Текст книги "Черный трафик"

Автор книги: Кирилл Казанцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Хорошо бы и с другой стороны одновременно зайти. Со стороны Евсюкова. Ведь он и его ближайшие помощники-подельники прекрасно знают, кто их противник. Причем по фамилии знают, в лицо. Но туда пути у Антона нет, и надежных контактов там не предвидится. Хотя кое-что наклевывается из почерпнутого в СМИ. Например, то, что не стал бы Евсюков публично возить мордой об стол полицейское начальство и начальника Рыбнадзора, если бы они были на его стороне. Подсказочка вам это, товарищ старший лейтенант. Не с ним они или вообще в стороне. А вот понять, не против ли они Евсюкова, стоит. Потому что тогда можно по их поведению и контактам понять, на чьей же они стороне, кто эта темная личность, которая тут правит бал.

Раннее утро на реке – это всегда благодатное время суток. В смысле ощущения благодати. Безоблачное небо и только-только появляющиеся над линией горизонта солнечные лучи. Тишина необыкновенная: ни шороха, ни всплеска, ни птичьего крика. А над рекой ведь на зорьке все так далеко слышится.

Где-то Антон вычитал, что каждая река пахнет по-своему. Волга пахла глубокими запахами, массивными. Это не запах мокрой речушки с лягушками. Это запах речной зелени, органики – жизни. В эти минуты предутренней тишины слышно, как река дышит. Откуда пришла эта тяжелая, основательная, хотя и невысокая волна, то ли ранняя моторка пробежала, то ли река, просыпаясь, вздохнула.

Вон слышны уже стуки лодочных моторов, где-то ближе скрипнула уключина, хриплые голоса мужиков беззлобно переругиваются матерком. Мир реки! Прибрежный мир, которому наплевать на весь остальной окружающий. Наплевать, потому что и остальному миру на этот тоже наплевать. Брошенные люди, брошенные деревни, поселки, которые выживают как могут. Или не могут, и тогда на пятнадцать оставшихся домов насчитываются четыре бабки и один дедок. И коротают они свой век без света, керосина и телевизора. И без врачей, пользуясь только бабкиными рецептами.

Очень хорошо чувствуется, особенно в эти часы, как этот прибрежный мирок живет своей жизнью, выживает. Ловит все, что можно поймать, а особенно то, за что могут хорошо заплатить. Накажут? А кто накажет, когда инспекторы на катерах только и ждут, чтобы тебя поймать и свою долю с тебя взять? И, главное, много не берут, а так, чтобы и тебе, и им интересно было. Чтобы ты продолжал нарушать и ловить то, что нельзя, и в таких количествах и таким способом, что тоже запрещенные. Вот тогда и они свою долю получат, и тебя от промысла не отвратят.

А где-то среди этой почти феодальной жизни еще процветает икорный бизнес. Готовясь к этой командировке, Антон немного порылся в Интернете и вычитал, что в России на сегодняшний день насчитывается с десяток хозяйств, занимающихся разведением осетровых для добычи икры. И никакого райцентра Белуша и хозяйства в нем в списке не значилось. Это ничего не значило, потому что авторы статьи о нем могли просто не знать. Сначала Антон даже подумал, что хозяйство не попало в список, потому что молодое, новое, но потом выяснил, что для выращивания полноценной рыбы, которая будет приносить качественную икру, нужно лет десять.

Его стали одолевать сомнения, а почему так мало распространены эти хозяйства, почему, учитывая высокую стоимость икры на рынке, ее не выращивают повсеместно и в большом количестве? Оказалось, что производство это было малоприбыльным. Слишком велики затраты, слишком долог срок выращивания зрелой рыбы. Рентабельность в результате падала до своего самого нижнего предела. Однако бизнес существовал, потому что существовал спрос и потому что представлен он всего лишь десятком хозяйств. Ниша, так сказать, заполнена. Да и каждое из этих хозяйств создавалось, наверное, под конкретного потребителя. Кто-то работал чисто на Москву, кто-то на Израиль, кто-то на Швецию, но…

Вот это «но» Антону не давало покоя. А почему в списке не оказалось хозяйства в астраханском городке Белуша? Не потому ли, что это невыгодно хозяевам, что этот бизнес как-то связан с браконьерством? Или они под видом дорогой продают дешевую икру и зарабатывают таким образом? Но потом он разобрался и с этим вопросом.

