Текст книги "Волчара выходит на след"

Автор книги: Кирилл Казанцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

АНДРЕЙ

В город решили не соваться. Благоразумно вернулись пешком на трассу и на перекладных добрались за четыре муторных часа до Федосеевки, где находилась холостяцкая берлога Славкина.

Гарнизонный жилой городок почти в точности напомнил Мостовому его родной Зареченск. Те же унылые голубовато-серые панельные пятиэтажки, обшитые по торцам погнутой ржавой жестью, по обеим сторонам стометровки с жалкими останками асфальта между глубоких рытвин. Те же изуродованные, перекошенные скамейки у подъездов в лохмотьях жуткой темно-зеленой краски. Дикий визг и топот неприкаянной детворы. Расфуфыренные молодые мамашки с колясками, удивительным образом совершающие степенный вечерний променад по местному бродвею, больше похожему на полосу препятствий неслабой степени сложности.

– Не разувайтесь, мужики, – предупредил Славкин. – Я так хожу. – И ему нельзя было отказать в похвальной предусмотрительности, в чем мгновенно убедился Мостовой, стоило только зажечься чахлой сорокаваттке в прихожей.

Полы в Саниной квартире, по всей видимости, в последний раз видели мокрую тряпку накануне его увольнения из рядов славной Красной армии три года назад. Да и подметались не особо часто. Вдоль плинтусов, как по брустверу окопа, тянулись ровные холмики всевозможного мусора. Картину полного осознанного пофигизма дополняли ободранные обои в разноцветных подтеках, сломанные дверцы встроенных шкафчиков, груды пустых бутылок, занимающих большую часть жилого пространства – и на кухне, и в единственной комнатушке пять на пять. Попросту говоря, Санина берлога отвечала своей кликухе по всем параметрам.

Но окончательно поверг Мостового в состояние полной прострации туалет. Когда он, разложив по краям обрывки газеты, попытался взгромоздиться на унитаз, ноги его неожиданно поехали в сторону. Потеряв точку опору, он чувствительно приложился затылком к стене и рухнул на усыпанный штукатуркой пол. А потом, ожидая, пока зрение опять обретет нормальный фокус, с добрую минуту лежал в обнимку с этим замызганным фаянсовым уродцем, тупо наблюдая, как в открытой взору канализационной трубе подрагивает и колышется покрытая сизой пленкой загаженная вода.

– Извини, браток, – тут же раздался из-за двери покаянный голос Санька, – не успел тебя предупредить… Живой?

– Да ничего, – сипло вымучил Мостовой. – Не бери в голову. Все нормалек, братан.

На скорую руку перекусив килькой в томате с сухарями, которую Славкин нашел после долгих ковыряний в своей захламленной кладовке, поставили чайник на плиту. Семеныч от чаепития отказался. Ушел спать в комнату. Мостовой подошел к приоткрытой балконной двери и закурил.

– А вот теперь садись-ка рядышком, браток, и будем мы с тобою разбирать по полочкам, – сказал Славкин и похлопал своей здоровенной пятерней по пустому табурету. Подождал, пока Андрей вернется к столу и, потерев заросший щетиной подбородок, произнес: – Исходя из нашей ситуации, могу предположить следующее. Ханорик этот чернозадый появился у вашей хаты только в день нашего с тобой приезда в семь утра. Еще затемно. Это он мне потом, без тебя уже, на ушко шептанул. Отсюда вывод – тот, кто его послал, – точно знал расписание автобусов. Ты же сказал, что автобус к вам ходит только два раза в день, утром и вечером? Я правильно тебя понял?

– Правильно. Утренний в поселке – в восемь часов.

– Вот он и пригребся за час до этого, чтобы как следует облежаться. Его, естественно, ссадили с машины на подъезде к поселку. В Ретиховку, конечно, она не заходила. Это дела не меняет. Главный вопрос в том, как они вычислили точную дату твоего возвращения в Зареченск? А ты, часом, деду телеграмму не давал?

