Текст книги "Заковали сердце в лед"

Автор книги: Кирилл Казанцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Тем временем Зиганшин начал жадно целовать ее в шею, покусывать ухо, потом опустился губами в ложбинку между лопаток, одновременно сильно сжимая Катину грудь. Стянув с жены трусики-бикини, нагнул ее и резко вошел. Стол затрясся, позвякивая посудой. Катя вскрикнула и закрыла глаза, представляя Порубова, – так ей было легче расслабиться и получить удовольствие. Они часто занимались с Андреем любовью в самых необычных местах, в том числе и на кухне, поэтому нарисовать перед глазами убедительную картинку было нетрудно. Зиганшин сзади натужно кряхтел и громко постанывал. Опершись локтями о стол, Катя ждала, когда он закончит. Как обычно, долго ждать не пришлось, утренний секс получился быстрым.

– Ладно, я побежал, опаздываю. А насчет этого твоего бывшего – вечером посмотрим, кто прав, а кто виноват. – Муж натянул трусы, быстро вскочил в брюки, надел рубашку, туфли, послал через прихожую воздушный поцелуй, хлопнул входной дверью и выбежал из подъезда.

Мгновенно изменившись в лице, Катя молнией бросилась к телефону. Нащелкала номер, нервно вздрогнула, услышав голос оператора, извещавшего, что она связалась с голосовым ящиком абонента, но выбора не было – оглянувшись, она взволнованно проговорила:

– Это я, дело в том, что…

Уверенной походкой Тарлецкий направлялся в изолятор к своему подзащитному на очередной допрос. Вчера вечером позвонил Зиганшин и сообщил, что нужно уточнить у Порубова кое-какие детали. И хотя он был уверен, что опер, скорее всего, снова будет блефовать, выдумывая небылицы, лучше быть начеку. Кто-нибудь другой, помоложе, возможно, уже расслабился бы – предыдущая версия следователя распалась в пух и прах, что-либо новое выдумывать было бессмысленно. Порубов чист, и с прекрасным алиби. Словом, не подберешься. Но, как профессионал с опытом, адвокат знал, что, пока работа не выполнена на все сто и клиент не на свободе, лучше держать ухо востро.

На проходной молодой паренек, одетый в форму на два размера больше и заметно вспотевший, внимательно рассмотрел документы Тарлецкого, сосредоточенно переводя взгляд с фотографии на лицо адвоката и обратно.

– Новенький? – поинтересовался адвокат.

– Ага.

– Ничего, запоминай, я тут у вас гость частый, – весело прищурившись, подмигнул сержантику Тарлецкий. – Держи! – Он сдал дежурному свой мобильный, расписался в журнале и, насвистывая, бодро направился к кабинету с табличкой «Оперуполномоченные УР».

Как только адвокат исчез за дверью, его мобильник на столе у дежурного противно и громко запиликал. Видимо, кому-то сильно приспичило поговорить с защитником. Потому что, едва замолчав, трубка опять затрезвонила с той же упрямой настойчивостью. Потом еще и еще.

– Эй, начальник, выруби эту штуковину, и без нее голова раскалывается! – закричал сидевший в «обезьяннике» пьяный в стельку мужик.

– Помалкивай там, – раздраженно и немного растерянно посмотрел сержантик в сторону задержанного, потом на светящийся экран телефона. Немного подумав, взял в руки мобильный и нажал на сброс.

– Ну что, Андрей Порубов, давай восстановим картину по-новому. – Зиганшин вальяжно раскрыл папку, разложил перед собой листики протоколов, достал из пачки сигарету и закурил.

Он решил провести допрос с самого начала, по второму кругу, задавая те же самые вчерашние вопросы: где был тогда-то и тогда-то, что делал. Особой надобности в этом не было, но следователь знал, как легко люди выходят из себя, когда вынуждаешь их делать что-то, лишенное здравого смысла, требуешь от них повторять, словно попугаев, по нескольку раз одно и то же, одно и то же. Это было его любимым методом – держать человека за пустое место, заставлять чувствовать себя бездумным роботом. Со временем задержанный сам начинает верить, что следователь прав, хочет ему добра и только-то и нужно – автоматически произносить правильные слова и подписывать правильные бумажки.