Оказалось, что черная икра очень четко градируется по своему виду. По происхождению, например, различают три вида черной икры: белужью, осетровую и севрюжью. Специалисты ее никак не перепутают. Тем более что самая ценная и крупная – белужья. Да и по способу обработки, качеству у одного вида рыбы выделяют несколько видов икры. Самая ценная – зернистая икра. У зернистой икринки легко разделяются друг от друга, потому что это отборная зрелая икра. Есть еще паюсная икра. Фактически это пюре из жирных сортов севрюги, а иногда и в смеси с осетровой. Есть икра ястычная. Это самая худшая часть икры, которую засаливают прямо в пленке – ястыке. Самая крупная и ценная – белужья икра. А еще различают шесть стадий зрелости, так что специалистов не проведешь.

С невысокого яра Антон смотрел на реку. Он специально поднялся сюда, чтобы охватить все окрестности взглядом. Река Исыньма, которая, по сути, является лишь протокой, рукавом Волги в ее ветвистой огромной дельте, имела массу островков, сама извивалась, то подныривая под крутой бок яра, то омывая плесами каменистые галечные пляжи. То и дело вздымались буро-зелеными мохнатыми шапками заросли камыша. И все это тянулось на десятки и сотни километров вниз, до самого Каспия!

Солнце поднялось и стало уже припекать спину. Антон накинул на плечи рубашку и наслаждался ветерком, который забирался под нее и холодил разгоряченную спину. Скоро лодки потянутся к берегу, скоро начнут доставлять улов. Самое время поговорить, потолковать с мужиками. Как? А черт его знает, как! С каждым по-своему, в зависимости от его характера, типажа, настроения, да просто ответной реакции. Тут планировать трудно, тут человека чувствовать надо.

Ну, вот рыбаки и потянулись к берегу. На моторах – с речной глади, на веслах – осторожно, из зарослей и лиманов. Несколько раз пронесся какой-то фирменный катер с флажком на корме. Со своего наблюдательного пункта Антон надписи на борту на разглядел, но предположил, что это вполне мог быть Рыбнадзор. Для следующего своего сюда визита он решил приобрести бинокль, вроде видел в городе магазин «Охота. Рыболовство». Может, с биноклем дело пойдет и быстрее, если удастся рассмотреть, кто в самом деле браконьерствует, а кто просто так ловит – для пропитания да на продажу. Хотя не факт, что отпетый браконьер станет с ним вступать в разговоры.

Спустившись по пыльной траве к берегу, Антон тщательно отряхнул низ штанин своих джинсов, выбрал оттуда репьи, а потом решительно стал разуваться. Уж больно соблазнителен был прибрежный песок. Манила прохлада речной воды. Да-а! Закатав штаны и держа ботинки в руках, он зашел по щиколотку в воду. Вода как парное молоко, и песочек чистый, в складочку. Мальки стайкой мечутся. На Урале реки другие, стылые, каменистые и пропахшие хвоей. А здесь – прожаренный солнцем берег и ленивая заспанная вода.

Антон побрел вдоль берега по воде.

Впереди виднелись домики и скелет старой лодки, ощерившийся каркасом сгнивших ребер. Слева круто к берегу шла моторная лодка. Близко таких Антон раньше не видел. Самодельная, широкая в середине кормы, с низенькой квадратной надстройкой, как у немецкого танка «Т-4». В длину лодка имела метра три, и шла она тяжело, мерно постукивая мотором. Потом мотор смолк, и лодка, сбавляя скорость, дотащилась до берега. Пару последних метров ей помогли веслами двое до черноты загорелых мужиков. Они были не сухощавые, не худые, а какие-то сухие, как палки, как коряги выброшенного на берег топляка, и такие же жилистые. Возраст Антон так вот сразу определить ни у одного, ни у второго не смог. Под загаром, под обветренной кожей лица, привыкшего щуриться на солнце, обоим на вид можно было дать и сорок, и шестьдесят.

