Текст книги "Украденная дочь"

Автор книги: Клара Санчес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Я передумала и теперь хотела близости с ним. Если у нас не получится побыть вместе в моей комнате, мы найдем какое-нибудь другое место. Почему бы нам не поехать к нему?

Я приехала в молодежный клуб часов в одиннадцать. Поесть я забыла, тем не менее не испытывала усталости после работы и ощущала удивительную легкость в теле: я не прошла, а практически пролетела мимо людей, стоящих у входа в клуб, и впорхнула в погруженное в полумрак помещение. Звучала музыка – мне показалось, что это всегда была одна и та же песня. Жердь принес мне пива. «Я увидел тебя там, у двери, когда ты заходила», – сказал он. Я же, когда шла, ни на кого не смотрела, чтобы не чувствовать, что смотрят и на меня. Мне хотелось быть невидимой для всех, кроме Матео. Я спросила у Жерди, когда у Матео закончится репетиция.

– Он сказал мне, что теперь ты – его девушка.

– Правда?

Меня удивило, что обо мне тут уже говорят. Пиво в моем желудке слегка забурлило.

– Скажи ему, что я жду там, снаружи.

Я вышла на улицу и встала чуть поодаль, в нескольких метрах от входа, возле которого очень сильно пахло сигаретным дымом – так сильно, что меня едва не стошнило. Вдохнув свежий ночной воздух, я почувствовала себя хорошо. Я отыскала взглядом мотоцикл Матео и, сев на него, положила руки на руль, а голову – на руки. В голове у меня сейчас было много чего, а вот в желудке – пусто. Мама, звезды, Матео, беременная Принцесска, отец, учеба в университете, которая для меня так и не началась, преподаватели, которых у меня все еще не было, «роковая женщина» с синяком на плече, ее роскошная жизнь – всем этим была забита моя голова. О ком я сейчас думала меньше всего, так это об Анхеле. Еще моя голова была забита Лаурой – центром вселенной. Она была для меня как луна среди облачков дыма.

Я почувствовала, как кто-то положил мне руку на плечо.

– Привет, – сказала золотоволосая Принцесска.

Я не стала слезать с мотоцикла. Мне уже надоели и она сама, и ее болтовня, и ее ухищрения. Она была из той категории девушек, которые считают, что имеют больше прав на то, что им нравится, чем все остальные.

– Я жду Матео.

– Я знаю, и для меня это уже не имеет значения. Мы с ним уже не будем жить в автофургоне.

– Неужели?

– Он хочет жить в нормальном доме.

Мне показалось, что я тону в синеве ее глаз, как в морской пучине. Мне показалось, что я вижу на дне этой синевы рыб, погребенные под водой развалины крепостей, затонувшие корабли, кораллы.

– В нормальном доме? – переспросила я.

– В доме, который нам дарят мои родители и который находится в пятидесяти километрах отсюда. У нас там будут собаки и лошадь.

– Твоим родителям известно, что у тебя будет ребенок?

– Они этому очень рады, но я не уверена, что хочу, чтобы у меня был ребенок.

– Почему? В этом своем доме, да еще и с ребенком, ты будешь очень счастлива.

– Посмотрим.

Я устроилась поудобнее на сиденье мотоцикла.

– Матео в конце концов доставит тебе неприятности, поверь мне, – сказала Принцесска, ставя ногу в ботинке на грязезащитный щиток мотоцикла. – Он может вести себя очень эгоистично.

Я хотела уже сказать ей, что сегодня начала подыскивать себе дом, но потом решила не играть в эту ее игру.

– Что-то мне в это не верится, – сказала я.

– Тебе в это не верится? – Она улыбнулась. – Тебе в это не верится. Ты еще младенец, хотя и выглядишь как взрослая женщина.

Я всегда выглядела старше своих лет, и, когда училась в старших классах школы, люди, глядя на меня, думали, что я, наверное, учусь в университете. Сейчас я, вероятно, выглядела, как женщина, у которой уже есть дети и которой уже под тридцать. Принцесска же наверняка выглядела намного моложе своего возраста благодаря голубым глазам и удивительно белой коже. Она отнюдь не была юной и наивной, как ягненок.

