Текст книги "Крылатая гвардия"

Автор книги: Кирилл Евстигнеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

В эфире раздается властный голос без позывного:

– "Беркут", "Соколы", прекратите болтовню!..

Кто-то иронически хмыкнул, и в воздухе наступило абсолютное безмолвие, изредка нарушаемое слабым треском в наушниках шлемофона.

А вот и район Томаровки: море зенитного огня, все небо покрыто шапками разрывов. "Пешки" как ни в чем не бывало спокойно продолжают полет по намеченному маршруту.

Бомбардировщики уже над целью. Деловито, как на полигоне, переходят один за другим в пикирование, сбрасывают бомбы и берут курс на восток. Мы от них ни на шаг: звено Амелина слева и чуть выше, моя четверка справа и тоже с незначительным превышением.

Появилась шестерка "мессершмиттов" – они нацелились прямо на "мою", замыкающую девятку "пешек".

Тревожный голос "Беркута":

– "Маленькие", слева "мессеры". Тернюк успокаивает:

– Видим. Не волнуйтесь. Я даю команду Амелину:

– Степаныч, атакуй! Будет трудно – помогу... Четверка устремилась на "сто девятых". Но вот одна пара "мессерпшиттов" отделилась от своей группы и пытается зайти в хвост атакующим.

Передав Карпову: "Оставайся с бомберами", сам подключаюсь к атаке.

В это время Тернюк сбивает один Ме-109.

Немцы, потеряв надежду на прорыв к нашим бомбардировщикам, отстали, а мы догоняем "петляковых". Вот уже виден аэродром, и Тернюк не выдерживает:

– Что скажете, "головастики"? Ведущий "Беркута" в восторге:

– Молодцы! Красиво сработали. Приятно иметь с вами дело! Спасибо!

Так же поблагодарив "больших" за совместную работу, мы пошли на посадку.

Когда я вылез из кабины, механик Козлов был уже рядом:

– С победой, командир?

– Да, "пешки" ударили как надо, а Тернюка можешь поздравить: сбил "сто девятого".

– Что я говорил? Порядок! А насчет поздравления – не беспокойтесь, будет сделано, – пообещал механик.

В конце дня, перед заходом солнца, когда мы были в столовой, к нашему столу подошел Козлов. Лихо козырнув и получив разрешение обратиться к Тернюку, он поставил перед ним пол-литра шнапса.

– Алексей Эммануилыч, поздравляю! А это, – сержант показал на бутылку, подарунок от технической мысли.

Тернюк смутился:

– Петро, спасибо, да я не пью...

– Положено, командир. Нарком определил по сто граммов, а тут на всех и того не будет. Бейте врага, как сегодня! Успеха вам...

Мы выпили за общий успех и победу, за здоровье Тернюка и чтобы фрицам от него было лихо до полного их разгрома.

12 июля наступил новый этап Курской битвы. Войска Брянского и на левом крыле Западного фронтов, поддерживаемые авиацией, перешли в контрнаступление против орловской группировки фашистов. Тремя днями позже к ним подключились войска правого крыла Центрального фронта.

Боевой работы прибавилось и нам на белгородско-харьковском направлении. В воздушных сражениях под Курском советская авиация окончательно завоевала стратегическое господство в воздухе, но оно пришло не сразу.

Мне вспоминается боевой вылет того времени, когда по стечению ряда не очень приятных обстоятельств над полем боя пришлось остаться одному. Высота была 3500 метров, и я решил забраться повыше: при таких преимуществах, как скорость и высота, маневр обеспечен. Вскоре увидел перед собой пятерку истребителей и вначале не мог понять, чьи они: свои или чужие? Сближаясь с пятеркой, я думал: если это Ме-109 – атакую и, не ввязываясь в затяжной бой, отрываюсь.