Один мужик спрыгнул в воду, прошлепал босыми ногами к носу лодки, схватил кучей ржавую тонкую цепь и потащил, разматывая по пути, к большому черному пню на берегу, который лежал, раскорячив свои осклизлые от воды корни-щупальца. Второй в лодке перекладывал мокрые брезентовые мешки. На Антона никто внимания не обращал.

– С уловом? – приветливо спросил он, заходя в воду чуть глубже.

Мужик, привязывавший лодку, вытянул из кармана пачку «Примы», закурил и неторопливо подошел к Антону.

– А че ж? – как-то неопределенно ответил он, потом подумал и протянул ему сигареты.

– Спасибо, не курю.

– Че слоняешься-то? – щурясь скорее по привычке, чем от солнца, спросил мужик. – Рыбы купить не хочешь? У нас свежак, еще трепещется.

В лодке в самом деле громко шлепала плавниками и хвостами рыба. И запах свежего улова тоже никуда не денешь. Антон решил проверить рыбаков на предмет отношения их к браконьерству и, без всякого разрешения подойдя к лодке, заглянул в нее. Никто его не остановил, никто не бросился оттаскивать за руку или прикрывать улов брезентом, воровато при этом озираясь. Мужики даже как-то с гордостью взглянули на незнакомца, который захотел взглянуть на результаты их утреннего труда.

Посмотреть было на что. Плоские, как блины, лещи с маленькими головами вытягивали в трубочку губы, жадно хватая воздух. Тяжело били хвостами толстые сазаны с длинными, на половину спины, плавниками. Топорщились акульи плавники нескольких не очень крупных жерехов. Рыбины были как на подбор, все от килограмма до пяти-шести, если прикинуть на глаз.

Осетровых в лодке не было, но не было там и удочек. Зато мокрые мешки намекали, что там могут оказаться сети. Мужики Антона не боялись, значит, у них с Рыбнадзором все было налажено.

– Мне бы стерлядочки, – задумчиво проговорил Антон, разглядывая бьющуюся рыбу, – осетриночки.

– Не местный, что ли? – хмыкнул второй мужик в лодке. – Приезжий?

– Ты, парень, не с того конца заходишь, – покачал головой тот, что стоял в воде рядом и смолил «Приму».

– А с какой надо?

– А ты сам думай. Мы тебе в провожатые не нанимались и в советчики тоже. Соображай головой-то.

– А за деньги советом поможете?

– Не-а! – довольно беззаботно рассмеялся мужик и кивнул на улов: – Нам, зема, вот этого хватает. Ты нас на понт не бери. Сам ищи, да не на берегу. Тут тебе никто ничего не скажет и не посоветует. У тебя же на лбу не написано, кто ты и откуда. А вот рыбки мы тебе хошь центнер наловим, только закажи.

– Ладно, я подумаю, – Антон обошел лодку, похлопал ее по мокрому борту. – Если что, то наведаюсь к вам.

Мужики перебросились несколькими фразами, которых Антон не расслышал, и громко расхохотались. Ясно, что здесь задерживаться не стоило. Эти двое свое дело знали хорошо. И порядки тоже. Не ими установленные порядки, но порядки, к которым они привыкли, которые усвоили и к которым приспособились. «Не с того конца!» На что намек? На то, что красную рыбу и черную икру покупать надо не у тех, кто ее добывает, а кто за этим следит, кто это крышует? Но надо же хоть намекнуть, чтобы знать, куда соваться. А намекнут ли рыбаки? Не дороже ли им спокойная, пусть и не очень сытная жизнь?

Оставалось надеяться, что народ здесь настолько привык к безопасности своего незаконного промысла, надежности прикрывающих их начальников, что может и проболтаться. Только не надо палку перегибать. Не стоит, наверное, и пытаться угрожать, чтобы пугливый мужичок сослался на кого-то, кто его защитит. Пугливые таким промыслом не занимаются. Значит, надо искать болтливого.