– Мне кажется, что он ведет себя эгоистично по отношению к тебе, но отнюдь не ко мне. Я думаю, он тебя не любит.

Я раньше не могла себе даже представить, что способна произнести подобные слова.

– И тебя тоже, – раздосадованно пробормотала Принцесска, убирая ногу с мотоцикла.

«Чем она, интересно, занимается кроме того, что бегает за Матео? – задумалась я. – Может, где-то учится?»

– Ты тоже занимаешься музыкой? – с искренним интересом спросила я.

Она отрицательно покачала головой. Мягкие волосы ее «ирокеза» зашевелились, как травка на ветру.

– Ты где-то учишься?

Она пошла прочь от меня. Когда я открыла рот, чтобы спросить, работает ли она где-нибудь, ее рядом со мной уже не было. Она удалялась от меня широким шагом, сводившим на нет свойственную ей элегантность. У меня возникло подозрение, что ее слова – не более чем выдумка, что она просто влюблена в Матео и поэтому прилагает столько усилий для того, чтобы удержать его возле себя, что тягаться с ней мне будет не под силу. Чем дольше я сидела на мотоцикле в ожидании Матео, тем более смешной казалась самой себе. И вдруг я почувствовала, что меня одолевает усталость. Единственное, что меня приободряло, – это то, что он сам приезжал увидеться со мной и что я очень хотела его видеть.

Когда я уже начала слезать с мотоцикла, чтобы уйти оттуда, то заметила, что ко мне быстрыми шагами идет Матео. В темноте он казался еще более привлекательным. В темноте он был именно таким, каким мне очень нравился.

Он не дал мне ничего сказать.

– Поехали! – выпалил он, заводя мотоцикл.

Я прильнула к его спине. Я поступила правильно, что пришла сюда. Если бы я на это не решилась, то не сидела бы сейчас, прижавшись к нему.

Я ни о чем не думала. Мы не поехали ко мне домой, и мне не о чем было переживать. Мы остановились перед подъездом дома, входная дверь в котором была укреплена алюминиевыми пластинами. Лифта в этом доме не было, и мы молча поднялись по лестнице на третий этаж, дыша все тяжелее и тяжелее. Матео покашливал – он выкурил слишком много «травки».

– Это квартира моего друга. Того длинного, который все время торчит у входа.

Я старалась не думать ни о «том длинном», который лично для меня был Жердью, ни о том, зачем он дал Матео ключи от своей квартиры. Я также старалась не смотреть на кровать и на простыни. Я сконцентрировала все свое внимание на Матео. Мне хотелось увидеть первый раз Матео голым именно в темноте. Мне хотелось, чтобы мы занимались любовью ночью, в незнакомом мне доме и на кровати, которая останется в моей памяти такой, какой я видела ее в своем воображении. Все происходило так, как будто этого в действительности не происходило, как будто мне просто снилось то, чего хотелось бы. Хотя в комнате и горел свет, я его не замечала. Я чувствовала, что мое желание сбывается.

Когда все закончилось, я предпочла поехать домой на такси, да и Матео не стал настаивать на том, чтобы меня проводить.

По дороге домой, я, окутанная ласкающей меня ночной темнотой, все время поглядывала на перстень, который Матео, прощаясь со мной, достал из кармана плаща и протянул мне. По всей видимости, он тогда приезжал к нам домой с намерением подарить мне его, но после нашего спора передумал. Это был точно такой же перстень с изображением кобры, какой носил и он сам. Я взяла у Матео перстень и надела его себе на безымянный палец.