Да, это были "мессершмитты", и я поступил, как было задумано. Пикирую на тройку, так, чтобы, не выходя из атаки, нанести удар и по идущей ниже паре. И вот даю очередь по тройке – безрезультатно. Проскакиваю к паре, а она маневром уходит из-под удара и тут же начинает наседать на мой хвост. "Вот это дело: атакующий сам попал как кур во щи", – пронеслась досадная мысль. Пытаясь уклониться от боя, я взмываю ввысь, пара Ме-109 не отстает, сближается... На этой высоте "лавочкину" трудно, тягаться с "мессами", и тогда снова бросаю машину в пике. Неравная схватка, зачинщиком которой я стал по собственной воле, переходит на 2000-2500 метров, где мой самолет не уступает "мессершмитту". "Сто девятые" не торопятся. Атаки их грамотны и методичны: умело маневрируя, они пытаются взять меня в клещи. Пара слева, пара справа почти одновременно атакуют и атакуют мой "лавочкин". Несколько раз скольжением под атакующих или боевыми разворотами мне удавалось избежать поражения.

Но вот я допускаю ошибку: на какую-то долю секунды задерживаюсь с маневром и расплачиваюсь за это. Очередь "сто девятого" – треск, хлопок, и фанерной обшивки на плоскостях как не бывало: разрывы снарядов и встречный поток воздуха мгновенно раздели крылышки истребителя. Самолет резко опускает нос, сваливается па крыло, переходит в отрицательное пикирование. Меня вытягивает из кабины, но я все-таки пытаюсь управлять исковерканной машиной. Она вяло очень неохотно! – почти над самыми верхушками деревьев выходит из пикирования. Осматриваюсь: четверка "мессеров" уходит от линии фронта, они, видимо, решили, что со мной все покончено...

А я, оставшись один, подсчитываю убытки: плоскости полностью раскрыты видны лонжероны, нервюры, нижняя обшивка. Левый посадочный щиток поврежден, руль поворота на движение педалями не реагирует. Одни элероны да руль глубины еще слушаются ручки управления.

Осторожно доворачиваю до нужного курса и лечу, надеясь на русское авось...

Посадку я произвел с ходу, подрулил к капониру. Навстречу бежит механик: вид у сержанта удивленный, словно перед ним появился нежданно-негаданно инопланетянин и он не знает, как поступить в столь щекотливой ситуации. А у меня на душе кошки скребут, но вида не подаю, бодрюсь:

– Козлов, как будет: раз, два – и готово? Механик радостно восклицает:

– Жив?! Ну, командир, такого у нас еще не случалось!.. Как же вы долетели?

"Я его совсем недавно ругал, а он радуется, словно встретил родного брата после долгой разлуки". Эта в общем-то немудреная, но по-фронтовому добрая мысль приходит в голову, и мне хочется сказать что-то очень сердечное славному парню.

– Петя, долетел-то не я, а "лавочкин".

Козлов озабоченно осматривает самолет, давая самые неожиданные комментарии, охает, ахает и наконец сокрушенно говорит:

– Так раздеть машину...

Уверен, что кроме своего самолета он в эти минуты ничего не видел, ни о чем другом не мог думать.

Подошли летчики, техники, механики, и Козлов начал начальственно покрикивать:

– Чего смотрите?.. Вам что здесь, цирк, что ли?.. Работать мешаете!

– Петро, не шуми, – успокаиваю я механика. – Работе мешать не надо, а смотреть – пусть смотрят и знают, что со "шмиттами" шутки плохи.

– Валерий Александрович, – мягко, но настоятельно прошу старшего техника, – проверьте и определите, что можно сделать.

Через час с небольшим я вернулся к самолету. Консолей на нем уже не было. Они лежали на земле, а рядом с ними – совсем новенькие. Помощников около машины собралось иного: одни заплетали концы новых тросов руля поворота, другие снимали консервацию и готовили к подвеске крылья, а Козлов устранял дефекты в моторе. Он здесь, несмотря на присутствие техника звена Кочагина, был за главного – все обращаются только к нему: – Петро, посмотри!

– Козлов, проверь. Что еще сделать? В конце дня мне доложили о готовности машины к работе.

– Как, готова? – не могу поверить.

– Утром можешь облетать.

– Ну молодцы! – радуюсь и торжествую. – Вот молодцы, так молодцы!

Самолет у капонира стоит как новенький. Я внимательно и придирчиво осматриваю его, сажусь в кабину, проверяю управление: как часы! На душе такая радость, хоть пой:

– У вас действительно все, как в поговорке Козлова: раз, два – и готово!

