладывали кровавые пути, усеянные растоптанными телами и раздавленными членами. И каждый шаг вперед императора и каждый шаг вперед народа стоил больше крови, чем долгое сражение. – Несмотря на все император и народ подвигались вперед и медленно, но неуклонно рубили лес.

И леса больше не стало.

Теперь во все стороны простиралась беспредельная срединная равнина, голая, бесплодная, испещренная степями, озерами и болотами. И народ, собравшийся в центре равнины, созерцал совершенную работу и размышлял о вновь предстоящих трудах. Все, кто начали рубить лес, были мертвы, как мертвы были и их дети, и их внуки. Но терпеливое четвертое поколение расчистило равнину.

Хоанг Ти увидел на вершине самой большой горы, охраняемой семью рядами гранитных тигров, свою могилу.

Пятое поколение обрабатывало долину. Степи одна за другой превращались в поля. На болотах начинались посадки риса. Новая растительность, покорная людям, одела своим покровом империю. Загнанные тигры, убежали к снеговым вершинам пограничных гор. Слоны были пойманы и запряжены в плуги. Умерли воздушные драконы, а их дети – облака проливали на землю только плодоносящие дожди. Народ каждую ночь возрастал в числе и стал неисчислимым. И стали прекрасными женщины, подобно основателю «Желтому» Хоанг Ти, позлащенные солнцем.

Затем настала пора созидать города. На берегу рек и озер, на перекрестках каналов и дорог, в глубине бухт и в теплых долинах, опоясанных горами, зарождались города. Сначала несколько жалких хижин, страдавших от дождей, ветров и грозы; потом возникали деревни, имевшие уже более солидный вид; наконец горделивые города, украшенные дворцами и забронированные стенами; наконец исполинские столицы, в прудах которых отражались мраморные ямены и кедровые пагоды. И более далеко, чем видел ограниченный горизонтом глаз, сверкали фарфоровые крыши с севера к западу – крыши приподнятыми углами подобно шатру Хоанг Ти. И в листве тутовых деревьев шелковичные черви покорно пряли шелковистые нити, и только в блестящий щелк одевались люди.

Император и народ победили.

Умиротворенные и благосклонные теперь боги перестали враждебно уединяться и поселились в пагодах, где в честь их были воздвигнуты литые из чистого золота кумиры.

И в недрах самой богатой из семнадцати провинций на берегах реки была раскинута самая большая из семнадцати столиц. И Хоанг Ти вглядывался в нее. Не доживет Она до преклонного возраста; не будет она вековечной. Другие займут ее место. Но теперь было время ее величия; она была императрицей городов. За ее серыми стенами была ограда из красной стены; внутри красной стены стена желтая; и в ней лиловый дворец. Там жил сам император.

Хоанг Ти видел это – он лежал на циновке под зонтиком, усыпанным драгоценными каменьями. Слуги, распростершись в отдаленье, преклоняются перед ним и возжигают ладан вместе с маленькими свитками серебряной бумаги.

Он лежал на циновке, держал трубку и курил.

И высшее счастье светилось в его глазах, и Хоанг Ти сознавал это счастье. Несказанный покой царствовал в императорском святилище, и Хоанг Ти чувствовал, что такой же покой царит под шатром между красным богом и им самим.

И вот глаза Хоанг Ти увидели еще более далекое.

Вне лилового дворца, вне желтой стены, вне красной и серой стены целый город курил подобно императору. Широкими клубами растекался опий из трубок, обволакивая весь народ своим возвышающим опьянением. Глубокие мысли отражались на лицах людей, и каждый день они становились величественнее под действием ясновидящего снадобья.

Вне города, вне провинции и до самых снеговых границ срединной империи, растекался опий над городами и деревнями, и повсеместно вместе с ним приходил мир, терпимость и философия; вместе с ними приходила мудрость и доброта.

Империя была основана, империя процветала. Торжествующий народ почил на лаврах и наслаждался своей победой. И опий научил его неге отдыха, радости медлительной истомы в недрах курилен, овеянных легкими грезами, реющими среди черного дыма. Философский опий умерял дикую грубость варваров, облагораживал несоразмерную энергию, цивилизовал и утончал грубое естество, слишком мощное и слишком изобильное. И при содействии опия, народ очень скоро стал счастливым, мудрым, очень счастливым, слишком мудрым…

Когда солнце взошло, Хоанг Ти, бледный и с глазами подобными бронзовым зеркалам, вышел из шатра. Он держал в своих руках трубку, лампу и опий. Бог с червленым лицом исчез вместе с рассеявшейся ночью.