Андрей знал все эти ментовские уловки. Он так же спокойно, как и вчера, расписал свой культпоход, не упуская ни одной детали. Адвокату ничего не оставалось, кроме как со скукой в сотый раз разглядывать стену и календарь с девицей, на которой косметики было больше, чем одежды. Рядом висело загаженное мухами зеркало и ведомственный вымпел за победу в областных соревнованиях по бегу. Тарлецкий перевел взгляд на следователя – судя по фигуре, тот не имел к победе абсолютно никакого отношения. Округлившийся животик выдавал в опере скорее завсегдатая спортивных баров, где болельщики и просто скучающие литрами хлещут пиво, не брезгуя, впрочем, и более горячительными напитками.

Зиганшин, с наслаждением выпуская кольца дыма к потолку, слушал вполуха. За окном стояла теплая весенняя погода. Солнечные лучи падали на обшарпанный стол, пожелтевшая от табачного дыма занавеска покачивалась от легкого ветерка, залетавшего из приоткрытой форточки. Не случись этого проклятого ограбления, сидел бы он сейчас не в этом унылом кабинете, а где-нибудь на речке, расслабляясь с дружбанами под водочку с шашлычком. Гребаная работа! Скорей бы получить повышение – тогда не придется прозябать в этом убогом месте. Новое звание – это новая жизнь. Почему отец не взял и не купил ему должность повыше, а отправил сюда, словно в ссылку? Все эти разговоры, что наверх не попадают вот так, с улицы, Михаилу осточертели еще со студенческих лет. Он знал, что батя таким образом решил его перевоспитать, приучить к ответственности, отбить вкус к легкой жизни. И самое противное, что приходилось считаться с его решением. Скорее бы все закончилось. Вот только раскрутить бы это треклятое дело…

Ничего нового он от Порубова и не надеялся услышать. Просто, имея в рукаве козырь в виде истории с попкорном, Зиганшину хотелось сполна насладиться ситуацией. Он чувствовал себя котом, играющим с мышкой, причем мышка даже не подозревает, в какую ловушку ее загоняют. Следователь поднялся из-за стола и стал медленно расхаживать по кабинету. Подойдя к зеркалу, взглянул на себя, выдавил выскочивший на носу прыщ, поправил волосы, подмигнул своему двойнику…

– Ладно, можешь не расписывать, все верно. Я вчера был в театре, расспросил всех свидетелей, и они подтвердили, что видели тебя. Кстати, у той буфетчицы неплохие буфера, есть за что взяться. Небось и сам заметил? – рассмеялся собственной сальности Зиганшин.

Порубов с адвокатом молча ждали, пока у опера пройдет приступ дурацкого смеха. В конце концов тот успокоился и, вытерев выступившие слезы, сел обратно за стол. Выражение лица изменилось в один миг – теперь это был хищник, и взгляд его не сулил подозреваемому ничего хорошего.

– А скажи-ка мне лучше вот еще что: не случилось ли на твоем «Гамлете» чего-нибудь необычного? Может, кому-то плохо стало, захрапел кто-нибудь, свет вырубили, пожар начался или, может, слова кто из актеров забыл? – В голосе опера зазвучали азартные нотки, словно он что-то утаивает, но сразу выкладывать не собирается. Он собрался было сразу выложить свой козырь, но передумал, решив немного помучить задержанного. Пусть посидит, а он посмотрит, куда тот денет свою противную ухмылочку. Пусть поерзает, понервничает. До чего приятно наблюдать, как люди у тебя на глазах теряют самообладание и впадают в панику.

Адвокат, почуяв неладное, открыл было рот, чтобы напомнить подзащитному: мол, можешь отказаться отвечать, дальше – моя работа искать выход из ситуации. Но тот жестом дал понять – не волнуйтесь, все в порядке.

– Смотри, я тебя предупредил, только навредишь себе, – сочувственно покачал головой Тарлецкий, мол, попался же клиент на мою голову. Такие обычно сами себя подводят под монастырь, после чего никакой, даже самый опытный юрист не в силах им помочь. Ведь достаточно одной фразы, и все – суши сухари, готовься к худшему. В своей практике он не раз встречал подобных клиентов, считающих, что они лучше всех знают, как поступать и что говорить.