Я скучала по Матео, причем особенно сильно тогда, когда ездила навестить маму. В то время, когда я находилась у нее в палате, я о нем забывала, но, как только выходила из больницы, снова начинала о нем думать. Он был для меня олицетворением удивительной жизни. Я уже неделю его не видела и ничего о нем не слышала, и когда у меня возникало желание взять да и приехать в молодежный клуб, в котором он репетировал, я тут же осознавала, что не должна этого делать, потому что наше взаимное желание уже было выполнено и мне не следовало ни на чем настаивать. Если судьбе будет угодно, чтобы мы встретились, – мы встретимся. Мне хотелось, чтобы хотя бы раз в жизни моя судьба занялась мною, а не чтобы все время я сама занималась своей судьбой. Точно так же, как я впустила в свою жизнь призрачную сестру, я могла впустить в нее и Матео, хотя я и осознавала – не знаю благодаря чему, но осознавала, – что Матео не выживет в моей настоящей, не выдуманной жизни, какой бы эта моя настоящая жизнь ни была.

18
Лаура, тебя ждет Париж

Я тосковала по той зиме, в которую я – как будто это было самым обычным делом – купила себе билет на самолет до Парижа. Я купила его на деньги, которые мне давала бабушка Лили за то, что я работаю в нашем обувном магазине. Денег она мне давала немного, однако я ведь не была наемным работником – я была будущей владелицей этого магазина, и было бы странно, если бы я стала тянуть деньги у себя самой. Тратила на свою текущую жизнь я тоже немного: иногда ходила в кино, иногда – на дискотеку. Одежду мне покупала Лили, причем она на это не скупилась, потому что хотела, чтобы ее внучка была хорошо одета – и когда она работает в семейном магазине, и когда находится где-то еще. Туфли и различные принадлежности к ним мы брали в нашем магазине, а одежду выбирали вместе, когда ходили с бабушкой за покупками. Маму привлекала одежда в стиле хиппи, в восточном стиле, в этническом стиле – в общем, лишь бы не как у большинства людей, – поэтому она с нами по магазинам не ходила.

В аэропорту меня ждал Паскуаль. Он попросил в лаборатории разрешение поехать меня встретить, и нам понадобилось два часа на то, чтобы добраться до его квартиры, потому что он жил возле Парижа в пригородном районе, который назывался Монтрёй. Район этот, конечно, находился далековато от центра, однако поезда метро двигались быстро, да и наземным транспортом ехать по этому удивительному городу было отнюдь не скучно. Мне очень нравилось слушать, как Паскуаль разговаривает по-французски с различными людьми. А еще мне нравилось сидеть с ним в каком-нибудь из очаровательных уличных кафе в квартале Маре. Я мысленно представляла себе, что гляжу на нас как на парочку со стороны, глазами другого человека: «Он был старше ее, лет двадцати восьми, в пальто из ткани цвета морской волны и в длиннющем шарфе, обернутом вокруг шеи раза четыре и спускающемся при этом почти до земли. У него были очень черные волосы и такая борода, словно он пытается выглядеть как маститый ученый. Закуривая сигарету, он восторженно рассказывал о своей жизни и работе. Она пребывала в прекрасном настроении: прильнув к нему и наполовину утопив лицо в его шарфе, она вдыхала запах лавандового одеколона, которым он постоянно пользовался. Он, уже пуская облачка сигаретного дыма, левой рукой обхватил ее за плечи, а правой время от времени подносил сигарету к губам и делал длинную затяжку…»

Я познакомилась с ним на праздновании дня рождения одной из своих школьных подруг. Он был братом ее кавалера, и подруга сказала мне, что как только она увидела нас вместе, то сразу поняла, что мы прекрасно друг друга поймем. Она при этом имела в виду вот что: я почти не встречаюсь с парнями, а он – с девушками. Я не ходила на свидания с парнями потому, что меня всегда опекала Лили, а он не ходил на свидания с девушками потому, что был очень робким, а также потому, что больше всего его волновало собственное будущее. Мы сразу начали встречаться. Он приходил ко мне в наш семейный магазин, а я заглядывала к нему в университет. Так продолжалось до тех пор, пока ему не выделили стипендию для стажировки в Институте Пастера. Я очень гордилась тем, что делал Паскуаль, а также тем, что мой парень – ученый, а не какой-нибудь оболтус. Ни Лили, ни мама ничего мне по этому поводу не говорили, однако, когда он уехал во Францию, мне показалось, что Лили обрадовалась. Она сказала, что я тоже должна заботиться о своем будущем.