Хоанг Ти направился к реке, и народ безропотно последовал за императором.

Хоанг Ти размышлял о том, что в своих руках он несет мудрость и благо всего народа. Но в то же время он видел лес, лес, который нужно было срубить. Он измерил взором необъятные просторы лесов, на месте которых должно было основать империю. И он посмотрел на народ, на это орудие, предназначенное для невероятных трудов.

Народ был диким, крепким и сильным. Он мог быть примитивным, но мощным и непреодолимым орудием. Если его утончить, полировать, то его созидательная энергия несомненно исчезнет, испарится в черных клубах дыма…

Все это передумал Хоанг Ти, но ничего не было видно на его неподвижном челе.

Вслед за тем, когда ноги его уже вступили в реку, он произнес «Потом» и разжал свои руки.

Трубка, лампа и опий упали. Народ, не задумываясь над этим, шел ему вслед.

ФЭ ЦИ ЛУНГ

Джонка дремала среди бирюзовой бухты, а Хонг Коп, согнувшись на циновке, читает философа. Еще не настало время курить.

Кругом него в тихих водах Фэ Ци Лунга возвышается в виде колонн бесчисленное множество островов, похожих друг на друга подобно окаменевшей армии, и тонкинский туман, тяжелый от знойного солнца и слишком теплого дождя, кладет отпечаток тайны на Фэ Ци Лунг, тайны беспокойной и коварной Азии.

Но именно недоступный Фэ Ци Лунг и его туманы освободили Хонг Копа от презренного владычества пришедшего с севера Хонг Ти. Он свободно продолжает свою возвышенную жизнь хищной птицы, постоянно совершая набеги на боязливые джонки купцов и рыбаков. Хонг Коп, пират, без сомнения потому, что философия требует, чтобы ее ученики избегали унизительного труда; не следует им быть ни земледельцами, ни ткачами, ни литейщиками бронзы; ум и мудрость притупляются при постоянном соприкосновении с теми же самыми предметами, теми же приемами ремесла. Может быть впрочем Хонг Коп стал пиратом по каким-нибудь другим неизвестным причинам, ибо кто может проникнуть в ясную и горделивую душу просвещенного вождя людей.

Он презирал все; и жизнь презирал так же, как и смерть.

С насмешливым безразличием смотрел он на своих воинов, по-детски гордящихся своим блестящим снаряжением и на купцов, которых он грабил и убивал или которых отпускал единственно по воле своей причудливой фантазии, перед которой преклонялись пираты, так как помнили, что Хонг Коп был почти божественного происхождения; так же преклонялись они перед его величественной красотой и непоколебимым мужеством. И, действительно, опий проник во все его тело и голову, усовершенствовав все его существо и чрезвычайно «возвысив его над людьми.

В глубине своей джонки он читал философа. Парус из рисовой соломы надувался, как от ветра, но ветра не было. Тусклое небо простиралось над бухтой своей знойной белизной, Хонг Коп знаком позвал женщин, которые день и ночь распростертые перед своим господином ловили его малейшие желания. Одна из них держала над задумчивой головой своего господина желтый шелковый зонтик. Две другие заботливо овевали опахалами непроницаемое его лицо. Четвертая осторожно поправляла длинные гладкие волосы растрепавшейся мудреной прически. Еще три женщины с приготовленным куреньем в руках смотрели в неподвижные его глаза, ибо часто Хонг Коп, сердце которого было всегда подобно холодному камню, желал тем не менее быть любимым в то время, как он курит.

Но только не сегодня… Хонг Коп поднялся. Он казался тонким в своем одеянии из черного шелка с коралловыми застежками. Одну секунду он вдыхал в себя тяжелый полуденный воздух.

Он смотрит на голые, угрюмые скалы, оберегавшие джонку, словно когорта гигантов. Затем, удовлетворенный, он ложится.

Около него тусклая лампа со стеклом, загрязненным опием. В нефритовую трубку, наследие древних царей, положили блестящую пилюлю, обожженную над этим пламенем. И Хонг Коп глубоко вдыхает божественные клубы, и глаза его полны сверхчеловеческих мыслей в то время, как он выпускает через нос клубы дыма и черный дым спускается туманом к воде.

…Мысли сверхчеловеческие,.. В роду Хонг Копа было поколений царей больше, чем осенью красных цветов на кусте кетмии. Века благородного безделья очистили кровь его артерий и улучшили мозг его головы.