Через день такую же работенку задал механикам я техникам мой заместитель Алексей Степанович. На моторе его самолета не то снарядом зенитки, не то очередью с "мессершмитта" отбило головку цилиндра. Более семидесяти километров Амелин летел на подбитой машине: масло забрызгало все капоты, остекление кабины, фюзеляж. Но хорошо, что случилось это с верхним цилиндром. Смазки хватило, мотор не заклинился, и летчик благополучно произвел посадку на своем аэродроме. Техники c его машиной, как и с моей, управились быстро: в течение дня сменили мотор. А монтаж АШ-82 на "лавочкине" не из легких. В тыловых условиях замена мотора длилась порой неделю.

Так трудились наши боевые помощники и все те, кто в полку и батальоне обеспечивал полеты.

С переименованием Степного военного округа в Степной фронт 4-й истребительный авиакорпус из 2-й воздушной армии Воронежского фронта переходит в 5-ю воздушную армию под командованием генерал-лейтенанта С. К. Горюнова.

И вот раннее утро 5 августа. Взлетаем всей эскадрильей на сопровождение "петляковых". Куда, на какую цель – пока не знаем. Такое случалось нередко. Ясно одно – неотступно следовать за бомбардировщиками, охранять от немецких истребителей.

Пе-2 идут колоннами, по две девятки в каждой. Мы распределились по паре на каждом их фланге: я – с ведущей, а четверка Тернюка – с замыкающей. Звено Амелина летит сзади и выше всех. Свирепствуют зенитки. Бомбардировщики применяют свой обычный противозенитный маневр (он с земли не виден артиллеристам) – летят со скольжением влево, снаряды ложатся на одной с ними высоте, но немного правее.

Замечаю среди мелких разрывов три крупные шапки черного дыма. Один бомбардировщик от прямого попадания снаряда большого калибра на какой-то миг словно приостановился, затем, опустив нос, свалился на левое крыло и, вращаясь вокруг вертикальной оси, как в плоском штопоре, полетел вниз. "Петляковы", не дрогнув, идут плотным строем.

При подходе к Борисовке слышу команду:

– Приготовились!

После команды "Пошел!" бомбардировщики ринулись на врага. Моя восьмерка пикирует вместе с ними, ведет огонь по наземным объектам. Бомбы точно попали в цель. Выйдя из пикирования, Пе-2 развернулись и взяли курс на восток. Мы – на своих местах. Вдруг слева под нами я замечаю две девятки "юнкерсов" с девятью истребителями прикрытия. Слышу знакомый голос ведущего с "пешек":

– "Маленькие", атакуем!

Меня это не удивило: не раз приходилось слышать, что командир бомбардировочного корпуса генерал И. С. Полбин вступал в бой с "лапотниками" и побеждал. Освободившиеся от бомб пикировщики решили сорвать удар фашистов по нашим войскам и на этот раз. В плотном строю со снижением они бросились в атаку на "юнкерсов". Интересно было наблюдать за ними... Необычное зрелище! Да и неожиданно это как-то... То, что слышал,– одно, а видеть – совсем другое.

Тут же передаю своим летчикам:

– Тернюк, оставайся с бомберами. Амелин, атакуем истребителей!

Противник растерялся: "мессеры" заметались, не зная, от кого защищать "лапотников" – от нас или от полбинцев?.. "Юнкерсы" же, не выдержав такого стремительного натиска и скорее от невиданного ранее психологического воздействия свирепо надвигающихся громадин, чем от самого огня атакующих, пикированием с переворота – так быстрее! – отступили восвояси. Две девятки как ветром сдуло!

Амелин кричит в эфир:

– Забодали полбинцы фашистов! Молодцы!

– И вам спасибо, "маленькие", – услышали мы спокойный голос лидера Пе-2.

"Мессершмитты" сделали было попытку преследовать столь необычных "истребителей", но, потеряв двух сбитых – одного от атаки Амелина, – отстали.

Оценку истребителям при совместном полете с бомбардировщиками обычно давали экипажи сопровождаемых самолетов, и, надо сказать, мы не были перед полбинцами в долгу. Подтверждением тому – многие сохранившиеся шифротелеграммы с отзывами командира 1-го бомбардировочного авиакорпуса генерала Полбина.