Дед в брезентовых штанах, которые были ему велики и висели на нем на помочах, как на вешалке, Антона заинтересовал. Был дедок такой же прожженный солнцем до черноты, сухой, как коряга, только белая щетина выдавала в нем возраст да сморщенная, как пергамент, кожа, которую Антон разглядел, когда подошел ближе. Дед пробивал паклей щели в днище перевернутой лодки-плоскодонки. Свежие доски, кое-где выделявшиеся на днище и боках, говорили, что лодка выдержала капитальный ремонт и давненько не выходила на большую воду.

– Здорово, деда! – приветливо крикнул Антон, подходя к старому рыбаку. – Что, чинишь свой баркас?

– Здорово, – с готовностью отозвался дед, мельком обернувшись, и снова вернулся к своему занятию. – Баркас не баркас, а кормит. Умеючи, так и с такой лодки наловить можно поболе, чем с дорогого катера. Дело не в транспорте.

– Ну, дед, это ты подзагнул, – рассмеялся Антон, останавливаясь и рассматривая творение кораблестроительного гения русского народа.

– Закурить-то найдется? – выпрямился старик, откладывая дубовую киянку и долото.

– Не курю, дед.

– Миха! – вдруг не по-стариковски звонко крикнул рыбак. – За смертью посылать, нет?

Как по команде на берег выкатился малец в грязной футболке и грязных от ила и песка штанах. Было ему лет шесть – настоящее порождение большой реки. Или олицетворение. Босоногий, местами загорелый, а местами облезлый до красноты, с облупившимся веснушчатым носом, с всклоченными светлыми волосами. Юный волжанин во всей первозданной красе.

Пацаненок два раза упал на песок, причем второй раз возле самой лодки, выронив пачку сигарет и коробок спичек.

– Эк, ноги тебя не держат! – с укором покачал головой дед. – Спокойно нельзя ходить, самотычка ты шутова!

– Сам велел быстро, – отряхивая колени и слюнявя ссадину на лодыжке, проворчал пацаненок. – Чай, без курева не помер бы. Вон у дядьки стрельнул бы.

Такое глубокомыслие и взрослые не по годам выражения Антона рассмешили. Пацан хмуро глянул на незнакомого дядьку и засеменил куда-то в сторону вдоль берега. Кажется, он быстро забыл про деда и чужака, подобрав какую-то палку и начав ею размахивать.

– От сорванец, – умиленно глядя вслед мальчишке, сказал дед. – Все б ему бегать. Весь в занозах и болячках, а ничего его не берет. Сядай, гость дорогой, покурим. – Доставая из пачки «Примы» сигарету, дед уселся на днище лодки и похлопал рядом с собой по дереву.

– Я же не курю, – напомнил Антон.

– А и то хорошо, – с задором согласился дед и нагнулся, выхватив из-за лодки чистую спецовку. – А я вот с самой войны смолю. Черт ее знает! Раньше от нервов помогало, а теперь по привычке.

Антон с удивлением увидел, когда старик наклонялся, что на спине у него длинный глубокий шрам. Он сел на спецовку, которую старик бросил на днище лодки, и еще раз осмотрел рыбака с ног до головы. Выглядел тот лет на семьдесят или на восемьдесят. Неужели воевал?

– А вы что, воевали?

– А как же! – весело отозвался рыбак. – Цельных три месяца. И то потому, что счастливчик.

– Это как так? Счастливчики, по-моему, те, кто всю войну прошел и жив остался. Нет?

– Это вы сейчас так судите, – усмехнулся старик, – по книжкам да по кино. А сымают их и пишут те, кто ее, паскуду, и нюхом не нюхал. Меня как призвали, так, не долго рассусоливая, вместе с ровесниками в Сталинград и бросили. Сначала за Волгу на формирование, а затем сразу в огонь. Я и говорю, что счастливчик, потому что нашего полка в аккурат на две недели и хватило. Цельными ротами нас там клали, как атака, так большей части и нет. К вечеру таких же сопляков, как я, подбросят для пополнения, а утром опять в атаку. А потом полк на переформирование отвели, а кто не раненый был, тех разбросали по другим полкам и ротам. Страшное дело. Меня в бою мина шуганула по спине – и все. Повезло, что санитар поблизости оказался и кровь остановил. А потом повезло, что пароход на ту сторону уходил, и я на него попал. А таких, что на берегу оставались следующего рейса ждать и помирали там, тыщщи.