И когда опий овладел Хонг Копом, то для его прозревших глаз слилось в одно целое прошлое, настоящее и будущее. Души князей давно прошедших времен убежали из могил, плохо охраняемых гранитными тиграми, снизошли в его душу и смешались с душой князей более позднего времени, тех, которые со временем отразят грядущее нашествие белых из стран, где заходит солнце. И, наклонившись над черным дымом, который несет за веками века легче, чем призрачные крылья, Хонг Коп, распростершись на циновке на корме своей джонки, поочередно переходил в своем возвышенном и светлом безразличии от великолепных прошлых времен к позднейшим печалям.

В передней части джонки на почтительном расстоянии от своего предводителя, пираты жевали бетель и играли в бакуан.

Нефритовая трубка наклонена над лампой, опий закипел. Медленно затянувшись, Хонг Коп сразу втянул в свои легкие весь дым.

Теперь была сожжена последняя черная частица, и нефрит стал ясным. Это третья трубка.

Хонг Коп заглянул в прошлое дальше, чем за три тысячи лет.

Не было джонки, не было архипелага, Фэ Ци Лунг являлся еще только беспредельным, полным отмелей, морем. А за горизонтом Тонкий расстилал свои необозримые болота, где после будут рисовые поля.

Царь-дракон, Хай Лунг Ванг, морской змей длинный, как тридцать пифонов, небрежно колышется в волнах. Он дремлет в ожидании своего часа, часа, когда он поднимается в холодные воды Китая, где его появление возвещает народам, один раз в столетие, о появлении новой династии императоров. По временам поднимается его голова и топорщится с легким шумом чешуя его хвоста.

Солнечный император Хоанг Ти обозревал во время своего бега сверху всю землю, и сон Лунга рассердил его знойную душу. Стрелою из своего лука он поразил его между чешуйками, чтобы пробудить своего заснувшего вассала. И пристыженный Лунг погрузился в морские пучины до самых глубин преисподней, так что скалы, находящиеся под песками раздвинулись, чтобы дать ему проход. Но в этот самый момент пробил его час. Там в глубине Ху Пэ только что был заколот на охоте император, и вместе с ним умерла династия; Хай Лунг Ванг порывисто двинулся и подпрыгнул над водами так быстро, что увлеченные им скалы тоже подпрыгнули вместе с ним и рассыпались по морю каменным дождем. Архипелаг несчетных островов растянулся теперь по тонкинскому морю; так был рожден Фэ Ци Лунг.

Снова опий, снова коричневая слезка испаряется на нефрите над лампой. Благодетельное снадобье проникает в кровь курильщика. Это шестая трубка.

Хонг Коп смотрит за три тысячи лет вперед. Скалы старого Фэ Ци Лунга размыты дождем и обросли мхом.

Между островами плавают джонки, но иностранные корабли, грязные от дыма и пыли прогоняют и топят их. Настал конец благородных часов пиратства и мудрого безделья. За горизонтом рисовые поля сменили своих господ. Пришельцы с запада осадными кольцами обхватили города, белые от извести и зеленые от лакированного фаянса, и грозные раскаты нового грома возвещают падение крепостей.

Они мертвы, князья, разодетые в расшитые шелка, правящие в глубине своих дворцов, украшенных жемчугом и полных пленительной прохлады. Отошли в прошедшее просвещенные часы философов, советников тронов.

Мертв также (кто знает?) Хай Лунг Ванг, похороненный в серой вазе…

Еще три длинные затяжки, которые на этот раз достигают нервов курильщика и делают их необыкновенно чувствительными и изощренными.

Хонг Коп поднимается с циновки и повертывает свои глаза к западу. Опий известил его о грядущей оттуда по волнам опасности.

Джонка.

Она выходит из-за скал. Ее паруса надулись. Однако, в воздухе тишина и на ровной глади вод не колеблются отражения островов.

Она приближается. Зеленый петух блестит, как петух из нефрита. Шелковый тент покрывает корму. На мачтах, которые кажутся выточенными из слоновой кости, развевается огромный флаг.

Пираты прервали игру и подняли крик. Конечно, это не простая джонка, это джонка богатых купцов или великих просвещенных чиновников. Может быть, это лодка наместника царя, который правит от имени узурпатора Хоанг Ти.