– А я отвечу. – Андрей положил локти на стол, приготовившись к длинному монологу. – Чего мне юлить, если я ни в чем не виноват? Все было как всегда. Спектакль как спектакль. Актеры играли, зрители смотрели. Режиссер, наверное, нервничал. Хотя… дайте подумать. Вот разве что была там какая-то девица неуклюжая. Вверху, на галерке сидела. Где-то посередине или ближе к концу спектакля взяла да и уронила стакан с попкорном. Всем, кто под ней сидел, сладенького перепало. Гамлет как раз этот свой монолог говорил: «Быть или не быть…» Видно, увлеклась девица принцем и не уследила. Ну там и суматоха началась! Чистая комедия! Кто внизу сидел, такой хай подняли, просто атас! Хорошо, что девчонка быстренько испарилась, а то бы ее этот Гамлет вместе с публикой на части разорвали.

Андрей весело улыбался, не отводя взгляда от наливавшегося дурной кровью следователя. «Откуда он знает про девку? Что вообще, черт возьми, происходит?!» – с трудом скрывал свою растерянность и злость опер. Красное лицо следака напомнило Андрею нелепых продажных полицейских из детективных сериалов, отчего он незаметно улыбнулся и весело подмигнул адвокату. Зиганшин уже и сам не знал, кто здесь кошка, а кто мышка. Стройная версия в считаные секунды развалилась у него на глазах. Всего каких-то две минуты назад он мысленно примерял на себя новые погоны, а сейчас – сидел ни с чем у разбитого корыта и ошалело хлопал глазами. Приходилось признать, что на этот раз он проиграл.

– Чего ржешь?! – Не будь в помещении адвоката, Михаил, не раздумывая, задушил бы этого наглого гаденыша голыми руками.

– Шах и мат, Мишаня, не твой день сегодня, – откинулся на спинку стула Андрей.

Тщательно продумывая ограбление, Порубов прекрасно понимал, что все этапы операции нужно держать под полным контролем. Обеспечив себе алиби, необходимо было надежно перестраховаться. Тем более что на кону стояли не деньги и даже не свобода – это можно было как-то пережить. Важнее всего была жизнь матери. Ведь ради нее-то он, собственно, и закрутил всю эту карусель. Поэтому следовало продумать все, до последней мелочи. Переговорив с Клещом, они подключили к делу сестру Толяна Светку. Ее кандидатура ни у кого из команды сомнений не вызывала. Они с братом всегда были не разлей вода, да и с Андрюхой с детства как родные. Девушка была из той редкой породы, что ради родных и друзей готова пройти огонь, воду и медные трубы. «Не человек, а кремень, – хвастался Клещ. – Не будь она моей сестрой, женился бы сразу, не раздумывая». Сначала ее задачей было просто в роли тайного наблюдателя сходить на спектакль, осмотреться, запомнить в деталях, если что-нибудь произойдет: конфуз какой-нибудь на сцене или в зале кто-то смачно захрапит. Короче, подробный детальный отчет о проведенном времени. Однако Светке план показался скучным, и она предложила свой вариант, более веселый, искристый и задорный. Порубов не любил самодеятельность. Клещ тоже опасался, что привлекать лишнее внимание не стоит. Однако идея была слишком привлекательной. Прикинув все «за» и «против», парни согласились.

Несколько минут все трое, находящиеся в кабинете, молчали. В тишине было слышно, как жужжит и настырно бьется о стекло одинокая муха. Следователь барабанил пальцами по столу и нервно курил. Адвокат с Порубовым наблюдали за ним, выжидая и стараясь предугадать, что за этим последует.

Зиганшин был бессилен что-либо сделать. Приходилось признать, что с таким алиби, как у Порубова, даже папа-прокурор не подпишет бумаг на продление содержания под стражей. Делать нечего, сучонка придется отпустить. Правда, несмотря на железные доказательства невиновности, опера никак не покидала уверенность, что именно Порубов ограбил салон, что все это – хитро продуманная схема. Причем продуманная не без чужой помощи. Нужно было копать дальше. Как любил говорить папаша, рыть землю носом, но докопаться до истины. Где-то в этом грандиозном плане обязательно должно быть слабое место. И он его нащупает.