В Париже все оказалось каким-то другим. Я чувствовала себя абсолютно свободной. Я не вспоминала ни о нашем магазине, ни о нашей семье, и когда все-таки о них вспомнила, то мне стало даже совестно, что я так быстро о них забыла. Я показалась себе бесчувственным чудовищем – бесчувственным, но счастливым. Меня не раздражали ни долгие поездки на общественном транспорте, ни то, что квартира Паскуаля была маленькой и темной. Я воспринимала происходящее как приключения – мои приключения. Я даже не обращала внимания на то, что мы довольствуемся малым. Друзья Паскуаля вызвались найти мне учеников, да я и сама начала ходить по культурным центрам района и предлагать свои услуги в качестве преподавателя танцев. Меня удивило, как легко можно распрощаться с прошлой жизнью и начать жить совсем по-другому, не оглядываясь назад. Я уже начала раздумывать о том, как сказать Лили и маме, что я поживу здесь некоторое время, чтобы выучить французский язык, когда вдруг раздался телефонный звонок, который прервал самый фантастический проект всей моей жизни.

Звонила мама. Она сказала, что я должна немедленно возвратиться, потому что у Лили отказали ноги: она буквально рухнула наземь, не может больше ходить и находится в больнице. Мама не могла одновременно и заниматься магазином, и ухаживать за Лили, а потому она потребовала от меня срочно вернуться домой. Именно потребовала, а не попросила – у нее не было другого выхода.

Когда Паскуаль пришел в тот вечер домой, то увидел, что я собираю чемодан. Он сказал мне, что один из его друзей договорился с кем-то, что я буду проводить занятия по балету три дня в неделю по два часа в день в центре города. Он также сказал, что это только начало. Больше я его слушать не стала: мне уже не хотелось даже говорить о своей чудесной жизни в Париже, потому что несчастье, происшедшее с Лили, поставило на этих моих приключениях крест.

Уже через два дня я возвратилась в Мадрид. Бабушка уже выписалась из больницы и ждала меня, сидя в инвалидном кресле на колесах. Увидев меня, она заплакала. Слезы текли по ее белой коже, по круглому лицу. Мне плакать не хотелось. Я чувствовала себя солдатом, которому надлежит выполнить свой долг. Двадцать дней, проведенных в Париже, были, пожалуй, единственным периодом в моей жизни, когда я жила так, как сама хотела.

Я снова занялась нашим обувным магазином, а мама несколько дней спустя отправилась в путешествие. Она сказала, что больше не может, что ей нужно отойти от дел. Еще она сказала, что я молодая, что у меня больше сил, что я ее пойму, что мне нельзя заниматься чем-то другим, что я не могу быть такой же безответственной, как она…

19
Вероника об этом узнаёт

Я поднялась с постели, чувствуя себя разбитой. Начав с кофе, я принялась машинально делать все то, что обычно делала по утрам. Отец еще в семь часов ушел работать на своем такси. Я тоже проснулась в семь, но тут же – даже не став потягиваться – закрыла глаза и позволила своей голове думать так, будто она никак не связана с моим телом и с моей душой. С тех пор как Мария, помощница детектива Мартуниса, сказала, что в один прекрасный день кусочки пазла начнут занимать свои места как бы сами собой и мне нужно будет всего лишь потрудиться окончательно собрать их в единое целое, я, просыпаясь, мысленным взором отчетливо видела девятнадцатилетнюю Лауру, дом, в котором она живет, ее семью. Жаль, что еще далеко не все кусочки пазла заняли свои места. А может, я вовсе не такая умная, какой меня считает Мария? Может, кусочки пазла не смогут встать на свои места в моем скудном умишке? И что это за кусочки пазла? Чего мне уже удалось добиться в своих поисках? Я познакомилась с людьми, которые лично видели Лауру, когда та была маленькой девочкой. Я выяснила, что у нее есть бабушка, которую зовут донья Лили, и мама, у которой такое же имя, как у какой-то знаменитой актрисы. Еще я видела ее фотографию. Ту фотографию. Фотографию, которая являлась ключевым кусочком этого пазла, хотя по ней и невозможно узнать Лауру, уже ставшую взрослой. Она ведь может быть сейчас очень высокой и очень толстой или же, наоборот, низенькой и худой, а волосы у нее вполне могли потемнеть. В ее лице не было никаких отличительных черт, по которым ее можно было бы узнать. Однако она, если бы ее все-таки удалось разыскать, без труда узнала бы себя на той фотографии. Кроме того, данная фотография была для меня как бы частичкой Лауры, подтверждением того, что она действительно существует, что она – не призрак.