– Страшно было? – непроизвольно вырвалось у Антона.

– А то не страшно! – покачал головой старик и хмыкнул не очень весело: – Страху только дурак не знает да пьяный. Хотя пьяный тоже боится, только он со страху не под куст лезет, а вперед бежит. А страшно не то, страшно, когда один остаешься. Вот тогда деру и хочется дать. И давали, чего греха таить. А когда бойцы рядом, товарищи твои, хоть и молокососы, то гонор появляется. Сверху снаряды сыпятся, осколки секут камень в пыль, грохот, огонь, а ты песню насвистываешь или цыгарку сворачиваешь. Вроде как перед другими красуешься. Помогало. Оно всегда, когда в коллективе, спокойнее. Даже помирать не так страшно. А страшно было чаще от другого, от командиров.

– Как это?

– Не от тех, кто с нами по камням ползал, их так же косило, а тех, кто за Волгой сидел да в бинокли на камни глядел. Сколько раз бывало, что в атаку бросали, а потом отходить велели. Да только бросали тех, кто вперед ушел. И позиции меняли, зная, что там бойцы остались. Не жалели простого солдата, не считались с жизнями. Страшно было, что могли город бросить и уйти. Нас там бросить.

– А что, были такие разговоры? Нас по истории еще в школе учили, что за него потому и дрались страшно, что ни в коем случае сдавать не хотели. Он неким символом был.

– Теперь много чего говорят. А тогда… кто ж его знал, что он символ. Политруки нечасто к нам заглядывали, а кто заглядывал, тот с нами же и помирал, не успев папироски выкурить. А про то мне взводный говорил. Такой же вот лейтенантик, как ты, даже помоложе. Он все удивлялся, что это немец обязательно через город прет, что ему втемяшилось? Мог бы с севера обойти и форсировать Волгу, мог бы с юга прорваться. Так нет, уперся как баран и тоже тыщщами своих солдатиков кладет. И про наших, но уже шепотом. Чего, говорит, командование этим выгадывает? Ну, оставили бы развалины, ушли бы на ту сторону и заняли оборону. За время, что бои шли, можно было уже хорошую оборону отстроить на том берегу. А Волга, говорил, прекрасный рубеж обороны, при ее ширине, да при наличии кораблей волжской флотилии. Убили и его, а наш был, астраханский парень. А ты говоришь!

– А что я говорю? – не понял Антон.

– А ничего, – вдруг весело ответил дед. – Приговорочка такая у нас. А ты чего слоняешься тут, рыбы, что ль, купить хочешь аль чего другого?

– А другого тоже можно купить? – хитрым голосом спросил Антон.

– А че ж! Волга – она плодовитая, чего в ней только нет. И красная рыба, и икра. Отсель не только машинами, составами везут. А оно все не кончается, запрещай – не запрещай.

– Власти справиться не могут? – забросил Антон «удочку».

– Да она чего решает тут, власть-то? – пожал плечами старик. – Сама ведь от этого кормится. Не все, конечно, но без руки власти тут никак не обойтись. Кто молчит, потому что справиться не может, с кем делятся, а кому и пригрозили. Это ведь дело известное.

– И кто же у вас тут у штурвала стоит, если не власть? – рискнул задать конкретный вопрос Антон.

– А кто ни попадя! Только я тебе скажу, что чем выше человек сидит, тем он меньше видит. Оно ж так всегда было, что при царе, что при советской власти. А сейчас тем более.

– А прочему же вы считаете, что сейчас тем более? Сейчас вроде бы порядка и контроля стало больше.

– Ты, видать, столичный? – не столько спросил, сколько оценил рыбак. – Так ведь правда с мест пока до столицы дойдет, она таким оброком обрастет, что и украшать не надо. Один президент ни в жизнь ни за чем не уследит – ему помощники нужны. А страна бо-ольшая! Так ты скумекай, сколько ему помощников надо. И каждый свое урвать норовит. И даже если не каждый, то у каждого помощника свои помощники есть, которые докладают как надо, а не как есть. Вот ты тут и поживи, и понадейся на власть, когда она вона где, а ты туточки вот, на этом бережку, цигарку смолишь.