В тот день мы снова поднялись в небо группой, которую возглавлял я. Только задача стояла иная – прикрытие войск, штурмующих Белгород. Со мной шли ведомый Мудрецов и пары – Тернюка и Карпова, а сзади и выше – неизменно четверка Амелина. Сорок минут висела десятка наших "лавочкиных" над передовой – и ни одного самолета противника!

Жаль было напрасно потраченного времени, сожженного "Горючего. Не было врага, не было схватки, не было тех привычных перегрузок, от которых временами темнеет в глазах и приборная доска застилается пепельно-черной пеленой.

Летчикам, даже не воевавшим, знакомо это ощущение неудовлетворенности, вроде бы ты и не виноват, но что-то не сделано... или сделано не до конца...

Чувствую, как тело расслабляется, от однообразного, убаюкивающего гула мотора начинает клонить в сон. Решительно тряхнув головой, оглядываюсь на Мудрецова, будто он мог увидеть меня за таким недостойным для воздушного бойца занятием, как поклевывание носом в приборную доску.

После очередного разворота привычно бросаю взгляд на самолеты своей группы: метрах в пятистах над нами идет четверка "Яковлевых". И вдруг неожиданный треск по левому борту "ястребка" – я ощущаю сильный удар по ногам, перед глазами разрушающийся борт машины, а из-под приборной доски языки пламени!..

Самолет, перевернувшись через крыло, устремляется к земле. Пытаюсь вывести его из пикирования: беру ручку на себя – никакого эффекта, работаю педалями бесполезно. А в кабине уже полно дыма, и я начинаю задыхаться. Запахло паленым: пламя нестерпимо жжет лицо, открытую часть рук между перчатками и рукавами комбинезона. Я уже не могу определить, в каком положении самолет падает к земле и сколько до нее осталось – тысяча, триста метров?..

Попытка покинуть машину не удалась – чудовищной силой прижало к сиденью. Но я все-таки пытаюсь отделиться от враждебного мне теперь ястребка: поджимаю ноги к сиденью, руками упираюсь в борта кабины и, собрав все силы, что были и что пришли ко мне в эти роковые секунды, резко выпрямляюсь – набегающий поток воздуха мгновенно вырывает меня из кабины, которая уже целиком объята пламенем...

Проходят мгновения, и я чувствую, что нахожусь в свободном, стремительном падении. Надо открывать парашют, но какая высота?..

Не имею понятия. И тогда хватаюсь за вытяжное кольцо, дергаю его и жду... со страхом жду, что мгновением раньше, чем раскроется парашют, ударюсь о землю... Но вот за спиной явственно слышу шуршание вытягиваемых из ранца строп, затем – хлопок, меня тряхнуло, и я повисаю на раскрывшемся парашюте. Разодрав веки пальцами, скрюченными в сгоревшей коже перчаток, вижу, что высота еще порядочная. Левая сторона комбинезона горит, с земли тянутся цветные нити трассирующих пуль. Этого еще не хватало! В самолете не сгорел, так сейчас добьют. Захватив несколько строп, скольжением увеличиваю скорость снижения. Машины товарищей по нисходящей спирали кружат надо мной, словно ласточки после дождя. А я не могу помахать им рукой – мол, жив, не волнуйтесь.

Земля стремительно приближается. Отпустив стропы, приземляюсь на ноги, но они, как ватные, подгибаются, и я падаю. Резкая боль пронзает от ног до головы!

Освободившись от парашюта, вгорячах я вскакиваю, чтобы показать снизившейся паре "лавочкиных" из моей эскадрильи: мол, идите на восток, домой, но снова падаю от нестерпимой боли.

С пистолетом в руке ползу к обгоревшим кустам, за которыми глубокий овраг. Вижу, как оттуда, пригнувшись, бегут ко мне человек пять или шесть в маскхалатах. Кто они, эти люди, – свои, чужие?.. Магазины автоматов у бегущих – рожковые. Подпускаю метров на пятнадцать и кричу, вернее, пытаюсь кричать в горле пересохло, губы вспухли:

– Стой! Стрелять буду!