– Нет, Сань, никакой телеграммы я не отправлял.

– Подожди… Что же у нас тогда получается? А получается, что этот твой неведомый говнюк-благожелатель срисовал тебя уже по приезде в город. И, зная, где ты теперь обретаешься, тут же послал туда своего человека. Слушай, а ты, вообще, с армянами-то как? Нигде у тебя с ними непоняток не было?

– В том-то и дело, что никогда. Ничего такого и припомнить не могу. Нигде я с ними не пересекался.

– Ладно. Это тоже пока подождет. Давай дальше. Если принять во внимание, что у дома Сукоткина никто тебя не видел и записи с камер наблюдения, как ты утверждаешь, расшифровать никак не мог. Так ведь?

– Да, Сань, это я тебе гарантирую.

– Тогда выходит, что срисовал тебя кто-то из твоих давних знакомцев по этим двум твоим старым делам – пять лет назад в Ретиховке и тремя годами позже – на прииске. Ну-ка, давай еще раз пробежимся по твоим поганцам-корефанам. Напомни-ка мне еще раз, браток, кто из них в живых остался?

– Да только четверо мелких урок, шестерок на подхвате из дорофеевской ватаги. Но они же, Саш, до сих пор на зоне парятся. Все капитальные сроки схлопотали. Двое – по пятнадцать лет строгого режима. Один – десятку, а последний – семь лет.

– Вот из этих последних двух и мог кто-то запросто по УДО [32]32
  УДО – условно-досрочное освобождение.


[Закрыть]освободиться. А что? Теоретически мог ведь? А почему бы нет? Вел там себя на зоне, как шоколадный заяц, пахал, как мужик, хоть и западло, или в администрацию стучал от всего сердца – вот и пошли ему навстречу. А если еще и забашлял нехило, так и вообще в этом сомневаться не приходится. У нас и не такое ведь бывает?

– Не знаю…

– Значит, это свое предположение мы со счетов пока не снимаем. Теперь вот что. Скажи-ка, Андрюха, а на кого этот твой Дорофеев тогда работал? Не мог же он сам, по своей инициативе вас тогда прессануть? Кто-то по-любому должен был его на это нацелить.

– Вообще-то он – мент бывший. Потом вроде как в каком-то «Шансе» или… «Нюансе» начальником охраны был. Фирма, наверно, какая-то? Я не знаю. Но на момент судебного разбирательства он уже точно нигде не числился. Это я хорошо запомнил. Хотя, если честно, я на суде ко всей этой бесконечной говорильне не особо и прислушивался. Не до того мне было.

– А вот это плохо, брат. Никогда и ни в каком состоянии нельзя по-пустому хлебалом щелкать, чтобы не пришлось потом, по прошествии определенного времени, из своей задницы ржавые гвозди драть. Это я тебе с полным основанием утверждаю. Уж в этом можешь мне поверить. Ну, ладно. Не морщи лоб. Давай-ка дальше будем… Значит, говоришь – мент?

– Бывший…

– Нет, их тоже, замудонцев, бывших не бывает. Одна шаражка. Что бывшие – что нынешние. В одной кастрюле варятся. Ой, не люблю я, брат, когда ментами пахнет. Очень не люблю. И ты говорил, вроде, что уж больно быстро тогда в тайге к тебе ОМОН приперся?

– Да думал я над этим. Тоже не совсем понятно. Танюша с Семенычем ведь тогда до поселка так и не дошли. Их по дороге прихватили. Значит, если и был звонок в милицию, то только из самой дорофеевской банды. Ну, больше никак не получается. Стрельбу в Ретиховке не слышали. Слишком далеко было.

– Вот видишь – и еще одна замута. Ну, а по второму случаю?

– Остался вроде один скользкий хвощ. Это тот, кого я как заложника по своей дури по тайге таскал… По крайней мере, я его после окончания всей этой бодяги ни среди мертвых, ни среди живых больше не видел.

– М-да… Похоже, и еще один фигурант образуется? А, Андрюш?