Молча смотрит Хонг Коп. Он знает, что нефритовая джонка совсем не такая, как они думают. Он чувствует в ней нечто ужасное, грозящее смертью. Но философ просветил его, что никто не уйдет от своей судьбы: ни необразованный землепашец, копошащийся в грязи своего рисового поля, ни властитель императорской крови, просвещенный самим Конфуцием. И Хонг Коп смотрит без ужаса и радости, как приближается джонка. И даже, когда одна из склоненных пред ним женщин подносит ему большой лук в виде бычачьего рога, он любезно улыбается, принимая лук.

Нефритовая джонка совсем близко. Под тентом сидит украшенная драгоценными камнями принцесса крови. У ее ног много женщин, и они поют песни, аккомпанируя себе на струнных инструментах. Хонг Коп знаток музыки и знаток поэзии; он понимает, что здесь проявлена совершенная гармония. Совершенна также и красота женщин, уподобляющихся царицам, совершенны их великолепные одежды, прекрасны циновки и подушки. Хонг Коп восхищен.

Изумленные пираты задают ему вопросы. Некоторые встают, чтобы взять свое оружие и не доканчивают своих движений. Другие, опершись на весла, застыли в согнутом положении. Большая же часть их в недоумении смотрит на своего недвижимого и неизменно улыбающегося господина.

Нефритовая джонка подошла совсем близко. Значит, такова судьба. Надменно поднимается Хонг Коп и натягивает лук. Ловкая стрела пронзает руку принцессы и пригвождает ее к трону из слоновой кости. Слабый гармоничный крик слышен среди яростных голосов пиратов, выстроившихся позади своего победоносного властителя.

Но внезапно, как под ударом гигантского хлыста, снопом полетели водяные брызги, и водяная завеса вздымается между обеими джонками, прекратив сражение. Минута – и море успокаивается. Ничего кроме Фэ Ци Лунга и окутанных туманом скал. И лишь концентрические круги бегут по глади вод к горизонту.

Фэ Ци Лунг очень велик. Уже много лет, как Хонг Коп скользит по нему на своей хищной джонке, не изведав до конца всех его утесов» всех его пещер. И сегодня новые скалы, никогда еще не виданные, открылись на его пути, чтобы замкнуться за ним.

Это вчера Хонг Коп пустил стрелу в нефритовую джонку. Ветра по-прежнему нет, воздух остается тяжким и удушливым. Утомленный неподвижностью и ожиданием в средине знойного залива, Хонг Коп отвязывает челнок и отправляется в одиночестве блуждать по лабиринту островов. Он не берет с собой ничего кроме трубки, лампы и дневного запаса опия.

Хонг Коп, стоя в лодке, поочередно погружает весло то вправо, то влево. Скалы, между которыми он скользит, смотрят, как его заволакивает теплый туман. Кругом нет ничего кроме отвесных обнаженных скал; местами среди них узкие выемки, через которые проскальзывает Маленький челнок. Хонг Коп царь-пират Фэ Ци Лунга, часто блуждает таким образом по своему царству, и зазубренные скалы предгорья почтительно стараются не задерживать его во время его странствий. Наоборот сегодня кажется, что скалы сумрачно повисают над хрупким суденышком, и с их окутанных туманом вершин летят вслед ему увесистые куски сланца. Хонг Коп безотчетно чувствует, что весь Фэ Ци Лунг, и вода и камни враждебны ему.

И все-таки он плывет дальше. При каждом ударе весла его стройная грудь выгибается вперед, затем откидывается назад. Его матовая кожа слегка окрасилась кармином. Под шелковой одеждой просвечивает стройное мускулистое юное тело. Хонг Коп очень красив. Его древняя порода сквозит в каждой черточке его безупречного тела.

Скалы становятся все более дикими, вода более бирюзовой, более темной. Хонг Коп перестал грести. Он лег на левый бок, положив голову на надутую кожаную подушку, зажигает лампу и кончиком иглы берет опий. Тем временем челнок тихо скользит между скал. – Тихо? Нет быстро, как будто кто-то влечет его сильной, невидимой рукой. И как только первая трубка прояснила разум курильщика, Хонг Коп видит, в чем дело.

Но другое его заботит, в фарфоровом горшке почти нет опия. Женщины забыли возобновить его запас. И разгневанный Хонг Коп размышляет не убить ли одну из них по возвращении.., самую безобразную.

В глубине узкого пролива, заграждая проход, пред ним вздымается громадная стена.

Хонг Коп прерывает нить мыслей, чтобы рассмотреть ее. Она черна, мрачна, неприступна. Никакого прохода, никакой расселины.