За ворота Тарлецкий выходил в хорошем расположении духа. А этот Порубов ничего оказался, хитрый малый. Можно сказать, почти без его помощи обвел опера вокруг пальца. Если б все такими грамотными были, адвокатам пришлось бы искать другую работу. Ухмыляясь и насвистывая, он подошел к дежурному. Забрав у того свой мобильник, посмотрел на экран. Шесть пропущенных звонков, и все из одного номера. Неспроста это, неспроста. Подобная настырность незнакомого абонента могла означать лишь одно – что-то случилось, причем это «что-то» ничего хорошего не сулило. Он прослушал оставленное голосовое сообщение, после чего расслабился и не спеша набрал номер звонившего:

– Алло… Да, здравствуйте… Я, даже не прослушав голосовое сообщение, понял, что вы по поводу Порубова Андрея… Да, да, только-только оттуда… Спрашивал и про театр, и про девушку… Не волнуйтесь, все хорошо… Ваш следователь рвал и метал, но мы его поставили на место… Как клиент? Хорошо выглядит, даже лучше, чем я… Иду сейчас перекусить в какое-нибудь кафе, так сказать, отпраздновать победу добра над злом… Ага, хорошо, буду держать вас в курсе… До свидания.

Тарлецкий выключил трубку. Чтобы окончательно прийти в спокойное расположение духа, он, закрыв глаза, глубоко вдохнул пахнущий цветущей природой воздух и медленно выдохнул. Ну, на этот раз отбились. Главное, сейчас сильно не расслабляться – у следователя на этого гаврика большой зуб, просто так не отстанет.

По дороге адвокат заглянул в небольшой бар. Кроме него, за стойкой больше никого не было. В обед обычно все клиенты либо на работе, либо отсыпаются после вчерашнего. Заказал две по сто. Звонко чокнувшись с барменом, выпил за успех. Потом за удачу. Вспомнил, как Андрей при первой встрече все старался выпытать у адвоката, что за благодетель нанял его и фактически вытянул из камеры на волю. Но Тарлецкий, ссылаясь на конфиденциальность, остался непреклонен. Да и, по большому счету, он и сам не знал, чей был этот женский голос. Любовница? Подруга? Сестра? Ему просто позвонили, пояснили суть дела, перевели деньги на счет. Вот и все. Как говорится, заказчик предпочел остаться в тени.

Глава 9

Лежа в камере на шконке, Андрей обдумывал детали последнего допроса. Если рассуждать логически, то у ментов нет ни одной зацепки. Все прошло как по маслу: план сработал, свидетели сказали то, что должны были сказать. Даже по лицу Зиганшина во время допроса было видно, что опер не знает, что делать, он в тупике, и никакого другого варианта, кроме как выпустить Порубова на волю, у него нет. Но это если рассуждать логически. А наша полиция весьма непредсказуема в своих действиях и далеко не всегда, если не сказать, что очень часто, руководствуется не Уголовным кодексом и Женевской конвенцией, а простым желанием поскорее выбить признание и получить за это премию или повышение по службе. Залетит, например, в камеру пара плечистых амбалов с дубинками, и начнут прессовать, да так, что экспертиза ни одного синяка потом не найдет. Даже по телевизору показывали сюжет, что менты специально нанимают каких-то медицинских специалистов, которые на практике объясняют, как, чем, куда и с какой силой нужно бить. Клятва Гиппократа давно уже пережиток, формальность, на которую привычно закрывают глаза. Мастерство выбивания показаний в заведениях такого типа налажено намного лучше, чем искусство раскрытия преступлений. Впрочем, есть надежда – найти хорошего адвоката. Правда, если страна будет и дальше прозябать в коррупции и беспределе, скоро и они будут бессильны помочь.