– Похоже на то.

– Знаешь, брат, а я, вообще, чем дольше думаю над всеми этими твоими крутыми похождениями, тем больше у меня мозги раскаляются. Куда ни кинь у тебя – везде клин. И кого ты, паря, только на хвост не намотал. Тут и менты, и китаезы, и бандюганы с фээсбэшниками. Ну полный компот! Однозначно, что неслабый ангел-хранитель у тебя имеется. Но в последнем случае что-то я друзей твоих синеперых совсем не понимаю. Это, конечно, славно, что ты им там кучу всяких подписок отвалил. Но что они – так сразу взяли и поверили? А не легче ли было тебя попросту слить? И тебя, и деда. Нет человека – нет проблемы. Так ведь? Так нет же – сами себе устроили полный головняк. Тут уж только один вывод, брат, напрашивается. Видимо, они вас еще раз собирались в какой-то своей хитроумной партии использовать. Ну, только так. Иначе ничего буквально не срастается. Въезжаешь, братка?

– Да… Информации у нас с тобой – с гулькин хрен. Но ничего. Нароем помаленьку. У меня там в вашем Зареченске один хороший старый дружбанок имеется. Опять же по Афгану. Парень он дюже дошлый и крученый. Связи кругом имеет. И самые обширные. Да и в ментуре – тоже. Так что надо будет мне к нему наведаться. И не откладывая в долгий ящик. Может, и завтра – поутру. Думаю, что толк будет. А вы с дедом, естественно, здесь поживете. Тебе туда соваться теперь категорически противопоказано. А о моем существовании никто из твоих бывших корешей пока не догадывается. Ну, если даже и видели рядом с тобой – особого внимания на меня не обратили. Им ты нужен. Ладно. Все. Давай завязывать. По черепушечке чайку да на боковую.

АЛИНА

– О-о-о, чес! Арвамол! Ватмарт!!! – бушевал, визжал, как резаный, Ашот Арутюнян, лысенький кривоногий коротышка. Носился короткими частыми шажками из угла в угол по кабинету младшего брата. – Я этого гадину на куски порву! – размахивал тонкими, мосластыми, от самых ногтей густо поросшими черной волосней руками.

– Слушай, не кричи уже, – урезонивал его Самвел. – Что ты так загорелся, а? Сейчас нельзя его порвать, понимаешь? Он мне живой нужен…

– Гагика убил. Анварчика убил! – никак не мог утихомириться Ашот. – И Гогу с Осиком, считай, убил! Что я теперь тете Розе, дяде Вахтангу скажу?! Что? Скажи, Самвельчик, что я им скажу? Что не уберег, да?

– Ай, успокойся уже. Я же тебе его потом все равно отдам. Только выпотрошу – и отдам. Мамой клянусь! Будете потом его на пару с Алиной на куски драть. А, Алинушка?

Алина фыркнула, но промолчала. Поднялась с софы. Одернула юбку. Отошла к окну и закурила. Хоть и знала, что этого сейчас делать определенно не следует. И без того с самого раннего утра жгло и ломило в затылке. Давление зашкалило. Явно выше нормы. Но ведь надо хоть каким-то образом привести расшатавшиеся нервы в нормальное состояние. Последние новости совсем выбили ее из колеи.

Да и действительно, было отчего расстраиваться. Долгожданная встреча с ненавистным Мостовым, источником всех ее многочисленных бед, опять откладывалась на неопределенное время, на скорее всего весьма отдаленную перспективу.

«А ведь он, пожалуй, посильнее, покруче их всех, вместе взятых? – подумала вдруг Алина, теребя в пальцах длинную и тонкую дамскую сигарету. – И Стасика со всеми его грозными и обнаглевшими ментятами. И Игорька. А может быть, и этого толстомясого потного урода со всеми его отмороженными на всю голову «гордыми» джигитами? Ведь до сих пор он цел и невредим? Ведь до сегодняшнего дня никто из них так и не смог с ним справиться? Не смог, как ни пытались. – Подумала и задохнулась от восхищения: – Вот это мужик! Вот это я понимаю! С таким, наверно, ничего не страшно! С таким уж точно, как за каменной стеной!»