– М-да, – пробормотал Антон и задумчиво уставился на реку.

Логика у старика была железная. Но Антону не спорить хотелось, а уточнений, а на них вряд ли можно было надеяться. Поговорить старик явно любил, но за время своего балагурства он так ничего толком и не сказал ни в чей адрес. Мудрый дед: и душу излил, и никого не назвал незнакомцу. И понятно, ведь ему тут жить, внук у него вон бегает.

– Так что, дед, – посмотрел Антон старику прямо в глаза, – подскажешь мне, у кого икры-то можно прикупить?

– Ну-у! – развел руками дед. – Кто ж ее теперь добывает-то, коли указ вышел, что нельзя. Кто на такое решается, тот на кажном углу не горланит. Он тихой сапой свое делает.

– Ладно. – Антон поднялся на ноги, взял в руки свои ботинки. – Спасибо, старик, что посидеть дал, отдохнуть. Пойду пройдусь по бережку, волжским воздухом подышу.

– А подыши, подыши! Воздух у нас напоенный. Только гулять надо в городском парке, а не тут. Там и мороженого покушать можно, и пивка вдарить.

Антон покивал головой, махнул рукой и пошел дальше вдоль берега. Сзади снова застучал молоток. Глупо. Антон уже понял, что эта прогулка и другие такие же ничего ему не дадут. Кто станет болтать языком? Прав дед, до царя далеко, до бога высоко. И неважно, что еще километр берега уставлен лодками. И моторными, и весельными, и деревянными самодельными, и железными катерами заводской сборки. И перевернутых много, что требуют ремонта или просто ждут хозяев.

Скорее всего, ловят тут действительно для себя и на продажу и никто не замахивается на запрещенные породы рыб и объемы ловли. Самим столько не съесть, значит, продают. На трассе возле города он видел большое количество крытых лотков с развешенной рыбой в марле. И фанерных щитов и щитков со словом «рыба» тоже много. А еще на вокзале носят соленую пассажирам под пиво, проводники в холодильниках под полом возят по своим каналам сдавать севернее. На базарах продают.

Здравый смысл подсказывал, что надо не мужиков трясти, а на криминальные круги выходить. Надо думать и вычислять тех, кто может свести его с «икорниками», с теми, кто к этому бизнесу имеет хоть какое-то отношение.

Антон прибавил шаг. Дома в этой части поселка стояли от воды уже гораздо дальше, потому что берег поднимался на высоту метров десять. В нескольких местах виднелись свежие осыпи, по склонам вились протоптанные тропинки, которые вели с берега наверх.

Впереди мужик волок по песку к мощному катеру брезентовый мешок, из которого откровенно торчал край сети с пенопластовыми поплавками. Поплавки были не белые, а выкрашенные в серый цвет, чтобы сливаться с водой и камышом.

Он был в плавках и клетчатой рубахе с короткими рукавами. Стрижка короткая, что сразу наводило на мысль о судимости. Глупо, но профессия такая, что первая же ассоциация связана с бывшими заключенными, теми, кто только освободился или находится в бегах. А потом Антон увидел руки мужика и понял, почему он в такую жару все же не снимает рубашку. Руки были от кистей и выше буквально сплошь исписаны синими наколками. Вот и вали на профессию, а она уже в тебе работает на грани интуиции и ясновидения. Сидел мужичок, и немало сидел.

А почему не попробовать? Антон загорелся идеей. Под судимого косить бесполезно, сразу его раскусят. Да и наколки нет ни одной, чтобы блатного разыгрывать, а вот делового, да не судимого изобразить попробовать можно. Удачливый он такой, ни разу его еще «уголовка» не цапала.

– Слышь, братан, – окликнул Антон мужика, когда тот уперся в нос своего катера, чтобы столкнуть его с песка на глубину, – не торопись. Базар есть.Он старательно делал взгляд с ленцой и челюстью шевелил так, чтобы было понятно, что привык к окружению «шавок» и «шестерок», потому как умен и удачлив, привык к тому, что лопатник у него трещал по швам от родной капусты и импортной «зелени». А девки сами на шею вешались. Гроздьями!