Чего ждать дальше, Андрей не знал. Хуже всего на зоне – это неопределенность. Особенно когда точно знаешь, что на тебя у ментов ничего нет, а получить признательные показания им очень нужно, причем быстро. Тюрьма – это недостаток пространства, компенсированный избытком свободного времени, услышал он однажды. Вот только что с этим временем делать в четырех стенах – неизвестно. Единственное, что успокаивало, это мысли о матери. Слава богу, он все успел сделать вовремя: операция назначена, деньги в больницу благополучно перечислены. Как она там сейчас? О чем думает? Как чувствует себя в чужой стране, среди чужих людей? Она ведь там совсем одна: не с кем даже поговорить, не от кого услышать слова утешения и поддержки. Вот бы оказаться рядом, взять ее за руку, сказать: «Все хорошо, мама, все будет хорошо». Он вспомнил, как в детстве, рассказывая ему на ночь сказку, мама всегда брала его за руку и нежно гладила, словно убаюкивая. Успокоив себя мыслью, что он все-таки вытащил ее из рук смерти, коварно подобравшейся к самому дорогому на свете человеку, Андрей незаметно для себя задремал.

От лязга замка и звука открывающихся железных дверей Порубов проснулся. Яркий свет лампочки под потолком резанул глаза. Несмотря на годы, проведенные на зоне, он так и не смог привыкнуть к этим звукам и этому бесчеловечному слепящему свету. Большинство из тех, кто с ним сидел, очень быстро учились не замечать этого. Они смирялись со своим бесправным положением, воспринимая такие вроде бы мелочи как данность, как нечто нормальное. Но именно из таких мелочей состоит жизнь. Приняв их в неволе, ты возьмешь их с собой на свободу, позволишь им стать частью тебя. Тюрьма – это не решетки на окнах, не конвоиры и не колючая проволока вокруг. Тюрьма – это чувство смирения перед злом, которое проникает в человека и разъедает его изнутри, оставляя лишь безвольную оболочку.

Щурясь, Андрей посмотрел на открывшуюся со скрипом дверь.

– Порубов, вы свободны. – В проеме стоял дежурный надзиратель, кивком головы показывая на выход.

Андрей не спеша поднялся, сладко потянулся. Глянул в зарешеченное окошко – на улице светило яркое весеннее солнце.

– Давай быстрее, – торопил вертухай.

– Видишь, начальник, есть на свете правда, – едва заметно улыбнулся Порубов, покидая камеру.

Забрав у дежурного конфискованные при задержании вещи и выйдя за ворота, он попытался набрать номер, но тщетно – телефон оказался заблокированным. Сука, Зиганшин, хоть мелкую гадость, но сделает. Его стиль. Без подлостей, даже таких мелких, и дня прожить не может. Не съем, так понадкусываю – вспомнил он мамину поговорку, которую она постоянно повторяла, когда он, голодный, прибегал со двора и тащил в рот со стола на кухне все подряд. Черт, придется новый номер делать.

Андрей направился было к остановке, но вдруг заметил, что в его сторону смотрит стоящая по ту сторону дороги эффектная блондинка. Издалека он не мог рассмотреть, кто это, но явно она ждала именно его, а не кого-то другого. Он приставил к глазам ладонь, прикрываясь от слепящего солнца, чтобы получше присмотреться к незнакомке. Кто бы это мог быть? Она сняла солнцезащитные очки, радостно помахала рукой и побежала к нему через пешеходный переход.

– Маша, – прошептал он, и на его лице широко расплылась счастливая улыбка.

Подбежав, племянница Монгола крепко обняла его и повисла на шее, поджав ноги. Внутри Андрея что-то встрепенулось, укололо в сердце. Он это чувство испытывал раньше – когда впервые встретился с Катей, и его точно так же накрывало волнами всепоглощающей нежности. Он влюбился как мальчишка, потерял голову, забросил учебу, спорт, друзей. И теперь вот снова: любовь разливалась по венам теплыми пьянящими струйками.

– Я так рада, так рада! Наконец-то! Как ты вообще? – Маша осыпала его поцелуями, будто они не виделись целую вечность.

– Нормально, цвету и пахну. – Порубов смущенно пялился в глубокий разрез ее кофточки.

– Вижу, что поправился, – пошутила она, отходя на шаг и глядя на его немного впалые щеки.

– Ага, не камера, а райский сад. Сидел как у бога за пазухой. Кстати, спасибо за адвоката, здорово услужила. Если бы не он, отдыхал бы я в том раю и дальше, рассматривая небо в клеточку. – Андрей слегка приобнял девушку. – А ты все хорошеешь и хорошеешь.