Хорошенько проветрив дом, я закрыла окна, глядя на целое полчище низких темных туч, возвещающих о приближении осенних холодов. Сначала я закрыла окна в гостиной, затем в кухне, потом в наших с Анхелем комнатах и в последнюю очередь – в спальне родителей. Отец, решив принимать ситуацию такой, какая она есть, и снова начав спать на супружеской кровати, теперь сам заправлял эту кровать. Заправлял он ее не очень хорошо, однако эта кровать и вообще родительская спальня были для меня маленьким мирком, принадлежащим исключительно моим родителям, а потому что-то изменять в этом мирке могли только они сами. Дверь шкафа была приоткрыта, и я подошла, чтобы ее закрыть. Я пошарила по наружным и внутренним карманам синего – а точнее, цвета морской волны – пиджака своего отца. Пиджака, который он надевал лишь по датам, отмеченным на висящем у нас в кухне календаре. Это был большой календарь, который нам подарил на Рождество банк и в котором мы отмечали даты визитов к стоматологу и другим врачам, сроки платежей по счетам, дни снятия показаний со счетчика газа, а также дни мероприятий, на которые отец надевал пиджак цвета морской волны: ужины в компании друзей, посещения театра, походы на концерты, участие в свадьбах.

Я, сама того не осознавая, искала фотографию Лауры, в один прекрасный день исчезнувшую из портфеля из крокодиловой кожи. Сначала я подозревала Анну, а затем мои подозрения переместились на отца, потому что он знал об этой фотографии и потому что он, как я была уверена, считал, что то, что произошло с его женой, – следствие этой истории с якобы оставшейся в живых Лаурой. Он наверняка не решился порвать эту фотографию, потому что мама ему этого никогда бы не простила, но он вполне мог ее, так сказать, символически перепрятать и тем самым символически удалить из жизни моей мамы. Я никогда не отваживалась спросить себя, действительно ли отец не испытывает никаких чувств к Лауре, которая, в общем-то, была для него такой же дочерью, как и я. Его, безусловно, оправдывало то, что он никогда ее не видел и искренне считал, что она умерла. А еще то, что он опасался, что вся эта возня по поводу Лауры может очень плохо закончиться. Как бы там ни было, его негативное отношение к поискам Лауры вызвало у меня определенные подозрения, и я стала искать в карманах его пиджаков (сначала – цвета морской волны, потом – обычного коричневого, затем – серого демисезонного) фотографию девочки, которая, возможно, была моей сестрой. Обстоятельства не позволили нам быть нормальной семьей, а ведь чего мы хотели – так это именно быть нормальными, то есть самыми обыкновенными людьми. Я, к примеру, хотела иметь самую обыкновенную внешность, а не такую, как у разодетой в стиле «панк» золотоволосой Принцесски, мама вполне довольствовалась работой продавщицы диетических продуктов и косметических средств, отец был рад работе в качестве таксиста (хотя он вполне мог бы быть хозяином целого таксопарка), а Анхель… Одни люди не стремятся быть нормальными, а другие – такие, как, например, мы, – наоборот, только об этом и мечтают. Даже если я найду Лауру и она окажется моей сестрой, и мама наконец-то обнимет ее, мы уже все равно не сможем снова стать абсолютно нормальными…