Конечно, с этой стеной связано несчастье. Хонг Коп знает это, потому что он только что выкурил вторую трубку. Но быстрый челнок, как перышко, скользит по волнам. Весло в железных руках Хонг Копа не перестает двигаться. Поверхность моря наклонна, и он скользит, как по склону. Все это видит Хонг Коп. И если он остается бесстрастным, то это потому, что опий наполнил бесстрашием его душу.

Кругом злобно смеются прибрежные скалы. Приходит конец царствованию царя пирата; его царство восстало против него. Фэ Ци Лунг, так долго преданный Хонг Копу, изменил ему, и менее рассудительный челе-/ век на его месте вознегодовал бы, проклинал бы, боролся бы; но борьба была бы нелепой, напрасной. Хонг Коп хладнокровно примирился с предугадываемой им своей гибелью; он стоял выше ее; он с пренебрежением относился к ней, и не выказывая ни тени беспокойства, осторожно опустил кончик иглы в горшок, чтобы приготовить последнюю третью трубку. « Челнок должен был разбиться о стену из скал. Но над самой поверхностью вод обозначился туннель. Это был проход с низким сводом под горой, и в этот проход устремился челнок. Справа и слева между не правильными колоннами сталактитов виднелись другие туннели, перпендикулярные первому. Вся гора явилась фантастическим лабиринтом подземных и подводных пещер.

И мрак был населен непостижимыми существами. Сейчас же настала ночь, и при свете лампы с ее пляшущим пламенем, мрак казался еще более жутким. Проход то расширялся, то суживался; и в каждом его углублении, в каждой его трещине видны странные окаменелые стражи. Постепенно туннель начал понижаться и суживаться. Его свод щекотал влажным мхом лицо распростертого в челноке Хонг Копа.

Свет от лампы стал более желтым от проникшего в туннель бледного тусклого света, и челнок вылетел внезапно из подземелья с такой быстротой, как будто его выбросили из пращи. Он оказался в котловине, окруженной исполинскими горами, – это было нечто вроде узкого потухшего кратера залитого морем, нечто вроде озера, окаймленного со всех сторон утесами. Из этих пучин выступал высокий, обнаженный, черный морской берег; поднимался он из воды отвесно и был недоступен. Только на очень значительной высоте береговые скалы шли под уклоном, и на их крутых откосах рос только тощий кустарник. Котловина являлась колодцем; выхода из нее не было, кроме прохода, по которому проскользнул челнок Хонг Копа. Всякая попытка взобраться на прибрежные скалы была безнадежной. На высоте трехсот футов над водой большие любопытные обезьяны осмеливались свешиваться над морем, осторожно цепляясь за кусты; снизу они казались меньше крыс.

Человек остановился. Хонг Коп сохранял хладнокровие; он приблизил к пламени свою иглу, на которой дрожала капля опия. Когда капля была обожжена и стала золотистой, он быстро вдавил ее в головку трубки и застыл с трубкой в руке, как со скипетром.., ибо море разверзлось.

Король-дракон, Хай Лунг Ванг, длинный, как тридцать пифонов, поднял из моря свою ужасную голову.

Нередко Хонг Коп видел его в своих сновидениях после курения опия. На яву он был таким же непостижимым, как и в сновиденьях.

Вокруг безумно дрожали воды, и на объятых ужасом камнях выступил холодный пот.

Среди полнейшей тишины Хонг Коп ясно слышал лихорадочное дыхание устрашенного своим творцом Фэ Ци Лунга.

Лицом к лицу предстали курильщик и бог.

Огромные кровавые глаза впились в черные глаза, которые опий сделал почти абсолютно бесстрастными. Курильщик не поднялся со своей циновки, и бог сам должен был отвернуться, чтобы произнести приговор.

– Ты ранил стрелою мою дочь, святую Ю Ченг Хоа. В возмездие этого ты погибнешь медленной смертью, не имея ни риса, ни воды, ни опия.

Хонг Коп презрительно посмотрел на Лунга.

– Уже давно, – произнес он, – Конфуций научил меня тому, что я смертей.

И наклонивши трубку над лампой, он вдыхал в себя дым от третьей трубки, – наисовершенной, – не говоря ни слова, не удостаивая даже взглянуть на то, как обрушились скалы, завалили подземный пролив и уничтожили всякую возможность выхода из этого места.

Солнце зашло за горы. На западе потускнел багровый туман. Ночь все заволокла тьмою; и кратер смерти погрузился в черноту.