– Стоп, стоп, подожди. – Лицо Барби стало вдруг серьезным. – Какого еще адвоката? Я не при делах, никого тебе не нанимала. Да и денег у меня таких нет, чтобы на адвокатов раскошеливаться.

– Странно. – Андрей прикинул в уме, кто бы это мог быть. – А я сразу на тебя подумал. Может, это Монгол подсуетился?

– Не-а, если бы дядя, я первая была бы в курсе, – отрицательно помотала головой девушка.

Они присели на лавочку. Рядом в траве шумно копошилась стайка воробьев, вырывая друг у друга засохшую корочку хлеба. Порубов задумался. Если не Маша, значит, точно Клещ с Ботаном расстарались. Деньги у них имелись. Кроме них, больше никому не могло быть до него дела.

– Ладно, проехали. Есть у меня мыслишка, кто меня оттуда вытянул. – Он игриво подмигнул и обнял девушку за талию. – А откуда ты узнала, что меня выпускают?

– Ну ты спрашиваешь. Племянница Монгола может узнать многое. У дяди везде есть свои люди, – улыбнулась она.

– Смотри, какая! Нигде от тебя не спрячешься. А с виду не скажешь.

– Ой-ой, на себя посмотри, – кокетливо передразнила его Маша.

– А чего мы тут сели? Пойдем, перекусим чего-нибудь, а то я голодный как волк.

Они поднялись и свернули на аллею. Идя под ручку по зеленому парку, Андрей с Барби были похожи на парочку влюбленных. Солнце, пробиваясь сквозь листья, рисовало на тротуаре причудливые кружева теней. Издалека было видно, как они заливисто смеются, что-то увлеченно друг другу рассказывая.

Припарковавшись недалеко от ворот СИЗО, Катя Пряник наблюдала за парой и нервно кусала кончики ногтей. Она не могла понять, что происходит и откуда взялась эта девица. Ведь там, в больнице, Маша казалась честной и искренней. Она с невинным видом уверяла, что Андрей ей ни капельки не нужен, что между ними ничего нет. И вообще, ее прислал «один друг Андрея, который на зоне сейчас сидит», и видит она этого Андрея впервые в жизни. Лживая лицемерка! Все ее уверения никак не стыковались с тем, что Катя только что наблюдала. Эти нежные взгляды, эта непринужденность – будто всю жизнь его знает. Бросилась на шею, чуть ли не расцеловала, а теперь вышагивает с ним под ручку, виляя задницей. Она, конечно, понимала, что никаких прав на Андрея у нее нет, – сама виновата, но все равно обида и ревность раздирали сердце на куски, еле хватало сил удержаться и не расплакаться. Проследив, как «голубки» зашли в ресторанчик, Катя смахнула со щеки слезу и рванула машину с места. Скорее отсюда, прочь, подальше, чтобы не видеть их рядом! Иначе можно сорваться, вбежать туда и устроить скандал. Катя понимала, что это выглядело бы глупо и нелепо. Тем более что она сама бросила Андрея и никакого права на ревность не имеет. Собственными руками разбила любовь, а теперь пожинает плоды своего предательского малодушия.

В ресторанчике, куда они забежали перекусить, Маша заказала Андрею большую пиццу и, сидя напротив, с умилением смотрела, как он жадно уплетает кусок за куском, запивая все это соком.

Одно из необъяснимых удовольствий, которые получают женщины, – наблюдать, как любимый мужчина ест. Есть в этом какая-то скрытая эротика, нечто далекое от простых логических объяснений. Не зря женщины придумали выражение – путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

– Слушай, а расскажи о себе, а то ведь я ничего толком не знаю. – Андрей откинулся на диване, дожевывая последний кусок.

– А что тут рассказывать? – потупила взгляд Маша, уставившись на скатерть.

– Как ты вообще попала к дяде? Ведь такой красавице не место в уголовном мире. Тебе бы порхать и наслаждаться жизнью, а не якшаться с разными уголовниками.