Вот черт, я все никак не могла найти ту фотографию. Я открыла ящик комода и достала папки с документами, относящимися к работе отца. Я принялась рыться в них с превеликой осторожностью: мне отнюдь не хотелось, чтобы какой-нибудь из документов упал на пол. Я просмотрела содержимое этих папок на скорую руку, но этого было вполне достаточно, чтобы убедиться, что фотографии здесь нет. Я порылась в стопках платков и носков отца – и там фотографии не было. Нужно было бы осмотреть и другие места, однако шарить везде и всюду я не могла. Если он эту фотографию действительно спрятал, найти ее будет трудно. Поэтому я решила остановиться и еще раз заглянуть в портфель из крокодиловой кожи. Он лежал, завернутый в одеяло, как и в тот день, когда я впервые увидела его много лет назад и начала понимать, почему наша семья живет какой-то не совсем нормальной жизнью.

Я подошла с портфелем к столу в гостиной. С тех пор как мама легла в больницу, я иногда, сама того не замечая, ставила на него чашку с кофе, а отец – банку пива, и теперь я ломала голову над тем, как удалить круги, образовавшиеся на красном дереве. Маме хотелось, чтобы этот стол и прилагающиеся к нему стулья стали в нашей семье той высококачественной и красивой мебелью, которая передается из поколения в поколение, от родителей детям.

Я открыла портфель и, перевернув, хорошенько потрясла, чтобы из него вывалилось абсолютно все. Никакой фотографии не выпало. Тогда я тщательно осмотрела его внутренности. Тайна фотографии Лауры была уж тайной так тайной. Я чувствовала себя слепой, которая не сможет заметить эту фотографию, даже если та откуда-нибудь и выпадет. Образ девочки по имени Лаура мало-помалу стирался у меня из памяти, пока я даже не начала сомневаться в том, что когда-то видела ее лицо. Я едва ли не тысячу раз заглянула под стол, под диван, под шкаф. Может, ветер унес фотографию на веранду? Я заглянула под стулья на веранде. А может, она вылетела через окно? Я пошла в кухню, чтобы приготовить себе еще кофе, и медленно вымыла одну из белых чашек в форме трубы, из которых мне нравилось его пить. Я не знала, почему мне нравились чашки именно такой формы: это была одна из моих странностей, которых с годами становилось все больше и больше. Впрочем, какие-то странности имелись у всех взрослых людей, с которыми я была знакома. Держа чашку в руке, я подошла к столу в гостиной и, сама того не замечая, поставила чашку на него. Еще один круг. Я, резко подняв чашку, поспешно вытерла его краем футболки и пошла за тряпкой. На этот раз круг получился еле заметный. Я испытывала сильную тоску, думая о том, что мы с отцом творим с любимым столом мамы. Я поставила чашку на тряпку. Хорошо, что эта моя чашка – маленькая. Мой взгляд упал на портфель из крокодиловой кожи. Возможно, я могла бы рассказать обо всем этом Матео, и он бы мне чем-нибудь помог. Четыре глаза видят больше, чем два. Он никому ни о чем не расскажет. Он ведь даже не знаком с моей мамой. Но в этом случае я лишила бы себя отдушины, лишила бы себя своей второй, другой жизни.

Ваза для цветов была большой, из толстого стекла. Кроме ветки с двумя десятками роз, которую отец всегда дарил маме на день рождения, в ней всегда стоял огромный разноцветный букет из матерчатых цветов, который очень радовал глаз. Я провела пальцами по позолоченным буквам на шелковой обивке в уголке внутренней части портфеля. Я всегда думала, что этот портфель моему отцу подарили: ни он, ни мама не стали бы тратить деньги на такую дорогую и, в общем-то, ненужную вещь. «Обувной магазин Валеро». Я много раз видела эту надпись, но ни разу не удосужилась ее прочесть. В ней фигурировал и адрес этого магазина: улица Гойи, Мадрид. Для меня не было важно, где куплен этот портфель, – для меня было важна лежавшая в нем фотография. Эта фотография, по-видимому, не позволила мне заметить кое-какие другие детали. Если прислушаться к совету Марии, помощницы Мартуниса, то мне следовало разыскивать кусочки пазла, но не ломать над ними голову, то есть не думать над имеющимися у меня сведениями слишком много, а иначе я постепенно начну воспринимать их в искаженном виде. Если бы я не вспомнила, раскрыв портфель, о Марии, то, возможно, не провела бы ладонью по этой надписи на портфеле.