Люди останавливаются, удивленно глядя на меня. Детина огромного роста, сказав "мы русские", валкой походкой продолжает приближаться ко мне.

– Не подходи, – угрожающе поднимаю я пистолет.– Почему автоматы немецкие?

– Трофейные, – спокойно отвечает он.

У одного замечаю автомат с круглым диском и тогда устало опускаю руку:

– Помогите. Я ранен...

– Это другой разговор, – раздраженно заключает все тот же детина. – А ты кто, немец? Если сбрешешь, вмиг продырявлю, – и направляет на меня ствол своего автомата. – Мы видели твой самолет – он упал рядом. Почему на его хвосте кресты?

Недоуменно посмотрев в его сторону, говорю уже миролюбиво:

– Ноги у меня побиты. Помогите добраться до вашего командира или туда, где есть связь, там разберутся, кто я такой.

Зашуршали кусты, маскхалаты обступили меня. Детина, наклонившись ко мне, посмотрел на мои сапоги:

– Э-э, браток, да ты уже продырявлен. В это время подошла девушка с двумя пожилыми бойцами, и он обратился к ней:

– Сестричка, здесь дело по твоей части. Помоги соколу.

Девушка раскрыла санитарную сумку. Детина осторожно начал стягивать у меня сапог с левой ноги и, заметив на моем лице гримасу, буркнул:

– Коля, забери у него пистолет. А ты, летун, терпи – разведчиком будешь.

– Тоже мне разведчик: белые опознавательные полосы на фюзеляже за кресты принял, – превозмогая боль, возразил я.

– Может быть. Мы не подходили близко к твоему самолету, – ответил он и, сняв сапог, из которого полилась кровь, отбросил его в овраг.

Вслед за ним со словами: "Они, наверное, не скоро потребуются" – швырнул и второй сапог.

Ножницы в руках медсестры безжалостно быстро раскромсали мои брюки, комбинезон. Когда она начала бинтовать ноги, пятерка разведчиков заторопилась:

– Ну, нам пора в путь-дорогу на Белгород. Доставь его, сестренка, куда следует. А ты, пилот, быстрей поправляйся, еще повоюешь.

– Ни пуха ни пера вам. Возвращайтесь, – сказал я на прощание. Сестра, закончив перевязку, распорядилась отправить меня в санбат, а сама, склоняясь под свистящими пулями, пошла дальше – на помощь другим.

Я перевалился на самодельные носилки, и вот тут-то мне и стало по-настоящему плохо: в теле озноб, лицо горит, в ногах боль... Интерес к окружающему сменился безразличием. Автоматная трескотня, свист пуль, завывание пролетающих мин и снарядов, грохот разрывов – ничто не волновало меня. Минут через десять в воздухе послышалось характерное завывание моторов: на горизонте появилась большая группа бомбардировщиков противника.

Мои санитары-туркмены, видно, хорошо понимали, что такое авиация, и, оставив меня в овражке, побыстрее укрылись в траншее. Девятка "хейнкелей" при подходе к переднему краю обрушила свой груз на наши войска. Одновременный взрыв сотен бомб потряс воздух. Земля содрогнулась, меня обсыпало мелкими комьями выброшенного грунта, и все стихло. Санитары выбрались из траншеи, но еще нескоро вынесли меня из пекла боя.

В санбате я оказался около одной из палаток, откуда вскоре вышла девушка в белом-халате. Туркмены, как могли, объяснили ей, что это, мол, вроде летчик. Медсестра подошла ко мне, взглянула на забинтованные ноги, поняв, что я не из тяжелораненых, после нескольких ласковых слов попросила:

– Потерпи немного, сейчас посмотрит доктор.

Пока я ожидал своей очереди, из палатки несколько раз выносили в окровавленной простыне останки ампутированных конечностей – зрелище неприятное. Мысли от этого возникали тревожные: я невольно посматривала на свои ноги, успокаивая себя тем, что у меня-то обойдется без ампутации.

Часа через полтора, а то и больше, когда на операционном столе осмотрели мои ранения, хирург, нахмурившись, произнес:

– Придется расставаться с левой стопой. Как, пилот?