– Знаешь, если у тебя дядя – авторитет, а папа – сволочь, то особого выбора нет. Отец ушел к какой-то мымре. Мы с мамой жили очень бедно. Квартира была в таком захолустье, что для красивой девушки выхода только два, – горько ухмыльнулась Барби, – либо на панель, либо замуж за слесаря. Маме очень трудно дался этот шаг, но она все же решилась попросить своего брата-авторитета о помощи. Монгол почти не общался с сестрой – когда полжизни проводишь на зонах, думаешь, что лучше не напрягать родственников своим вниманием. Дядя, сам бездетный, узнав, что у него, оказывается, есть племянница, очень обрадовался. Он написал нам письмо. А потом в один прекрасный день пришли двое «уркаганов» и передали маме от Монгола большую сумму денег. После этого мы зажили припеваючи. Правда, гости к нам захаживали один краше другого. Нас стали сторониться соседи, потому пришлось переехать в другой район, в дом с лифтом, там реже сталкиваешься с соседями. Со временем дядя начал давать мне через курьеров небольшие поручения. Потом сам, ненадолго выйдя на свободу, ввел меня в круг своих знакомых. Вот, в общем-то, и все.

– Какая-то грустная история получилась. Хотя грех жаловаться: вон, люди всю жизнь по помойкам побираются – и ничего, тоже находят какие-то свои маленькие радости. – Андрей потянулся и положил свою ладонь на Машину.

Они как-то одновременно замолчали, глядя друг другу в глаза. Заметив пробегающего мимо официанта, Порубов махнул рукой:

– Счет, пожалуйста.

– Я заплачу. И даже не думай возражать, – остановила его Барби.

Придя домой, Маша, чирикая, словно птичка, про чудесную погоду и хорошее настроение, пошла на кухню. Нашла в холодильнике початую бутылку вина и, отхлебывая из горлышка, вернулась в зал и включила телевизор. По новостям шел повтор сюжета про скандальное ограбление ювелирного салона и, в частности, кражу короны.

– Ну и шума мы наделали, – ехидно усмехнулся Порубов, снимая майку. Маша с нескрываемым восхищением и блеском в глазах посмотрела на его обнаженный мускулистый торс. – Включи компьютер, я быстро. – Прыгая на одной ноге, он на ходу стянул штаны.

Раздевшись, Андрей зашел в ванную и встал под холодную струю. Последнее время он только и мечтал, как отмоется от вони камеры, грязи и пота, освежит организм и наконец-то почувствует себя чистым.

Он стоял под ледяными струями и собирался с мыслями. Завтра маме должны делать операцию. И хотя врач уверял, что в немецкой клинике стопроцентная гарантия, что опасаться нечего и операция пройдет как по маслу, на сердце все равно было тревожно.

Вытирая на ходу волосы полотенцем, Порубов в одних плавках вошел в комнату. Маша, полулежа на диване, оценивающе смерила взглядом его снизу вверх и впечатленно покачала головой:

– Ни дать ни взять – вылитый Аполлон! Хочешь вина?

Андрей подошел, взял бутылку, после чего, сделав несколько глотков, резко наклонился и страстно поцеловал девушку. Маша обхватила его шею руками, и он поднял ее, понес к кровати и лег рядом, не прекращая целовать. Их тела сплелись, словно две лианы. Маша слегка постанывала. Ее тело вздрогнуло, когда Андрей вошел в нее…

Когда все закончилось, некоторое время они продолжали лежать в объятиях друг друга, словно нежась в угасающих волнах прибоя. Хотелось, чтобы этот миг никогда не заканчивался, чтобы всю жизнь пролежать вот так, переводя сбитое дыхание, чувствуя, что вот оно, то счастье, о котором исписаны миллионы страниц, снято тысячи фильмов, написано море картин…

Андрей открыл глаза, посмотрел на Машу и осторожно ее поцеловал. Она была похожа на ангела, каким-то чудом впорхнувшего в его жизнь. Одевшись, он сел перед компьютером и набрал по скайпу номер врача. После нескольких гудков в окошке на мониторе появилось лицо доктора. Тот начал что-то вежливо говорить по-немецки, вроде бы извинялся, что рядом с ним нет переводчика. Маша, встав с кровати, оделась и подошла к окну.

– Ни хрена не понимаю. Маша, ты знаешь немецкий?

