Текст книги "Гуси-лебеди. Настасья (СИ)"

Автор книги: Кира Костырик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Идя в хвосте скорбной процессии, Настасья думала о том, что с возрастом начинаешь ко всему относиться проще. И смерть воспринимается не как чудовищное горе, а как естественный итог всей прошедшей жизни.

Оглянувшись, Настасья увидела свою деревню, ветхую, с полуразрушенными заколоченными домами, и подумала, что придет такой день, когда вся жители переедут сюда, на тихое деревенское кладбище. Лягут под молодой порослью берез и застынут навеки. А темный лес незаметно сойдет с пригорка и поглотит то место, где когда-то жили люди. И никто не вспомнит молодую женщину по имени Настасья. Не вспомнит ее сына, единственную ее кровиночку, не узнает, что потеряла она его, не уберегла, и даже могилы у него нет.

Настасья прижала ладонь ко рту и зарыдала. Иринка тихо гладила ее по рукаву старого пальто и молчала.

На кладбище постояли, повздыхали и такой же растянувшейся процессией пошли обратно. Дошли до деревни, по главной и единственной улице добрели до дома покойника.

Настасья готовила кутью и горячее, Иринка металась между кухней и комнатой. Ольга с мужем Николаем принесли водки. Они были единственными, к кому дочь с зятем приезжали каждую неделю. Поэтому за алкоголем бежали к ним. Матвеич предложил самогону, у Иринки было смородиновое вино, но Настасья была уверена: на поминках пьют только прозрачную, горькую, похожую на слезы, водку. И ничем другим заменить ее не разрешила.

Выпив, старухи оживились, у них проснулся аппетит. Горячее и салат съели подчистую. Немногочисленные мужчины начали громко разговаривать о хозяйстве, бабки шептались о ценах. Жена казака Кубаткина рассказывала Иринке что-то захватывающее, и та сидела, открыв рот, и автоматически возила ложкой по пустой тарелке.

Уже поздно вечером, помыв посуду и проводив старух, Настасья вспомнила, что у Гаврилыча, кажется, был кот. Увидев толпу, он метнулся входящим под ноги и скрылся в осенних сумерках. И сейчас Настасья, заперев дверь, пошла его искать. Она покричала в темень двора, пошарила под столом и кроватью, заглянула в пустой и холодный погреб и вспомнила про чердак.

По приставной ходящей ходуном лестнице, опасаясь, что вот-вот обломится перекладина, Настасья полезла наверх. На чердаке было тихо и темно. Покыскав в пустоту и не услышав ни звука, женщина уже собралась спускаться. Когда вдруг, почти рядом, услыхала скорбное "мяу".

– Вася, Васенька, кис-кис, – обрадовалась Настасья. – Иди сюда.

Она сделала неуверенный шаг, помахала руками, подзывая кота, и собиралась идти дальше, как неожиданно ощутила сильный толчок под колени, и Вася, теплый и большой, потерся ей об ноги, тихонько урча. Настасья взяла кота на руки, удобнее перехватила его левой рукой. И так, держа кота одной рукой, а другой держась за перекладины, спустилась вниз.

Зашла в дом, взяла кошачьи пустые тарелки, подобрала со стула старую рубаху умершего хозяина, чтобы кот не пугался новых запахов ее дома. Взяв это нехитрое котово наследство, Настасья обернулась на Ваську. Кот сидел в центре опустевшей и уже начавшей остывать комнаты и непонимающе смотрел по сторонам. Встал, прошелся, задрав хвост, обнюхал кровать и осторожно запрыгнул. Оглянулся на Настасью и тонко, словно потерявшийся котенок, мяукнул. Настасья проглотила ком в горле и прошептала:

– Пойдем, Васенька. Покажу тебе новый дом.

Пока возвращались с котом к себе домой, повалил первый снег. Огромными пушистыми хлопьями он мягко падал на волосы Настасьи, на темную шубку кота. Женщина прижала зверя к себе еще крепче и прибавила шаг. И всю дорогу до дома под ее рукой билось маленькое и горячее сердце.

3 часть.

Прошел год. С каждым днем все труднее было заставлять себя просыпаться, глотать ненавистную еду, заниматься домом и огородом. Во сне Настасья падала в темные ямы, кричала от страха, просила о помощи. Просыпалась в слезах и с колотящимся сердцем. Шептала беззвучно «Богородица, дева, радуйся», забывала слова и снова проваливалась в зыбкие пески снов.

Каждый день ее навещала Иринка, ходила за ней по пятам, молчала или невпопад рассказывала какие-то новости, испуганно смотрела, вздыхала, вытирая украдкой слезы.

Настасья отключалась от слов, от окружающих сочувственных взглядов. С каждым днем становилась молчаливей, уходила в свои переживания, ничем не интересовалась. Вечером, измучив себя работой, закрыв дверь и занавесив окна, ложилась спать пораньше. Натягивала до подбородка одеяло, шептала имя сына. Засыпала и снова падала в ямы, вязла в трясине, молила сына, чтобы приснился; но молитвы уходили в пустоту – сын не приходил даже во сне.