Из-за того, что я врала маме, будто бы учусь в университете, я до второй половины дня – то есть до времени, когда, как она полагала, у меня заканчивались занятия, – не могла прийти в больницу и была вынуждена стараться не противоречить самой себе в своих разговорах с мамой. Это стоило мне немалых усилий, потому что врать легко, но отнюдь не так легко помнить свою ложь во всех деталях. Те, кто и сам начинает верить собственной лжи, ошибаются гораздо меньше. Я зачастую не помнила, говорила ли, что уже сдала экзамен по тому или иному предмету, или же говорила, что еще его не сдала. Само собой подразумевалось, что я отвожу товары клиентам, когда у меня нет занятий – то есть после них или в перерывах между ними – и когда я не сижу у мамы в больнице. При этом мама, видимо, не задумывалась о том, как я умудряюсь все успевать: и учиться, и приезжать к ней, и заниматься работой по дому, и развозить товары живущим довольно далеко друг от друга клиентам, да еще и на общественном транспорте.

Я чувствовала себя уставшей, и мне захотелось совершить в этот день какую-нибудь объемную продажу, а потому я решила отправиться к «роковой женщине». Мне предстояло потратить на поездку к ней на общественном транспорте добрую половину утра, но в этом имелся смысл. Если я продам ей алмазную и золотую серии, то смогу вернуться в центр города на такси. Однако что-то подсказывало мне, что ситуация изменилась. В тот день, когда она сняла с себя шелковый халат, надела обычную одежду и вышла вместе со мной на улицу, мне показалось, что она только что порвала с привычным ей миром.

Я нажала на звонок. Рядом с дверью на ограде находилась хорошо знакомая мне табличка с номером «14». С верхней части ограды свисали побеги плюща, которые не мешало бы подрезать. Царящая вокруг тишина усиливалась ощущением легкой запущенности. Я несколько раз нажала на звонок и попыталась разглядеть что-нибудь между железными прутьями двери. Ответом мне была тишина, которая, казалось, окутала бассейн, веранду, окна.

– Извините, вы кого-то ищете?

Я обернулась с таким ошеломленным видом, как будто за кем-то шпионила и меня в этом уличили.

– Я договорилась о встрече с хозяйкой этого дома, но мне почему-то не открывают дверь…

Передо мной стояли мужчина и женщина, обоим – лет по шестьдесят. Мужчина был одет в рабочий комбинезон, а женщина – в джинсы и серый свитер. Она держала в руке ключ, который неторопливо вставила в замочную скважину. Эти люди работали у «роковой женщины»: мужчина ухаживал за ее садом, а женщина – за домом.

– Я принесла биологические продукты, которые она заказала.

– А-а, ну да! – закивала женщина. – У нее такого добра полный дом.

– Ну и хорошо, – сказала я, думая, что не стоит ввязываться в разговор на данную тему. – Если вас не затруднит, скажите ей, что я приходила и приду еще раз, когда смогу. Мне сюда очень далеко ехать.

– Ты приехала не на автомобиле? – спросил мужчина, озираясь по сторонам.

Я отрицательно покачала головой и взяла свой чемоданчик, который до этого поставила на тротуар.

– У меня на дорогу туда и обратно уходит все утро, – сказала я, интуитивно чувствуя, что нужно попытаться вызвать у этой парочки чувство сострадания.

– По правде говоря, она была без ума от этих штучек, но пользовалась ими мало.

– Была? – удивленно переспросила я.