– Э-э нет, доктор, так не годится. Какой же пилот без ноги, – возразил я.

Но доктор продолжал очень серьезно:

– Думать нужно не о полете, а о жизни. Газовая гангрена гуляет. Видишь, чем бинтуем, – лоскутами из простыней. Раненых – как никогда. Бинтов не хватает. Сейчас пожалеем стопу, а позже, может, и по колено придётся, и то не будет спасением.

– Все равно, доктор. У меня выбора нет – только полеты или ничего. Ноги оставьте, – попросил я. – Замотайте их чем угодно и отправьте меня в полк.

Хирург еще раз посмотрел левую ногу:

– Рискнем. Сделаем что в наших силах и с очередным рейсом отправим вас в эвакогоспиталь.

Перед рассветом всех нас, раненых, погрузили в полуторку. В госпиталь, располагавшийся в Короче, мы прибыли к вечеру. Сгрузили нас осторожно и быстро во дворе с земляным полом, покрытым толстым и мягким, как поролон, слоем высохшего и растоптанного конского помета. Хотя и отправили в тыл эшелон с ранеными, но двор уже был полон нашим братом – вновь прибывшими.

...Проходили уже четвертые сутки моего пребывания на этом "поролоне", присыпанном соломой. Нянечек госпитальных не хватало. И, бывало, поставят в центре двора ведра с кашей, положат около них вещмешок с хлебом, и мы действуем по системе самообслуживания. Все, кто может, выползают из-под навесов с кружками, котелками. Я ходить не мог, но на четвереньках с обмотанными тряпьем коленками передвигался довольно энергично. Так что еще и помогал товарищам по несчастью. Вначале разделывал хлеб, затем "разносил" еду.

К концу дня обычно отправляли очередную партию раненых в тыловые госпитали, и нас наконец перевели со двора в палаты здания. Меня поместили в комнате, где на застеленном соломой полу лежали танкист с обгоревшим лицом, раненый артиллерист и летчик из экипажа Пе-2. Пилот этот с обожженным лицом и руками – щека и язык у него были разорваны осколками снаряда – не мог ни говорить, ни есть. Его кормили через тонкую резиновую трубочку из поильника. Настроение у меня прескверное – попытка в первый же день пребывания в госпитале связаться со своим полком не удалась. Вглядываясь в синеву неба, я постоянно корил себя за непростительную промашку в полете: как же не заметил, как мог допустить, чтобы какой-то шальной очередью – без боя! – вывели меня фашисты из строя...

Решаю бежать в полк! Признаюсь товарищам, что эвакуироваться не буду. "Ходули" выпрошу и убегу, не дадут – уползу...

Мне сделали очередную перевязку. Самое страшное для моих ног миновало. А когда получил костыли, принялся за разработку побега. Все рассчитал по правилам: ночью не сплю – нужно уйти до рассвета, охрана госпиталя проверена; каптерка с обмундированием по соседству с нашей палаткой, и замок на ней висит простейший – для виду. Сосед-артиллерист открывает его гвоздем, я забираю брюки – такие же, как были у меня, разрезанные, с обильными следами крови. Так все и сделал. Только вот гимнастерки почему-то не оказалось – решаю идти без нее.

Дождь, начавшийся с вечера, к середине ночи стих. Но под ногами слякоть, костыли расходятся в стороны – и падаю носом в грязь. Поднимаюсь, но, еще не выйдя со двора госпиталя, падаю вторично и убеждаюсь, что в таких условиях далеко не продвинуться. Возвращаюсь в палату грязный и злой. Товарищи пытаются успокоить:

– Завтра будет хорошая погода. Уйдешь, не огорчайся.

С утра засияло солнце. Земля подсохла, и ночью, на девятые сутки после прыжка из горящей машины, второй раз распрощавшись с товарищами, я покидаю госпиталь.

По Короче, боясь, как бы не задержали, иду торопливо. Очутившись на окраине, останавливаюсь у дороги в надежде встретить попутную машину и лежу минут тридцать. Темнота рассеивается – вся Короча как на ладони. И страх быть задержанным гонит меня вперед. Ковыляю на костылях часа полтора – дорога мертва, по ней нет никакого движения. Путь держу на ближайший аэродром братского полка нашей дивизии.