– В школе неплохо «шпрехала», – отошла от окна девушка и села рядом на подлокотник кресла.

Из разговора выяснилось, что нужны еще деньги. Заплаченной суммы слишком мало, ее хватит только на саму операцию. Реабилитация после нее будет более дорогостоящей и займет больше времени.

– Извините, но случай запущенный, нужно больше, чем мы предполагали вначале, – говорил хирург.

– Ничего, осилю. Вы, главное, сделайте все как надо, а я вам скоро вышлю деньги, – переводила слова Андрея Маша, а он взволнованно смотрел то на нее, то на доктора.

Выдержав небольшую паузу, будто собираясь с духом, Порубов сглотнул подступивший к горлу ком и спросил:

– Скажите, только честно, я все пойму, – есть ли вероятность, что мама не переживет операцию? Ведь у нее возраст уже не тот, организм очень слабый. Я не хочу тешить себя иллюзией и не хочу, чтобы вы меня обманывали. Если у вас есть какие-то сомнения, скажите это сейчас. Я был бы очень благодарен за честность.

Пока Маша переводила сказанное, Андрей сидел в тревожном ожидании ответа и кусал губы. Он знал, что врачи не любят говорить всей правды, понимал, что таким образом те стараются оградить пациентов и родственников от лишнего стресса. Но ему нужно сейчас знать все.

– Знаете, ваша мама держится молодцом. И организм ее, несмотря ни на что, мог бы справиться не с одной операцией. Будьте спокойны. Конечно, ни один доктор не даст вам стопроцентной гарантии, никто ведь не застрахован от непредвиденной случайности, – внимательно и корректно подбирал слова доктор, глядя на Андрея.

Порубов напрягся: какая еще случайность, о чем он говорит?

– Но еще раз повторяюсь. В вашем случае будьте спокойны. Опасаться стоит не больше, чем при походе к дантисту. У нас огромный опыт проведения таких операций. Главное, что рядом нет вас. Это очень хорошо, что вы не приехали вместе с матерью. Ей сейчас противопоказаны эмоции. А после всего мы вас ждем здесь – общение с сыном сильно поможет пациентке восстановить силы при реабилитации.

Оговорив все детали, Андрей после долгих уговоров все же выпросил несколько минут разговора с мамой. Она была слабой, и волноваться перед важной операцией ей не рекомендовалось. Правда, Порубов уверил немецкого эскулапа, что его пациентка больше будет переживать, если не поговорит с сыном. Врач зашел в палату и поставил ноутбук перед пациенткой.

– Мама, привет!

Галина Федоровна лежала на белоснежной кровати. К ней была подсоединена куча трубочек, на заднем фоне слышалось пиканье аппаратов. Андрей всегда боялся больниц, врачей и не выносил запаха лекарств, всегда стоявшего в поликлинике, когда приходилось ходить туда сдавать анализы. Медицинские приборы навевали на него тихий ужас. Доктор говорит, что все в порядке, а тут куча приборов и везде что-то мигает, высвечиваются непонятные цифры, возле кровати стоит капельница… Он ни черта не понимал в медицине, отчего обычный интерьер больничной палаты вызывал беспокойство.

– Андрюша, сынок! – Лицо матери было бледным и уставшим, губы с трудом шевелились – было видно, что разговор стоит ей больших усилий. Она старалась не показывать сыну свою слабость, но выходило это с трудом. Андрей заметил, что за время, пока он ее не видел, мама постарела, сеточка морщин стала еще более четкой и глубокой. Он подумал, как все-таки беспощадно время. Вроде бы еще вчера она была стройной, румяной, подтянутой, жизнерадостной. Бегала с ним в выходные по аттракционам, на соревнованиях сидела на скамейке, с сумасшедшим азартом болея за сына. Он помнил ее полной энергии и сил, и казалось, что мама будет такой всегда. Что она никогда не умрет и будет рядом – что бы ни случилось. А теперь, он не мог этого не заметить, ей приходилось стыдиться своей слабости. Он чувствовал, что меньше всего маме хотелось быть для него обузой, она до последнего скрывала от него свою болезнь, ограждая от лишних забот. А теперь – вот как все вышло…