– Да, была, – кивнул мужчина. – Не переживай, она не умерла. Просто… просто мы не знаем, когда она вернется. И неизвестно, сможешь ли ты ей еще хоть что-нибудь продать.

– В прошлый раз она возила меня на «мерседесе» на встречу. Она для меня больше, чем просто клиент. Она заболела? Где я могу ее найти?

Женщина повернула ключ и открыла дверь. Потом жестом показала, чтобы я проходила во двор. Обстановка во дворе была невеселой – такой, как будто жизнь здесь подошла к концу. На стульях валялись сухие и зеленые листья, такие же листья плавали на поверхности воды в бассейне. Светло-красные плитки были забросаны кое-где комочками земли. Казалось, что с того момента, когда «роковая женщина» помахала мне на прощание в окошко своего автомобиля, в этом саду прошло несколько лет со всеми их сезонами.

– Не знаем, получим ли мы когда-нибудь за это плату, однако считаем своим долгом чуть-чуть здесь прибрать.

Мы все еще стояли перед входом. Фасад дома и все вокруг него было похоже на заброшенную декорацию для какого-то фильма.

– Соседи неодобрительно относятся к тому, что произошло. Если она возвратится, они от нее отвернутся, – сказала женщина, делая несколько шагов по дорожке, усыпанной опавшей листвой.

Я пошла вслед за ней и остановилась тогда, когда остановилась она. Мужчина начал осматривать растения и отламывать сухие веточки своими узловатыми пальцами.

Было очевидно, что женщина горит желанием рассказать о том, что же все-таки произошло, но я не стала ее расспрашивать, чтобы не показаться чрезмерно любопытной.

– Она в тюрьме «Алькала-Меко». Как-то раз, когда она приехала домой на своем автомобиле, ее уже ждали полицейские.

Я моментально всем своим существом почувствовала, что речь идет как раз о том дне, когда она ездила со мной в школу и вела себя очень странно. Моя собеседница, по-видимому, заметила, что я побледнела. Чувствуя, как слабеют ноги, я присела на скамеечку, покрытую мозаикой.

– Да, именно так, – сказала женщина, становясь передо мной. – Мы от этого очень пострадали, но все к тому и шло. У этой женщины не было тормозов, ей всегда всего казалось мало. – Она посмотрела на окна второго этажа. – По всей видимости, она попыталась его убить, однако всего лишь оставила лежать без сознания с впечатляющей дыркой в голове, а когда она вернулась, чтобы избавиться от тела, ее уже ждала полиция. Он сейчас в больнице в довольно тяжелом состоянии. Мы не знаем, женаты ли они, но, как нам кажется, хозяин дома – он. Через несколько дней мы поедем его навестить, потому что сюда к нему не приезжали ни друзья, ни родственники – в общем, не приезжал никто.

Я на прощание хотела было подарить ей образцы кремов жемчужной серии, но, подумав, что мне не понравилось то, что она сказала о «роковой женщине», я их ей не дала. Просто поблагодарила – и все.

Я не стала вызывать такси, причем не только из-за того, что ничего не продала. Новость, которую я узнала, так сильно меня взволновала, что я почувствовала потребность пройтись пешком, чтобы поубавить адреналина в крови. «Роковая женщина» оказалась способной убить человека, после чего подвезти меня на автомобиле, подождать в течение довольно долгого времени, немножко всплакнуть, наврать мне что попало и затем вернуться в свой дом, где, как она думала, лежит уже холодный труп мужчины, ставившего ей синяки, – который, может, был ее мужем, а может, и нет, – чтобы тем или иным способом избавиться от этого трупа. Возможно, она размышляла о том, как от него избавиться, когда ждала меня у входа в школу. Она стояла в то ясное утро под лучами солнца, курила и перебирала в голове различные варианты своих дальнейших действий. Ей даже могло прийти в голову закопать покойника в саду. Судя по словам прислуги, у него, похоже, практически не было ни друзей, ни родственников. «Роковая женщина» в течение нескольких часов наслаждалась удивительным ощущением свободы.