Уточнив направление, сворачиваю на проселочную дорогу – напрямик к аэродрому, она проходит через две небольшие деревушки. Питаюсь, как в песне: "Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой". Старушки, женщины, детвора смотрят на мой далеко не воинственный вид с удивлением. И действительно, я – босиком, левая нога, согнутая в колене, висит на подвязке, правая – с засученной штаниной брюк, в бинтах не первой свежести, нательная рубашка с тесемками вместо пуговиц нараспашку, заросшее лицо, взъерошенная шапка нерасчесанных волос – куда как хорош! Но мне давали хлеб, картошку, а в одном месте даже кружку молока. А я в знак благодарности проводил успокоительные душевные беседы и отвечал на множество самых разнообразных вопросов.

– Родной, не видал ли моего сынка Колю?..

– А скоро ли войне конец?.. – спрашивали крестьянки.

– Воюет ваш Коля! Гитлера скоро повесим!.. – убежденно говорил я. А тем, кто несколько месяцев не получал от своего солдата весточки, советовал ждать и не терять надежды на встречу. Указывая на себя, добавлял, что, возможно, как и я, где-нибудь в госпитале или у партизан, что уж не до писем им.

Так я прошел тридцать пять километров – и ни одной автомашины! Ладони рук и под мышками растер костылями в кровь, да и усталость валила с ног. К вечеру, когда солнце в безоблачном небе опускалось к горизонту, вышел к окраине аэродрома, и – боже ты мой! – на нем ни одного самолета, никаких признаков жизни! Братский полк ушел...

"Все, конец тебе, Кирилл! Свалишься и сгинешь в этой деревушке", резанула по сердцу малодушная мыслишка. Стою и раздумываю: "Что же делать?" Вдруг вижу: из лесопосадки, что на правой стороне аэродрома, идет слабый дымок. Протираю глаза: не мираж ли? Нет, снова тянется струйка дыма... Я дотащился туда в надежде встретить кого-либо из аэродромной службы.

То-то была радость! Стоит автомашина, рядом у костра три человека. Оказывается, это шофер и два механика, оставшиеся здесь, чтобы сдать на склад мотор. Свою задачу они выполнили, а как справятся со второй – печеной картошкой, – поедут в свой полк на новую точку. Объяснив им, кто я, сажусь рядом с машиной на кучу соломы и жду – мне не до картошки в мундире.

В тот же вечер, хотя и поздно, мы были в братском полку. Встретили как своего и сразу же сообщили в часть, откуда утром на По-2 прибыл летчик Аладин и забрал меня. Радость при встрече с товарищами была безграничной. Амелин, как мне казалось, выглядел счастливым не менее, чем я. От него мы только и слышали:

– Я им говорю, что ты жив, а они не верят, твердят одно и то же – погиб в бою или подорвался на мине...

Оказывается, на мои поиски выезжал майор Башкирцев и машина его подорвалась на минах. Майор вернулся с известием, что летчик, приземлившийся в этот день на нейтральной полосе с парашютом, погиб, подорвавшись на минном поле.

Замполит, радостный и взволнованный, убеждал меня и всех присутствующих:

– Мне хотя и неудобно ссылаться на приметы, но все же скажу. Народная молва утверждает: если тебя сочли погибшим, а ты оказался целехоньким – будешь жить долго. Ты теперь у нас – как заговоренный от пуль и снарядов!..

Наш авиаполк, чтобы не отставать от наступающих войск, перелетел на аэродром неподалеку от Харькова. Впервые я перебазировался на новую точку на автомашине. А вскоре командир полка, убедившись, что ноги мои справляются с управлением самолета, разрешил слетать по кругу, на пилотаж, и вот снова я в боевом строю, в родной эскадрилье.

Первое время, правда, до самолета я добирался на костылях, потом без них, стараясь меньше хромать: увидит, кто из старших – дадут нагоняй. Но жизненные силы организма, страстное желание летать и сражаться одержали верх – раны мои зарубцевались, и я уже редко вспоминал о них.