Взгляд мужика, который уперся в незнакомца, не был добрым, но и злобным не был тоже. Просто недовольство, недоверие к чужаку. Ко всем чужим как к потенциальной опасности. Нечего тут бродить чужим, вот и сразу вопрос: а чего тебе надо? Но вопроса не последовало, был только взгляд черных, мрачных, настороженных глаз, а в нем нетерпеливое ожидание.

– Слышь, братан, ты мне рыбки не подгонишь? Хорошей?

– На уху? – скривился в усмешке мужик.

– На уху мне еще рано, не готов я к щучьим головам, – ответил Антон, намекая на «зоновскую» баланду. – А надо мне много, чтобы навар получить. Есть покупатель, солидный. В Самаре.

– А ты в рыбный магазин сходи, – посоветовал мужик, – или на базар. Там много рыбы! Выберешь какую надо.

– Ты не понял. – Антон решительно положил руку на край катера. – Мне надо такого, чего на базаре нет. И много надо! Ты что, навара не чуешь?

– Насморк у него! – неожиданно произнес за спиной сиплый голос. – На воде все время, вот и простужается.

Антон медленно обернулся и чуть ли не уперся носом в тройной потный подбородок. Выше располагалось одутловатое грузное лицо, с маленькими глазками и низким лбом, и выбритый череп. Мужику на вид лет сорок, ростом он был сантиметров на десять выше Антона и килограммов на пятьдесят тяжелее. Страшное зрелище, особенно если учесть пивной животик, пропорциональный всей массе этой туши, и обилие наколок, колыхавшихся на обширной груди.

– Ну! – поинтересовался сиплый, с интересом и брезгливостью глядя на Антона. – Че тебе, легавый? Мелковато ты как-то плаваешь. Обычно заходики у вас поинтереснее бывают. Или ты сам, без начальства решил? Выслужиться? А не боишься, что камушек к ногам и на дно? Раков давненько не прикармливали.

– Да ты их всех уже давно съел, – нагло усмехнулся Антон. – Судя по тебе, они до самого Волгограда уже не водятся.

– А-а? – Сиплый вытаращил глаза, насколько это было возможно, посмотрел на незнакомца, потом на рыбака и заржал: – Н-ну-у! Во, дал, засранец! Я всех раков пережрал! Я и все пиво до самого Саратова выпил! Ты откуда такой веселый, шпиндель?

Вслед за вопросом на шею Антона легла огромная ладонь. Рывок, и… Антон должен был не устоять и ткнуться носом в грудь сиплому. Но он вовремя вывернулся, крутанув головой, и рука сипатого по инерции проскочила мимо нее. Этим надо было пользоваться, пока подвернулся удачный момент. Справиться с таким бугаем будет непросто, если вообще возможно. Подготовка подготовкой, а масса тела, она и в Африке масса.

Поймав противника за пальцы руки, Антон выгнул их в обратную сторону, одновременно выгибая сустав кисти. Здоровяк заорал, исторгая попутно матерщину, грохнулся на колени и согнулся пополам. Антон продолжал удерживать его болевым приемом, а сам хмуро взглянул на второго, готового соскочить в воду из катера, и приказал:

– Замри там!

Бывший уголовник задумчиво покусал губу и убрал ногу с борта своего суденышка. В его взгляде просквозило уважение к незнакомцу, который умудрился свалить сипатого и удерживать его. Хотя, наверное, ему было еще и интересно, чем все это закончится и как сипатый этого шустрого типа будет в песок вбивать. Кулаком или весло схватит?

– Слышь, земеля! – злобно прошипел Антон в ухо своей жертве, оставившей попытки освободиться. – Я шуток в своей адрес не терплю. И прощаю их только близким приятелям. Понял меня? Ты мне не приятель, потому прикуси язык. А подружимся, тогда валяй.

Антон освободил руку сипатого и толкнул его коленом в плечо. Здоровяк свалился на бок, потирая кисть, и таращил глаза на незнакомца, который умудрился с ним так легко справиться. Лютой ненависти в его глазах Антон не видел, и это обнадеживало. Обычно очень крупные люди не злобные по натуре, это прерогатива мелких, которые бывают поганенькими и подленькими, компенсируя этим отсутствие силы.

– Ну? – Антон протянул здоровяку руку. – Мир?

Сипатый усмехнулся, покачал головой и взялся за протянутую руку. Было очевидно, что незнакомец ссоры не хочет, потому и протянул руку, чтобы помочь ему встать. Но азарт есть азарт, и редко кто сразу согласится, что кто-то сильнее и хитрее, тем более в этой среде. Антон, протягивая руку, чего-то в этом роде и ждал. Сипатый взялся за его кисть, сделал движение, будто собираясь встать на ноги, и вдруг со всей своей силищей рванул Антона на себя.

Именно силища опять здоровяка и подвела. Драться он учился наверняка в зоне или во дворе дома, где рос. Там именно грубая сила роль и играла. А все единоборства, уходящие корнями в древность любой народности, основываются как раз на отсутствии силы, на том, чтобы человек, не обладающий силой, не имеющий оружия, мог бы противостоять любому вооруженному воину. На этом строилась техника, чтобы использовать силу своего противника как раз против него самого.

Рывок был силен. Даже если бы Антон попытался сопротивляться ему, то все равно не устоял бы на ногах. Но, подавая руку, он и не рассчитывал на это. Сипатый сдернул его с места как пушинку, но приложил слишком много силы, перестарался. Антон с готовностью воспользовался страшным рывком и бросил свое тело вперед.

Удар пришелся сипатому в грудь. Масса тела Антона не позволила его противнику удержать руку. Перевернувшись через голову, Антон оказался на корточках в позиции готовности как к прыжку в любую сторону в случае опасности, так и броску навстречу противнику. Но сипатый, грохнувшись на песок, опять недоуменно крутил головой. Он потирал ушибленную грудь и смотрел на своего дружка в лодке, который готов был уже ржать над этой схваткой. Недоумевать было над чем. Высокий, но не отличающийся огромными мышцами противник, оказался вертким, как угорь, и таким же скользким.

– Это тебе не то, – кривя в усмешке губы, сказал мужик в лодке, – это тебе, Луза, не кирпичи об голову бить.

Луза, как назвал дружка мужик, обреченно махнул рукой и поднялся, отряхивая штаны от песка.

– Ты откуда такой шустрый, землячок? – спросил мужик в лодке. – Каких мастей-то? Вроде и не хозяйский?

Речь шла о воровской «специальности», о судимости. Своего рода проверка. Как поведет себя незнакомец, начнет ли косить под бывшего зэка? Раскусить ложь несложно, потому что привычки, манеры, лагерный налет – все это практически неистребимо. И очень сложно все это имитировать, если ты в этой среде не провел годы. Незнакомец, так ловко уложивший два раза Лузу на землю, явно никогда в колонии не сидел, хотя манера общения у него была вроде как и своя. То есть за мента, желающего проникнуть в воровскую среду, вполне мог сойти.

– Не хозяйский, – отряхиваясь, легко признался Антон, показывая, что блатную терминологию он немного понимает. – Не был и не стремлюсь пока. А вы чего тут такие агрессивные? На людей кидаетесь.

– А мы шутейно, – пояснил все с той же усмешечкой мужик. – Мы тут пошутить любим. Как тебя кличут? Погоняло кто из авторитетных давал?

– Слышь, – Антон небрежно вошел в воду по колено и поплескал себе на лицо, – я человек без принципов, живу сам по себе, хотя ваш закон уважаю. Взносы со своих доходов на общее дело делаю всегда. Только ты меня в вашу среду не сватай. Зовут меня Антохой. Один уважаемый человек звал Антохой Белым, но я не претендую. Мне это фиолетово.

– Парень ты шустрый, далеко пойдешь. Как считаешь, Лысый? – встрял в разговор Луза. – Ты чего тут потерял?

– Интерес у меня к этим краям есть. Только если что не так, то вы сразу и скажите.