– Иди сюда, девочка, – нетерпеливо позвал ее Самвел. – Помоги Ашотику. Что ты там одна в сторонку уползла?

– У меня голова болит, – не оборачиваясь, бросила Алина.

– Опять болит, да? Вай, какая ты старая стала. Надо уже менять тебя, наверно?..

Алина, приглушенно вздохнув, раздавила недокуренную сигарету в пепельнице. Сильно потерла виски, стараясь отогнать навязчивую боль. Убрала с глаз давно не стриженную челку и только тогда оторвалась от подоконника и вернулась на место.

– Ну, все? Успокоился? – спросил брата Самвел. Взял со стола открытую бутылку «Арени». Наполнил рюмки рубиново-красным вином лишь до половины: – Иди, дорогой, помянем настоящих мужчин. – Иди уже, Ашот-джан.

Старший Арутюнян, набычившись, подошел к столу. Провел ладонью по щеке, смахивая невидимую слезу. Поднял рюмку:

– Э-э-э, не могу говорить…

– И не говори, дорогой. Не надо. Молча выпьем. Бери, Алиночка.

Ашот и Самвел, «чокнувшись» костяшками пальцев, как принято на армянских поминках, едва пригубили вино и поставили рюмки на стол. Алина осушила свою до дна. И тут же, налив себе вторично, снова выпила, не обращая никакого внимания на укоризненный, недовольный взгляд Самвела. «Да плевать я хотела на все эти ваши долбаные горские обычаи! – мысленно окрысилась она. – Достали вы уже меня вконец своей похабной, мерзкой показухой!»

– Вот так живешь, живешь, добро копишь, людям добрые дела делаешь, – глубокомысленно изрек Самвел, скучно пожевав кусочек ветчины. – Раз… и все… И ушел… И нет тебя больше…

– Ты это к чему? – хмуро покосился на него старший брат.

– Да это я так, Ашотик… Размышляю…

– Не надо так размышлять. И так тошно, да.

– Все-все, не буду, – понимающе кивнул Самвел. Помолчал немного, и лицо его снова просветлело: – А знаешь, Ашотик-джан, какой я Гагику гроб хороший заказал? Вай, какой гроб! Очень хороший. Дуб мореный с вырезушками всякими. Внутри самым лучшим шелком оббит. А сверху – крест серебряный. Большой такой крест! Чистое серебро! Все натуральное. Никакой химии. Пять тысяч долларов отдал. А-а-а, для такого парня ничего не жалко!

– Хватит уже про гроб. Как там Гога? Пришел в себя?

– Нет пока.

– Это плохо. Может, он чего расскажет?

– А плохо – да. Но врачи говорят, что не должен помереть. Будем ждать, дорогой…

– Что ты вообще делать думаешь? Может, ментам его сдадим? Пусть они быстрее его найдут?

– Э-э, нет, совсем нельзя. Он же мне про Бельдина все рассказать должен. Про всякие там его шмазы-алмазы. Нам же его выдоить надо. Другой такой возможности не будет. Так что будем пока сами искать.

– Эту машину по номеру пробили?

– Занимаются уже. Сегодня все знать будем. Потом проще будет. Хозяина прижмем – он нам все выложит. И куда отвез, и все такое.

– Ладно, – подытожил Ашот, – я к прокурору поеду. Все равно надо знать, что они там нарыли. Надо в курсе быть.

– Давай, брат. Хорошо. А я сейчас людей в поселок отправлю. Чтобы в доме поискали. Может, понятно станет, куда поехали. И в паспортный стол еще раз отправлю. Пусть про хозяина все узнают.

Ашот ушел. Самвел в раздумье потарабанил пальцами по столу. Поднял глаза на Алину:

– А ты давай там у себя в администрации покрутись. Чтобы я все знал. Кто что говорит. Все.

– И ты еще надеешься его поймать? – спросила Алина, быстро согнав с лица саркастическую усмешку.

– А куда он денется, девочка? От Самвела еще никто никогда не девался. Никто не уходил. Все равно поймаю этого зайца. Пусть хоть в Москву сбежит. У меня и там друзей много. Везде – друзья!

«Ну, да-да. А как же? – тишком злорадствовала Алина, направляясь к двери. – У тебя же этих добрых преданных друзей – как у собаки блох…»

САЗОНОВ

– У нас облом, Степаныч, – через час, позвонив в очередной раз, огорошил Комов.

– В смысле? – по инерции спросил Сазонов, хоть и догадался с лету, в чем дело.

– Да в самом прямом. Собака след не взяла. Крутится на месте и скулит. А потом вообще расчихалась, как гриппозная. Сопли лапой трет и ноет. Мужики говорят, что след наверняка какой-то дрянью обработан. На то похоже. Слушай, а может, мы все-таки с Серегой в хате этой осторожненько посмотрим?

– И не думай даже! – мгновенно отбрил его Сазонов. – Оснований никаких. Шеф потом мне все кишки выест. Походите там еще раз по соседям. Потом – в Отрадное и домой. Приедешь – сразу же ко мне. Да, вот еще что. Выясни-ка там, у кого из поселковых есть личный транспорт и какой. Номера, марки машин. Все, что можно.

– Хорошо.

– Действуй. Жду.

Отдав новое указание Комову, Андрей Степанович призадумался: «Как бы там ни было, а вероятность того, что Мостовой причастен к этому убийству (прямо или косвенно), все же остается. Слишком близко от его дома труп нашли. А таких совпадений, как известно, практически, не бывает. Надо выяснить, вернулся ли он в город. Если да, то когда. А еще – узнать, не числится ли за ним или Крайновым какой-нибудь автотранспорт. Мог ведь и перед длительной отлучкой его в Зареченске у кого-то из своих знакомых оставить. Много чего теперь узнать о нем надо. И чем больше – тем лучше…»

Войдя в прокуратуру, Сазонов заглянул к дежурному, перекинулся с ним парой слов и прихватил очередную суточную сводку происшествий, не дожидаясь, пока ее, как обычно, разнесут по кабинетам. Еще поднимаясь по лестнице, начал ее внимательно просматривать. Его крайне заинтересовало произошедшее в небольшом удалении от Ретиховки ДТП со смертельным исходом. Пострадавших четверо. Трое погибли сразу же – на месте. Четвертый доставлен в реанимацию в коматозном состоянии. И опять – кавказцы! Да еще с оружием! Очень странно. Более чем.

Скинув плащ, сразу же позвонил в ГИБДД. Поздоровался с Витей Горобцом – командиром взвода.

– Вить, я по поводу аварии на трассе. Что там, поконкретнее? Удалось ли опросить четвертого выжившего?

– Нет, Андрей Степанович, не удалось. Так в себя и не приходил. И надежда на это – очень маленькая. Множественные переломы, в том числе – основания черепа. Повреждение внутренних органов: печень, селезенка. Все – в клочья. Вряд ли вытащат. Что касается самой аварии. Машина перевернулась, пробила ограждение и упала в обрыв с десятиметровой высоты. Практически всмятку. Но бак не рванул, на счастье. Полный был. Ее уже к нам во двор доставили. Можешь посмотреть, если нужно.

– Ты сам-то ее видел?

– Да так пока – мельком. Руки не дошли.

– Ничего интересного?

– Ну, тормозные шланги – целые. Рулевка – тоже. Дорога вроде не особо скользкая была… Скорость небольшая – не так чтоб слишком. Около семидесяти. По следам торможения хорошо видно. Есть одна характерная вмятинка на боку – сантиметров в сорока-пятидесяти от левого заднего колеса. Похоже, что кто-то их в бочинку боданул. Но пока неясно – тогда или раньше. Сейчас там спецы наши как раз над ней колдуют. Попозже определят точно. Я тебе сразу же доложу, как только что-то прояснится.

– Что по владельцу?

– Гагик Амбросович Аганесян. Шестьдесят восьмого года рождения. Армянин. Прописан в Зареченске. Ранее не судим.

– Что, прям вот так – Гагик? Что-то имя больше на кличку похоже.

– Прямо так, Степаныч, в паспорте и значится. Там же у них иногда имена вообще такие – хоть стой, хоть падай. Одно слово – кликуха собачья.

– А что по остальным?

– Так ведь все без документов, естественно. А так, навскидку, все, как один, от одной армянской мамочки. Двое – этого же примерно возраста. Один совсем пацан. Лет восемнадцать-двадцать. Сейчас их тоже пробивают.

– Оружие?

– Полный боекомплект, Степаныч. Карабин малокалиберный «ТОЗ-99 Л» с оптикой, один «П-90» – бельгийский пистолет-пулемет – пять и семь десятых миллиметра, три «макара». Шашки толовые. Ножи. Удавки. В общем – полный писец! Впору мэрию штурмовать. Подготовились на «ять». Ничего не скажешь.

– Где-то раньше засветилось?

– Нет, Степаныч. Все до единого стволы – чистые. В этот день из них точно не стреляли.

– Ну, ладно, Вить. Спасибо, что помог.

– Рад стараться, Андрей Степаныч. Всегда готов.

«Странная, очень странная киношка получается… – размышлял Сазонов. – Опять армяне, и опять – у Ретиховки. Неужели все же Мостовой? Если так, то расклад пошел нешуточный».

БЕЛЬДИН

Страх. Дикий, животный, леденящий душу страх обуял Алексея Константиновича. Трясся всем телом, от макушки и до пяток, как в приступе жесточайшей малярии. С десятой попытки удалось наконец прикурить, не сломав при этом сигареты. И потом не сразу получилось удержать ее во рту – зуб на зуб не попадал – в бешеном темпе чечетку выбивали.

Едва успел оправиться после неприятного разговора с заезжим наглым и нахрапистым китаезом, как начальник охраны прииска Виталя Гирейчук снова подлил масла в огонь. Оглушил! К месту пригвоздил своей ужасной новостью!

Виталя после возвращения из города ввалился в его кабинет с бутылкой своего любимого виски «Джонни Уокер». По-хозяйски брякнулся в кресло, развалился, раскинув в стороны мощные лапищи:

– А тарань-ка посуду, Леш, – пропустим по граммульке. Да ну его на… эту бычью службу.

К спиртному в тот момент душа у Алексея Константиновича совсем не лежала, но, увидев, что Гирейчук порядком подшофе, перечить он не стал. Давно убедился в том, что в таком состоянии Виталя не совсем адекватен. Может и под дыхло двинуть, если шлея под хвост попадет. Лучше уж тихо-мирно посидеть с ним полчасика (больше он со своим неугомонным темпераментом все равно на одном месте не высидит), сделать вид, что действительно интересуешься его занудным пьяным бредом, но зато потом вздохнуть свободно.

– Так что там нового? – для приличия спросил Бельдин. – Что слышно в городе?

– Что нового-хренового? – пьяно лопотнул Гирейчук и разулыбился, крайне удовлетворенный своим удачным лаконичным каламбуром.

Теперь уже Алексей Константинович мог вздохнуть с облегчением. Больше его личного участия в разговоре фактически и не требовалось. Бельдину оставалось только кивать в ответ и делать вид, что он тоже прикладывается к своему стакану. Что он и делал, пока его не напрягло, не насторожило очередное Виталино сообщение.

– Извини, Виталь, – ловко вставил Алексей Константинович. – Что ты там про армян говорил?

– Про армян? А что – про армян? Опять, говорю, грызня пошла. Гасит их кто-то пачками. Пока не знают, кто. Но, говорят, уже за десяток перевалило.

– А чьи они, не знаешь?

– Чего не знать-то? Секрет, что ли? Самвельчика джигиты. Из его банды.

Алексей Константинович зажмурился и судорожно сглотнул, пытаясь отогнать подступившую тошноту. Перед глазами лиловые круги поплыли.

– Извини, Виталь. – едва слышно произнес он, с трудом дождавшись, когда Гирейчук поднесет ко рту стакан. – Что-то мне сегодня нездоровится.

– Да ты впрямь какой-то белый стал! – удивился Виталя. – Перебрал вчера, наверно, со своими узкоглазыми проверяющими?

– Да, было дело, – безропотно согласился Бельдин. – Я бы прилег уже, если ты, конечно же, не против?

– Да ладно уж. Валяй, – после коротких раздумий пробасил Гирейчук, глянув на штатского слабака с отеческим снисхождением. – Я тогда к себе пойду. Давай, Алеха, отбивайся, если уж так действительно хреново.

Выпроводив Виталю, Алексей Константинович рухнул в кресло в полнейшем изнеможении. Мысли в его голове плодились – одна другой хуже.

«Если бы он просто брякнул, что армяшек кто-то валит, – это полбеды, – ломал руки, изнывая в адских муках, Бельдин. – Да никакой вообще беды – пусть их там хоть всех до единого разом передавят! Но он же точно выразился – «пока не знают, кто». А это значит, что Мостовой жив! По-прежнему жив! Все еще жив, скотина! И Самвелу со всеми его хвалеными джигитами не удалось с ним справиться! Не удалось, а это значит, что этот отмороженный маньяк опять идет по следу. Идет и непременно рано или поздно доберется до меня. Обязательно доберется! И тогда. Тогда?!» – простонал Алексей Константинович, но фразу так и не осмелился закончить, хоть и определенно знал, представлял себе в мельчайших подробностях, что будет с ним тогда. Знал, но мозг его просто отказывался в эту минуту одеть эту жуткую, совершенно неудобоваримую мысль в словесную оболочку.

Бельдин вскочил, как в копчик ужаленный. Метнулся к вмонтированному в стену сейфу и замер в шаге от него, сцепив руки в замок, борясь с дьявольским искушением набрать шифр и распахнуть дверцу, чтобы выдавить из хрустящей упаковки пару таблеток эфедрина, а может, и, совсем потеряв разум, вкатать себе дозу. Но на донышке сознания, к счастью, загорелось своевременное предупреждение: «Остановись! Не смей этого делать! Это крах! Это путь в никуда!» И плечи его безвольно обвисли. Руки разжались. А через минуту потянулись к опостылевшему стакану.

Крепкий, неразбавленный «Джонни Уокер» теперь пролился внутрь спасительным теплом. Бельдин повторил. Потом еще и еще раз. И заметно полегчало. Отлегло от души. Уже и вдохнуть получилось полной грудью. А через какое-то время и ситуация, в которую он попал, уже перестала казаться ему абсолютно безвыходной.

«Да и хорошо, что найдет, – уже спокойно, без дрожи в коленях допускал Алексей Константинович, вновь обретя способность трезво рассуждать. – Да и пусть себе находит на здоровье. Пускай побыстрей угодит в расставленную ловушку. Теперь-то он уже не сможет никого застать врасплох. Надо только вовремя предупредить Гирейчука, что готовится нападение на базу. Настращать его как можно больше. Предупредить немедленно. Завтра же. С утра. Сразу же, как только мозги себе прочистит. И пусть тогда попробует этот маньяк недоделанный сюда сунуться! Виталий ему – не Витюша. Не какой-то там борзый, но недалекий урка. А такой же, как и он, имеющий опыт отставник. И здесь – не в городе. Здесь Гирейчук уже без всякой на то боязни его не раздумывая зароет. Зароет, как делал это уже не раз с другими. И все тогда закончится. И снова встанет на свои места. Да пусть бы побыстрей закончилось!»