В суровых боях Курской битвы неизмеримо окреп весь наш полк. Пламя огненной дуги закалило воздушных бойцов; выросло их боевое мастерстве. Многие из летчиков, прибывшие к нам перед битвой, достойно прошли ее суровое испытание, совершив до 25-40 боевых вылетов.

Часто вспоминаются мне жаркие схватки в небе над Курской дугой. 53 боевых вылета, 27 воздушных боев, 9 сбитых самолетов врага – таким стал мой личный счет за время боевой работы под Белгородом.

Щит пехоты

Начинался новый этап вашего летне-осеннего наступления на советско-германском фронте. Но враг не просто отходил: он цеплялся за каждый населенный пункт, за всякую удобную позицию.

Как-то нам поставили задачу на сопровождение двух девяток пикировщиков; которые должны были нанести удар по днепровскому мосту. Необычность предстоящего полета заключалась в удаленности цели и рекомендациях по выполнению этого задания: истребители взлетают с аэродрома подскока, а именно – из-под Харькова. По маршруту, начиная от линии фронта до цели, были указаны лесные массивы, в которых следовало укрываться в случае непредвиденного покидания самолета или вынужденной посадки.

Когда мы определили расстояние до объекта удара, произвели расчет расхода горючего на боевом режиме, то убедились в правоте указаний: топлива в обрез, только чтобы дойти до моста и обратно; гарантийного запаса, предусматриваемого в таких случаях, нет. А если будет бой, хотя бы пятиминутный, горючего до Харькова не хватит.

Мысль каждого пилота работала в одном направлении – экономичный режим полета, сокращение времени возможного боя. Если же подобьют, откажет мотор," выработается топливо – дорога только к партизанам. Долго там не задержимся: враг отступает – месяца через два-три подойдут наши и вернемся в свой полк. Кое-кто из летчиков настолько живо вообразил себя партизаном, что запасся тёплой фуфайкой и пристроил в кабине самолета армейскую шапку-ушанку и автомат.

Незадолго до этих необычных приготовлений в полк пришло новое пополнение летного состава: А. Амуров, А. Хлебалин, чуть позже – В. Погодин, Н. Павленко. Вслед за ними со 193-м полком, перегоняющим машины для дивизии, прилетели И. Середа, М. Литвинов, Е. Гукалин, Н. Васильев.

Уровень подготовки молодых летчиков не отличался от уровня подготовки их предшественников, и все эти ребята, конечно, хотели поскорее пойти на боевое задание. Но в столь трудный вылет по уничтожению днепровского моста их не включили. Наряд истребителей состоял из восемнадцати самых опытных летчиков нашей части, двенадцать таких же бойцов, не раз опаленных в огне воздушных атак, взяли из братского 193-го истребительного авиаполка. Командиром всей группы назначили Подорожного.

К вечеру 7 сентября все экипажи перелетели на аэродром подскока. Здесь мы наконец-то познакомились с экипажами "пешек". До этого встречались только с ведущими некоторых групп да экипажами-разведчиками, которые перед вылетом на фотографирование переднего края прибывали к нам, чтобы согласовать действия.

На общей предварительной подготовке до летного состава были доведены цель и маршрут, задачи истребителей, варианты преодоления ПВО противника.

Командир объединенной группы проникновенно сказал:

– Мы не раз убеждались в ювелирной точности работы пикировщиков. Истребители надеются, что вы и сейчас сработаете на славу – разнесете мост, и враг лишится возможности подвозить войска к фронту. Обещаем, что ни одна атака "мессершмиттов" не отвлечет вас...

Подготовка к завтрашнему дню была окончена. Экипажи – и пикировщики, и истребители – гурьбой пошли на ужин в столовую.

У пилотов, на мой взгляд, больше чем у кого-либо раскованности и простоты в минуты веселья. За столом царит шутка и добросердечность, здесь и молчаливый по природе человек становится общительным. На фронте, правда, нам редко удавалось вот так сесть за грубо сколоченный стол и выпить свои боевые сто граммов в окружении многих десятков бойцов-побратимов. Возможно по этому и запомнился тот задушевный товарищеский вечер, не отмеченный в журналах боевых донесений.