Челнок Хонг Копа слегка покачивался. Хонг Коп не спал. Он продолжал лежать на циновке, положив голову на подушку и поместив около себя трубку. Сначала он не страдал. Правда он захватил с собой мало опия, но благотворное снадобье тем не менее умиротворило его нервы и кровь. Он мог холодно и свысока смотреть в лицо смерти. Но, когда настал час вечернего куренья, неведомое доселе беспокойство в первый раз закралось в его грудь.

Он не курил. Его душе не доставало опия.

Неопределенная тоска, заглушенные страдания! Жажда томит его. Слюна во рту пересохла. Внезапная усталость скорчила его члены. И сон не хотел снизойти к нему.

И так текли часы.

Муки Хонг Копа усиливались. Кожа у него ныла, как в лихорадке. Невыносимая усталость ломила его тело, и его ясная голова начала мутиться. Пульсация крови стала не правильной. Кровь отлила от головы. Все его внутренние соки иссохли. Многие его органы не функционировали. Смерть приближалась.

Ясная голова замутилась. Сначала от нее отлетела мудрая философия, потом азиатское хладнокровие и благородное горделивое мужество. Прошло немного часов, и Хонг Коп мало отличался от простого крестьянина, который топчется в грязи своего рисового поля.

Наконец, в лишенной опия голове начал мутиться рассудок. Уже шестнадцать часов, как Хонг Коп не курил. И злые духи ночи постепенно становились смелее, спускались с гор и с злым смехом приближались к обезоруженному курильщику.

Они приближались нетвердыми шагами. На опустелых откосах гор уже не было видно обезьян. В туманном вязком воздухе не было больше птиц. Не было рыб в мертвых водах. Не было ничего живого, что могло бы спугнуть ужасных духов. Ничего, кроме понурого человека, который валялся в своей плавающей могиле.

И вот они пришли. Жуток был их смех погребальный, и жутки красные зубы их ртов. И привыкшие рыться в могилах их кости старались разодрать мрак. Устрашающе смотрят на обреченного их белые глаза, глаза без головы. И в похоронном хороводе переплетаются и расплетаются они вокруг челнока, и скрежещут их чешуйчатые крылья.

Обезумевший Хонг Коп чувствует непостижимое прикосновение к своему телу.

И вот отвратительный хоровод их, утратив всякий страх, тесно окружает его. Теплое дыхание гнили проносится перед его лицом. Липкие перепонки их крыльев хлещут его по лицу и покрывают своими складками. В непристойной и ужасающей драке толпятся они кругом, делаясь с каждой секундой все более дерзкими. Совы перекликаются с одного края кратера к другому, и на их крики отзываются все новые духи и спешат на добычу.

Но неожиданно на вершине горы на востоке промелькнула белизна. И как стая испуганных воронов рассеялись обессиленные призраки.

Заря? Нет, еще далеко до зари.

Освобожденный от отвратительной стаи, обливаясь потом, заволновался Хонг Коп.

На замаранной нечистыми прикосновениями циновке просвечивает из лохмотьев одежды оскверненное тело, и потрясенное лицо постепенно обретает свою спокойную красоту.

И появившаяся на востоке белизна постепенно спускается до озера и объемлет все великим покоем жизни. Туман скорее стал радужным, чем прозрачным, и луна своими лучами серебрит воду, так как еще далеко до рассвета.

Но откуда же это белое сиянье? Оно скользит кругом челнока, еще более светлое под лучами луны. Хонг Коп смутно сознает, что уменьшается жар его лихорадки, что благоухающее дыханье увлажнило его пересохший рот и оживило кровь в жилах.

Чудится, будто это луч отделившийся от зари и опередивший ее; чудится, что это светоносное дыханье, вечно такое юное, такое чистое, такое нежное снизошло милосердно к осужденному на смертные муки.

Безуспешно старается Хонг Коп проникнуть своими отяжелевшими глазами через ночной мрак и ощутить реальность чудесного виденья; его нервы, лишенные ясновидящего снадобья, не могут более постигать сверхчеловеческого мира.

И вот сон, такой желанный сон, смежил его веки – это чудо, так как курильщик, лишенный опия, никогда не может спать. И вот, закрываются несчастные глаза, и измученный мозг успокаивается, умиротворяется. На крыльях золотых слетаются грезы, так непохожие на только что кривлявшихся духов. Над челноком так близко, совсем близко от заснувшего Хонг Копа, словно бабочка трепещет освободительное сияние. И затем в благотворной тишине отчетливо, хотя и слабо, слышен шум равномерный и ясный; это капли падают одна за другой в пустой горшок от опия.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю