Текст книги "Могильник. Сборник научно-фантастических произведений"

Автор книги: Клиффорд Дональд Саймак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Положив ее рядом с Беннетом, я запустил руку в коробку и принялся перебирать кукол. Их было довольно много – штук двадцать, а может, и все тридцать, и они представляли разные типы людей. Тут были энергичные молодые бородачи и степенные пожилые люди, холеные красавчики с внешностью прирожденных маклеров, подтянутые деловые женщины, желчные старые девы, всевозможная чиновничья мелюзга.

Оставив в покое кукол, я вернулся к блондинке. Она меня очаровала.

Взяв куклу в руку, я снова осмотрел ее и, стараясь придать этому осмотру деловой характер, попробовал определить, из какого она сделана материала. Возможно, это была пластмасса, но мне такая никогда не попадалась. Она была тяжелой, твердой и одновременно податливой. Если надавить как следует, в ней образовывалась вмятина, но стоило отнять палец, как вмятина моментально исчезала. И в ней чувствовалось какое-то едва ощутимое тепло. Вдобавок у этого материала была одна странная особенность – он был настолько монолитен, что если и имелась у него какая-нибудь структура, то настолько мелкая, что рассмотреть ее невооруженным глазом было невозможно.

Я снова перебрал лежавшие в коробке куклы и убедился, что все они, без исключения, были выполнены одинаково искусно.

Я положил Беннета и блондинку на место и осторожно поставил коробку обратно на полку между шляпами.

Попятившись, я обернулся, окинул взглядом контору, и от всего этого сумасшествия у меня голова пошла кругом – от этих кукол, лежавших на полке, от ниши с одеждой, круговорота тьмы и холода в дыре и пачки документов, из которых следовало, что кто-то купил полгорода.

Протянув руку, я задернул занавес. Его половины легко и почти бесшумно соединились, закрыв от меня кукол, одежду и дыру в стене, но безумие осталось со мной. Я почти физически ощущал его присутствие, словно оно было тенью, которая неслышно двигалась во мраке, обступившем со всех сторон круг света под лампой.

Что делает человек, столкнувшись с невероятными, однако совершенно очевидными фактами? – спросил я себя. Ведь то, что я здесь нашел, несомненно существовало; вообразить или, скажем, неверно истолковать можно что-нибудь одно, но все вместе никак не могло быть игрой моего воображения.

Я выключил лампу, и тьма, сомкнувшись, окутала комнату. Не снимая руки с выключателя, я замер и прислушался, но не услышал ни звука.

Я на цыпочках стал пробираться между столами к двери, и с каждым шагом во мне рос ужас перед какой-то неведомой опасностью – пусть воображаемой, но все равно страшной и неотвратимой. Быть может, этот ужас породила мысль о том, что здесь непременно должна таиться какая-то опасность, что все найденное мною тщательно скрывалось, и что, по логике вещей, здесь обязательно должно быть какое-то защитное устройство.

Я вышел в коридор и, прикрыв дверь в контору, с минуту постоял, прислонившись к стене. Коридор тонул во мраке. Свет горел только на лестнице, да в окна проникал слабый отблеск уличных огней.

Ни шороха, ни единого признака жизни. С улицы доносились приглушенные расстоянием гудки автомашин, скрип тормозов и веселый женский смех.

И вдруг, по какой-то непонятной причине, я почувствовал, что для меня очень важно выйти из здания никем не замеченным. Как-будто это игра, невероятно важная игра, в которой на карту поставлено так много, что я не мог рисковать выигрышем, попавшись кому-нибудь на глаза.

Я прокрался по коридору и уж почти достиг лестницы, как вдруг почувствовал за собой погоню.

«Почувствовал», пожалуй, не то слово. Потому что это было не ощущение, а уверенность. Я не услышал шороха, не заметил никакого движения или мелькнувшей тени. Не произошло ничего, что могло бы меня предостеречь – только этот прозвеневший в моем мозгу необъяснимый сигнал тревоги.

Я в ужасе стремительно обернулся и увидел, что оно уже почти настигло меня – нечто черное, человекоподобное, приближавшееся ко мне с огромной скоростью и совершенно бесшумно. Словно оно, чтобы не было слышно шагов, бежало по воздуху.

Я обернулся так внезапно и резко, что меня отбросило к стене, и эта фигура проскочила мимо, но тут же, молниеносно развернувшись, ринулась обратно. На фоне слабо освещенной лестничной клетки обозначились контуры массивного тела, и передо мной мелькнуло бледное пятно лица. Я инстинктивно выбросил вперед кулак, целясь в это единственное на черном силуэте светлое пятно. Когда мой кулак вмазал в эту бледность, что-то чмокнуло и от удара у меня заныли костяшки пальцев.

Человек – если это был человек, – пошатываясь, отступил назад, а я, последовав за ним, снова размахнулся, и снова раздался этот чмокающий звук.

Человек уже не пятился, а откидывался назад, упершись поясницей в железные перила, которые огораживали площадку от лестничного пролета, откидывался всем корпусом, переваливаясь через перила, и спустя мгновение, раскинув руки, он уже начал свое страшное падение в зияющую пропасть, на дне которой белели мраморные ступени.

Его лицо на миг попало в полосу света, и я успел заметить широко, словно для крика, разинутый рот, но крика не было. Потом он исчез, и до меня донесся тяжелый удар – пролетев футов двадцать, он рухнул на ступени нижнего марша лестницы.

В тот момент, когда я неожиданно столкнулся с этим человеком, меня охватили непередаваемый ужас и отчаяние, а сейчас мне стало дурно от мысли, что я его убил. Я был уверен, что невозможно остаться в живых, упав с такой высоты на каменные ступеньки.

Я ждал, что вот-вот снизу послышится какой-нибудь шум. Но мой слух не уловил ни звука. Стояла такая тишина, будто сам дом затаил дыхание.

У меня взмокли от пота ладони и дрожали колени; еле передвигая ноги, я дотащился до перил и, стиснув зубы, глянул вниз, ожидая увидеть распростертое на ступеньках мертвое тело.

Но там ничего не было.

Человек, который только что отправился навстречу почти неминуемой гибели, бесследно исчез.

Я отпрянул от перил и, громко стуча подошвами, помчался вниз. по лестнице, уже не заботясь о том, чтобы производить поменьше шума. А к облегчению, которое я было почувствовал, поняв, что не совершил убийства, уже примешивался новый смутный страх: если он жив, значит, меня по-прежнему где-то рядом подстерегает враг.

Еще не добежав до следующей площадки, я вдруг подумал, не ошибся ли я – может быть, труп все-таки лежит там и я его просто не заметил. «Но разве можно не заметить распростертое на ступеньках человеческое тело?» – тут же возразил я себе.

И точно. Миновав площадку и свернув за угол, я увидел, что лестница была пуста.

Я остановил свой бег и теперь шел осторожнее, внимательно разглядывая каждую ступеньку, словно это могло дать мне какой-нибудь ключ к разгадке того, что здесь произошло.

И спускаясь по лестнице, я вновь почувствовал запах Лосьона – тот самый запах, который исходил от Беннета и который я уловил в конторе, где нашел его кукольного двойника.

На нижних ступеньках и на полу площадки я заметил какое-то мокрое пятно – словно кто-то пролил тут немного воды. Нагнувшись, я провел по нему пальцами – ничего особенного, обыкновенное мокрое пятно. Подняв к лицу руку, я понюхал пальцы: они пахли лосьоном и сейчас запах его был значительно сильнее, чем раньше.

Я увидел, что две полоски этой жидкости тянутся через всю площадку и спускаются по лестнице вниз на следующий этаж, будто кто-то нес здесь стакан с водой, а со стакана непрерывно капало на пол. Вот он, след того, кто должен был умереть, подумал я; эта влага и есть тот след, который он после себя оставил.

Ужасом веяло от этой лестничной клетки, такой пустой и тихой, что, казалось, тут вообще не могло быть места каким-либо эмоциям, даже ужасу. Но, возможно, этот ужас отчасти порождала сама пустота, пустота там, где должен был лежать труп, и влажный пахучий след, указывавший путь, по которому он удалился.

Ужас с воем впился мне в мозг, и я бросился вниз по ступенькам, уже на бегу пытаясь представить, как мне себя вести, если где-то на лестнице м.;ни подстерегает этот призрак, и чем мне это грозит; но даже страх перед такой встречей не заставил меня замедлить шаг, и я продолжал с грохотом мчаться вниз, пока не влетел на первый этаж.

Здесь было пусто, если не считать мальчишки-чистильщика сапог, который дремал, откинувшись вместе со стулом к стене, да продавца табачного киоска, читавшего расстеленную на прилавке газету.

Продавец поднял голову, а чистильщик дернулся вперед так, что передние ножки стула громко стукнули об пол, но, прежде чем кто-либо из них успел раскрыть рот, я уже проскочил через вращающуюся дверь и очутился на улице. Сейчас здесь стало еще многолюднее; был вечер пятницы – один из двух вечеров, когда в центральные магазины со всего города стекаются толпы покупателей,

По улице я уже не бежал – здесь я чувствовал себя в относительной безопасности. Остановившись на углу, я оглянулся на «Мак Кендлесс Билдинг» и увидел самое обыкновенное здание, которое отжило свой срок и в недалеком будущем будет снесено. В нем не было ничего таинственного, ничего зловещего.

Но от его вида меня пробрала дрожь, словно меня коснулось ледяное дыхание зимнего ветра.

Я знал точно, в чем я сейчас остро нуждался, и отправился искать бар. Народ только начал собираться, а в полумраке, в глубине бара кто-то играл на пианино. Вернее, не играл, а забавлялся, перебирая клавиши, и время от времени оттуда доносились обрывки каких-то мелодий.

Я прошел в глубь зала, где было поспокойнее, и нашел свободный табурет.

– Что будете пить? – спросил человек за стойкой.

– Виски со льдом, – ответил я. – И лучше сразу двойное. Это избавит вас от лишних хлопот.

– Какой марки? Я уточнил и это.

Он поставил на стойку стакан и лед, а с полки за баром достал бутылку. Кто-то сел на соседний табурет.

– Добрый вечер, мисс, – сказал бармен. – Чем могу служить?

– «Манхэттен»,[4]4
  «Манхэттен» – коктейль из вермута и виски. – Прим. перев.


[Закрыть] пожалуйста.

При звуке этого голоса я обернулся; он чем-то сразу привлек мое внимание.

Так же, как и сама девушка.

Она была поразительно красива – той нестандартной красотой, при которой полностью сохраняется индивидуальность.

Она в свою очередь пристально посмотрела на меня. Глаза ее были холодны как лед.

– Мы с вами где-нибудь встречались? – спросила она.

– Да, – ответил я.

Передо мной, чудесным образом выросшая и сейчас одетая, сидела та самая блондинка, которую я с полчаса назад нашел в коробке из-под обуви.

12

Бармен поставил передо мной стакан с виски и занялся приготовлением коктейля для блондинки. На его лице была написана скука. Наверняка в этом самом баре у него на глазах не раз подобным образом завязывались случайные знакомства.

– Давно ли? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – В общем-то совсем недавно. Если не ошибаюсь, в одной конторе.

Если она и поняла мой намек, то ничем этого не выдала. Она была чересчур холодной, неприступной и самоуверенной.

Открыв портсигар, она вынула из него сигарету. Постучала ею о крышку, сунула в рот и выжидающе взглянула на меня.

– Извините, – сказал я. – Я не курю. У меня нет при себе спичек.

Она вынула из сумочки зажигалку и дала ее мне. Я щелкнул рычажком – из зажигалки вынырнул маленький язычок пламени. И в тот момент, когда она наклонилась, чтобы прикурить, на меня пахнуло фиалками или какими-то другими цветочными духами. Хотя, пожалуй, это все-таки был запах фиалок.

И тут я понял то, о чем мне следовало бы догадаться с самого начала. От Беннета пахло так вовсе не потому, что он пользовался каким-то лосьоном для бритья, а наоборот – потому что он им не пользовался. Это был его собственный запах, запах, присущий такого рода организмам.

Прикурив, девушка откинулась назад и сделала первую затяжку. Потом очень изящно выпустила дым из ноздрей.

Я отдал ей зажигалку, и она небрежно бросила ее в сумочку.

– Благодарю вас, сэр, – произнесла она.

Бармен поставил перед ней на стойку коктейль. Напиток выглядел как картинка – его очень украшала брошенная в бокал красная вишенка на черенке.

Я протянул бармену бумажку.

– За виски и коктейль.

– Нет-нет, сэр, – запротестовала она.

– Не огорчайте меня, – взмолился я. – Я обожаю угощать хорошеньких девушек выпивкой. Такая уж у меня слабость.

Она уступила, но ледок в ее глазах до конца не растаял.

– Вы никогда в жизни не курили? – пристально разглядывая меня, спросила она.

Я отрицательно покачал головой.

– А почему? Чтобы сохранить остроту обоняния?

– Сохранить что?

– Остроту обоняния. Я подумала, что, может, по роду работы вам не мешает иметь острое обоняние.

– Я никогда не рассматривал свою работу с такой точки зрения, – сказал я. – но, пожалуй, в этом есть своя правда.

Она подняла бокал к лицу и внимательно посмотрела на меня поверх его края.

– Сэр, – спокойным ровным голосом произнесла она, – вы не хотели бы себя продать?

Боюсь, что на этот раз я оказался не на высоте. У меня аж язык отнялся, и я обалдело вытаращился на нее. Ведь она и не думала шутить; она спросила это вполне серьезно, по-деловому.

– Начнем с миллиона, – продолжала она, – а там можно и поторговаться.

Я уже пришел в себя.

– Вам нужна моя душа? – поинтересовался я. – Или только тело? С душой будет подороже.

– Душу можете оставить себе, – ответила она.

– А кто же это собирается меня купить? Вы?

Она покачала головой:

– Нет. Мне вы не нужны.

– Значит, вы действуете от чьего-то имени? Быть может, от имени того, кто скупает все без разбора? Скажем, магазин, чтобы тут же его закрыть. Или целый город.

– Вы очень догадливы, – заметила она.

– Деньги – это еще не все, – заявил я. – Помимо денег существуют и другие ценности.

– Если хотите, – сказала она, – можно обсудить какую-нибудь иную форму платежа.

Она поставила бокал на стойку и, порывшись в сумочке, протянула мне карточку.

– Если надумаете, найдете меня по этому адресу, – сказала она. – Предложение остается в силе.

Ее точно ветром сдуло с табурета и, прежде чем я успел открыть рот или как-то задержать ее, она уже затерялась в толпе. Бармен, проплывая мимо, заметил нетронутые напитки.

– Что, выпивка не понравилась, приятель? – спросил он.

– Нет, все нормально, – ответил я.

Я положил карточку на стойку – она легла обратной стороной кверху. Я перевернул ее, и из-за тусклого освещения мне пришлось наклониться, чтобы прочесть, что на ней написано.

Я мог бы и не читать. Ведь я заранее знал, что там увижу. Разница была только в одной строчке. Вместо «Купля-продажа недвижимого имущества» стояло «Мы покупаем все».

Съежившись от пронизавшего мне душу холода, я, точно нахохлившаяся птица, сидел на своем высоком табурете. В баре было так сумрачно, что все виделось словно бы в тумане; со всех сторон до меня долетали бессвязные обрывки человеческой речи, но в этих звуках почему-то было мало человеческого – скорее они напоминали невнятное урчание каких-то чудовищ или бессмысленные выкрики дегенератов. И вкрапливаясь в этот шум, то заглушая его, то пробиваясь в щели между фразами, подобно непристойной шутке, нагло дребезжало пианино.

Я залпом выпил виски и остался сидеть со стаканом в руке. Я хотел было заказать еще одну порцию, но бармен уже занялся другими посетителями.

Рядом со мной кто-то навалился на стойку и задел локтем бокал с коктейлем. Он опрокинулся, и жидкость растеклась по полированному дереву, как грязное масло; ножка бокала отломилась, а сам он разбился вдребезги. Вишенка откатилась к краю стойки.

– Извините, – сказал этот человек. – Какой же я растяпа. Я закажу вам другой.

– Пустяки, – успокоил я его. – Она все равно не вернется.

Я соскользнул с табурета и пошел к выходу.

Мимо ехало такси; я шагнул к краю тротуара и поднял руку.

13

На небе уже угасли последние отблески дня и на улицах горели фонари. Я увидел, что часы на углу перед банком показывали почти половину седьмого. Мне следовало поторопиться – на семь у меня было назначено свидание, и Джой обидится, если я опоздаю.

– Ночь сегодня будет классная, только на енотов охотиться, проговорил шофер. – Тепло, тихо, и луна вот-вот взойдет. Я б с удовольствием подался в лес, да мне всю ночь работать. Мы тут с одним парнем завели собаку. Черную, с рыжими подпалинами. А лает-то как – ну просто музыка, такого в жизни не услышишь.

– Выходит, вы охотитесь на енотов, – заметил я с оттенком вопроса в голосе. Не потому, что меня это заинтересовало – просто я почувствовал, что от меня ждут какой-то реакции.

Его это вполне устроило. Скорей всего, на большее он и не рассчитывал.

– Это у меня с детства, – пояснил он. – Папаша начал брать меня с собой на охоту, когда мне было лет эдак девять или десять. А это как влезет в душу, так уж на всю жизнь, можете мне поверить. В такую вот ночь прямо изведешься, так в лес тянет. В эту пору в лесу и запах какой-то особенный, и ветер в поредевшей листве шумит по-иному, и чувство у тебя такое, будто вот-вот грянет мороз.

– Где вы охотитесь?

– На западе, милях в сорока – пятидесяти от города. У верховьев реки. Там на дне реки полно бревен.

– И много вы приносите енотов?

– Дело-то в общем и не в енотах, – ответил он. – Бывает, что несколько раз кряду возвращаешься с пустыми руками. Может, эти еноты только предлог, чтобы побыть ночью в лесу. И хоть я не из тех трепачей, которые на каждом шагу проповедуют общение с природой, но точно вам скажу – стоит только провести с ней наедине какое-то время, и становишься лучше.

Усевшись поглубже, я перевел взгляд на проплывавшие мимо кварталы. Это был все тот же хорошо знакомый старый город, однако мне показалось, что сейчас в нем появилось что-то враждебное, словно из затененных дверных ниш темных зданий за мной следили какие-то таинственные злые призраки.

– Вам когда-нибудь случалось охотиться на енотов? – спросил шофер.

– Нет. Иной раз хожу на уток, а иногда езжу в Южную Дакоту стрелять фазанов.

– Ясно, – протянул он. – Утки и фазаны мне тоже по душе. Но еноты совсем другое дело, их ни с чем не сравнишь.

И помолчав немного, добавил:

– Хотя, наверно, каждому свое. Вам вот нравятся фазаны и утки, мне – еноты. А еще я знаю одного совсем древнего старикашку – так он возится со скунсами. И думает, что лучше животных на всем свете не сыщешь. Уж такую он с ними водит дружбу! Могу поклясться, что он с ними даже разговаривает. Пощелкает языком, поворкует чего-то, и они уже тут как тут, взбираются к нему на колени, а он их ласково так поглаживает, точно кошек. А потом они еще и домой его проводят – так и бегут следом, как собаки. Ей-богу, прямо глазам не веришь. Аж страшно становится, как он с ними хороводится. Он живет на холмах у реки – у него там домишко, а округа кишмя кишит этими скунсами. Он пишет о них книгу. Сам видел, он мне ее показывал. А пишет он карандашом, в самом простом грошовом блокноте – такой грубой бумагой ребятишки в школе пользуются для черновиков. Сидит себе, согнувшись над столом, и строчит эту свою книгу огрызком карандаша, который то и дело приходится слюнить, чтобы писал пояснее, а на столе старый фонарь коптит. Но уверяю вас, мистер, ни черта у него не получится, одно правописание чего стоит – жуть. А жаль. Знатная бы вышла книга.

– Так оно всегда и бывает, – заметил я. Некоторое время он вел машину молча.

– Ваш дом, кажется, на следующем квартале, верно? – спросил он.

Я ответил утвердительно.

Он затормозил перед домом, и я вылез из машины.

– Может, как-нибудь вечерком махнем вместе на охоту? – спросил он. – Так часиков в шесть, к вечеру.

– Что ж, неплохо бы, – согласился я.

– Меня зовут Ларри Хиггинс. Найдете в телефонной книге. Звоните в любое время.

Я пообещал, что непременно позвоню.

14

Поднявшись на свой этаж, я обнаружил, что вырезанный из ковра полукруглый лоскут вернулся на место. Я вполне мог бы этого не заметить, потому что лампочка под потолком светила еще слабее – если такое вообще возможно.

Я едва не вступил в этот полукруг, но тут вдруг увидел, что ковер починен. Ни о каких коврах я в тот момент не думал. И без них хватало тем для размышлений.

Я остановился как вкопанный перед тем местом, где раньше был вырез, точно человек, подошедший вплотную к черте, за которой начинается опасная зона. И что странно – вырез был заделан не новой ковровой тканью, а такой же старой, вытертой и грязной, как и весь остальной ковер.

Неужели, подумал я, сторож все-таки нашел в каком-нибудь углу тот самый лоскут, который был вырезан из ковра?

Чтобы получше разглядеть его, я опустился на колени – от дыры не осталось и следа. Словно она мне раньше просто померещилась. Я не увидел никаких швов – ничего, что свидетельствовало бы о том, что этот лоскут вшивали.

Я провел рукой по тому месту, где недавно был полукруглый вырез, и моя рука нащупала самый обыкновенный ковер. Ковер, а не прикрывавшую капкан бумажную подделку. Я ощущал пальцами фактуру ткани, ее толщину и упругость – вне всякого сомнения, это была самая настоящая ковровая ткань.

И все-таки я ему не доверял. Однажды этот ковер уже чуть не подвел меня, и я отнюдь не собирался вторично попасться на эту удочку. Так я и стоял там на коленях, а с потолка мне в затылок неслось тоненькое комариное пение электрической лампочки.

Я медленно встал, нашел ключ и, чтобы отпереть дверь, подался вперед всем телом, оставив ноги за пределами подозрительного участка ковра. Если б меня в тот момент кто-нибудь увидел, то наверняка решил бы, что я свихнулся: чтобы отпереть дверь, человек тянется к ней чуть ли не с середины коридора.

Замок щелкнул, дверь открылась, и я, благополучно перепрыгнув через вставленный кусок ковра, очутился в квартире.

Закрыв за собой дверь, я привалился к ней спиной и включил свет.

Вот она, моя квартира, которая, как всегда, преданно ждала меня. Символ безопасности и удобства, мой дом.

Но этой квартире, напомнил я себе, осталось пробыть моим домом меньше трех месяцев.

А что потом? – спросил я себя. Что будет потом? И не только со мной, а со всеми этими людьми? Что будет с городом?

«Мы покупаем все» – стояло на карточке. Это звучало, как реклама давнишнего старьевщика, который в свое время покупал все, что ему ни притащат – бутылки, кости, всякую рвань. Только старьевщик был честным покупателем. Он покупал ради прибыли. А с какой целью покупали эти люди? Для чего, спрашивается, покупал Флетчер Этвуд? Ясно, что не ради прибыли, если он платил больше, чем того стоил, к примеру, магазин или дом, а потом не пользовался своей покупкой.

Я бросил пальто на стул. Туда же полетела и шляпа. Из ящика письменного стола я достал телефонную книгу и перелистал ее до фамилии Этвуд. Этвудов там было пруд пруди, но ни одного из них не звали Флетчером. В книге не было ни одного Этвуда, имя которого хотя бы начиналось с буквы Ф.

Я позвонил в справочную.

Девушка просмотрела списки абонентов и мелодично пропела:

– У нас такой не значится.

Я был поставлен перед фактами, которые взывали к немедленным действиям, но с какого боку к этому подступиться? А если уж решишься этим заняться, то что именно следует предпринять? И что вообще можно сделать, когда кто-то покупает город?

Но прежде всего – как все это рассказать, чтобы тебе поверили?

Я перебрал несколько человек, но не нашел ни одной подходящей кандидатуры. Взять, к примеру, Старика – ему бы я выложил все без остатка, хотя бы потому, что я на него работал. Но ведь за один только намек на то, что происходит, он запросто может меня уволить как последнего кретина.

Можно было обратиться к мэру, к шефу полиции или еще какому-нибудь блюстителю закона, вроде прокурора округа или министра юстиции, но если я шепну кому-нибудь из них хоть полслова, меня быстренько выставят за дверь как очередного сумасшедшего или упрячут за решетку.

Есть еще сенатор Роджер Хилл, вспомнил я. Вот кто меня может выслушать.

Я протянул было руку к трубке, но сразу же отдернул ее.

Что все-таки я скажу ему, когда меня соединят с Вашингтоном?

Я мысленно представил, как будет выглядеть мое сообщение.

«Знаешь, Родж, кто-то пытается купить город. Я тайком пробрался в контору и нашел там подтверждающие это документы. И еще там была вешалка с одеждой, коробка из-под обуви, полная кукол, и большая дыра в стене…»

Слишком уж все это было нелепо, слишком фантастично, чтобы хоть один человек отнесся к этому серьезно. Явись ко мне кто-либо с подобной историей, я бы сам решил, что у этого типа не все дома.

Прежде чем к кому-нибудь обращаться, мне необходимо собрать побольше доказательств. Я должен выяснить все до конца. Чтобы я мог сообщить, кто этим занимается, как и с какой целью, причем разузнать об этом я должен поскорее. Я уже решил, с чего начать – с Флетчера Этвуда. Где бы он ни был, его нужно найти. О нем мне были известны два факта: у него не было телефона и несколько лет назад он купил усадьбу «Белмонт» в предместье Тимбер-Лейн. Правда, не совсем ясно, жил ли он там когда-нибудь, но тем не менее с этого можно было начать. Даже если его сейчас там нет, даже если его там вообще никогда не было, не исключено, что какая-нибудь найденная в доме мелочь может навести на его след.

На моих часах было без четверти семь – пора было ехать за Джой и у меня не осталось времени сменить костюм. Чтобы Джой не ворчала, я надену чистую рубашку и свежий галстук, а остальное сойдет и так. В конце концов не кутить же мы собрались – мы ведь ехали просто поужинать.

Войдя в спальню, я не стал включать лампу – из двери гостиной сюда падала широкая полоса света. Из ящика туалетного столика я достал рубашку, сорвал с нее целлофановую упаковку, в которой ее вернула прачечная, и вытащил из нее картонную прокладку. Встряхнув рубашку, я бросил ее на спинку стула и направился к стенному шкафу за галстуком. И уже потянув к себе дверцу, я вдруг сообразил, что здесь темно и нужно включить свет, иначе я не смогу выбрать галстук.

Я успел приоткрыть дверцу шкафа на какой-нибудь фут, а вспомнив про свет, снова закрыл ее. Сам не знаю, почему я так сделал. Ведь отойдя на секунду к выключателю, я вполне мог бы оставить шкаф открытым.

И за то мгновение, пока он был открыт, я увидел, или почувствовал, или услышал – уж не знаю, как объяснить это ощущение, – что в темноте шкафа что-то копошится. Словно в нем меня поджидала ожившая одежда; словно галстуки на вешалке превратились в змей, висевших неподвижно, как галстуки, до той поры, пока не наступит время нанести удар.

Если б я попытался захлопнуть дверцу только после того, как заметил в шкафу какое-то движение, пожалуй, было бы уже слишком поздно. Но я закрыл ее вовсе не потому, что там что-то двигалось. Я начал закрывать дверцу еще до того, как в шкафу что-то зашевелилось – во всяком случае раньше, чем это дошло до моего сознания.

Я попятился через всю комнату – подальше от этого кошмара, который корчился и извивался за дверцей шкафа, и в душу мне ворвался ужас, тот отчаянный, клокочущий ужас, который может охватить человека, когда на него с ненавистью оскаливается его собственный дом.

Но невзирая на этот леденящий кровь ужас, я все-таки пытался убедить себя в том, что тут какая-то ошибка: может случиться все, что угодно, только не это. Ваш стул может вырастить челюсти и укусить вас, когда вы на него присядете; у вас из-под ног могут предательски уползать коврики; на вас может напасть ваш собственный холодильник; но ничего подобного не может произойти со стенным шкафом. Ведь шкаф – это как бы часть человека. Человек хранит в нем свою вторую, искусственную кожу, и поэтому со шкафом у него более близкие, более интимные отношения, чем со всей остальной обстановкой его жилья.

Но даже в тот момент, когда я, пытаясь свалить все на свое больное воображение, убеждал себя, что этого не может быть, из-за закрытой дверцы шкафа явственно слышался какой-то шорох и лихорадочная возня.

Быть может, это покажется странным, но что-то неодолимо влекло меня к этому месту; словно завороженный, я почти с неохотой попятился, переступил порог спальни и остановился у двери не в силах оторвать взгляд от мрака, в котором копошилось это таинственное нечто. Да, там что-то было: если я не сошел с ума и меня не обманывали все мои органы чувств, там несомненно что-то было.

То, что составляло единое целое с замаскированным капканом и обыкновенной коробкой из-под обуви, наполненной необыкновенными куклами.

Но почему это случилось именно со мной? – спросил я себя. Спору нет – после того, как я взломал дверь конторы, нашел кукол и встретил девушку, заказавшую коктейль, это было бы логично. Эти события вполне могли привлечь ко мне внимание. Но началось-то с капкана – ведь капкан появился еще до того, как произошло все остальное.

Я напряг слух, но либо, как только я оттуда ушел, шорох стих, либо я стоял слишком далеко – сейчас я ничего не услышал.

Я подошел к шкафчику, в котором хранил оружие, отпер нижний ящик, достал из него автоматический пистолет и коробку с патронами, заполнил обойму и вставил ее на место. Остальные патроны я высыпал из коробки на ладонь и отправил их в карман.

Надев пальто, я опустил пистолет в правый карман. И стал искать ключи от машины: я решительно собрался уходить.

Ни в карманах пальто, ни в карманах пиджака и брюк ключей не оказалось. Тут было кольцо с ключами* от входной двери, от шкафчика с оружием, от моего редакционного стола, от моего сейфа в банке; помимо этого на нем болталось еще с полдюжины ключей от давным-давно не существующих замков – неизменная причудливая коллекция бесполезных ключей, с которыми человек обычно никак не может расстаться.

Все это было при мне, а ключи от машины бесследно исчезли.

Я осмотрел мебель, обшарил письменный стол. Поискал в кухне. Ключей нигде не было.

И уже стоя в кухне, я наконец вспомнил, где их оставил. Теперь я знал точно, где они. Перед моим мысленным взором возник приборный щиток, брелок с висящим на нем ключом от багажника и ключ зажигания, аккуратно вставленный в замок. Приехав сегодня к вечеру домой, я оставил их в машине. Да, вне всякого сомнения, я оставил их в машине, а такого со мной почти никогда не случалось.

Я направился к двери, но, сделав несколько шагов, остановился. Я вдруг со всей ясностью осознал, что не в силах заставить себя пойти на темную стоянку и приблизиться к машине, в замке которой уже торчит ключ.

Это было нелогично. Это было дико. Но я ничего не мог с собой поделать. Ничего. Не будь в машине ключей, я пошел бы, не задумываясь. А то, что ключи были уже там, по какой-то непонятной, совершенно необъяснимой причине меняло все дело и внушало страх.

Ужас сковал и обезоружил меня. Я заметил, что у меня дрожат руки – но заметил только тогда, когда на них взглянул.

Часы показывали семь – Джой уже ждала меня. Она обидится и будет права.

«Ни минутой позже, – предупредила она. – Я уже успею как следует проголодаться».