В последний день лета Настасья решила съездить на несколько дней к сестре. Попросила Макаровну приглядеть за котом, собрала несколько банок с соленьями и вареньем в подарок и, когда стало смеркаться, пошла к Матвеичу договариваться о транспорте. Вечер был тих, ветерок ласков и, если забыть обо всем, то вот оно, счастье. Идет за тобой по пятам, ластиться теплым ветерком, звонкими песенками цикад, гулкими и бодрящими криками ночных птиц. Настасья остановилась, закрыла глаза и подняла лицо к небу. "Господи, приму все, что дашь, но умоляю, верни его, верни". Постояла, прислушиваясь к странным ощущениям чуждого для него покоя. Удивилась, что вот, подумала о сыне – а тоски больше нет, лишь огромное чувство любви и веры. Открыла глаза, обернулась на темный лес и вздрогнула. Возле леса виднелся высокий темный силуэт. Настасья моргнула, сделала неуверенный шаг в его сторону, но силуэт уже исчез. Сердце бешено колотилось, вспомнились Иринкины истории, которые она рассказывала шепотом о странных людях, что приходят и стоят под окнами. Кто их еще видел кроме этой глазастой?

Матвеич жил недалеко, и Настасья, пока шла, все поглядывала на лес, но больше никто не появлялся.

Старик обрадовался, словно и не виделись каждый день, поддержал:

– Молодец, Настя, съезди, съезди к сестренке, повидайтесь, не убежит огород-то.

Настасья устало улыбнулась, покачала головой и заторопилась домой: вопрос решен, пора и честь знать. Старик суетился, размахивал руками, Настасья смотрела на него ласково, словно родитель на ребенка, и видела, что Матвеич действительно рад за нее.

Настасья обняла его, прошептала спасибо. Старик сконфузился, закашлялся, неловко похлопал ее по спине. Настасья рассмеялась и потянула на себя тяжелую дверь.

На улице совсем стемнело, деревня засыпала; наверху, в небе, словно непослушные цыплята, выскочили и разбежались звезды. Настасья подняла голову и долго стояла, вглядываясь в вечное и прекрасное небо.

Где-то в стороне раздался тихий звон. Женщина очнулась, опустила тяжелую голову. Глаза слипались, звезды шептались наверху, и Настасье казалось, что она разбирает каждое слово. Добрела до дверей, удивляясь своей сонливости, расстелила постель, из последних сил умылась и упала в темный и тихий сон.

И снова, как когда-то, белой гусыней плыла она по бескрайнему небу. Не глядя по сторонам, вытянув до боли сильную шею, уверенно взмахивая мощными крыльями, направилась к темному лесу. Исчезли все мысли, чувства, кроме ощущения правильности происходящего.

Лес молчал. Казалось, он наблюдает тысячами крохотных глаз, настороженно следя за приближающейся птицей. И Настасья ощущала неуверенность и уязвимость леса, словно во сне он стал живым существом.

Подлетев к ближайшей сосне, грузно приземлилась, постояла секунду, задумавшись, собираясь с силами, и вдруг начала яростно долбить темную кору. Полетели щепки, полились пахучие смоляные слезы. А гусыня все била и била древнее дерево, не обращая внимания на боль, на гнев застивший разум, на выскакивающее сердце. Остановилась, отдышалась и громко закричала, вытянув шею до хруста. Что она кричала, Настасья так и не поняла. Но были в этом крике слезы, боль и просьба.

Она развернулась, и, устало переваливаясь, переставляя широкие лапы, медленно направилась в сторону деревни, удовлетворенно разговаривая сама с собой, погагакивая и изредка, повернув голову и глядя на лес, сердито шипя.

Утром пришла заспанная Макаровна. Она зевала, заражая Настасью сонливостью. Разговаривала с котом, гладила, чесала его за ушами и так ему надоела, что Васька запрыгнул на шкаф и смотрел на их приготовления, сердито мотая хвостом. Посидели на дорожку, сгорбившись на табуретах и отводя взгляды. Настасья услышала с улицы гудок машины и вскочила.

– Ну, с Богом, – крепко обняла свою подружку, поглядела на сердитого кота и обе вышли за дверь.

В машине сидел бодрый, никогда не унывающий Матвеич.

– Ну, что Настасья, по утреннему холодку, да с ветерком?

Матвеич хорохорился, Иринка, увидев его, поздоровалась и важно задрала нос, и Настасья, глядя на этих двоих, неожиданно подумала: "А ведь неплохая пара". И усмехнулась своим мыслям.

– Ты чего? – подскочила Иринка, искренне радуясь, что подружка наконец-то улыбнулась.

– Да, так, – ответила ей Настасья весело. – Хорошо мне с вами.

Сказала – и сама поверила в свои слова. Подумала о странном сне, об ощущениях после него. Тело налилось странной злой силой. По рукам и ногам мелкими покалываниями разливался гнев. Настасья глубоким вдохом набрала в грудь чистого, с сосновой горчинкой воздуха, задержала дыхание, успокаиваясь. По телу разлилось спокойствие, но обманчивое, недолгое.

Она выдохнула и полезла в кабину. Сумку поставила на колени, придерживая рукой. Дороги у них были не ахти, колеса машины то проваливались в ямы, то взлетали на колдобинах.

Неделя в гостях пролетела незаметно. Сестры и наплакались, и насмеялись. Вспомнили родителей, пропавшего деда.

– Так не нашли, – качала головой Лида. – А помнишь, тетка Галя, соседка наша, про лес рассказывала? Будто есть в нем такое место, где наш мир соединяется с другим. И те кто, в том мире живут, будто бы стражи, не пускают всякую нечисть в нашу деревню. А деревня наша – не просто несколько домов, а последний приют для избранных. Ну, если весь мир погибнет, именно с нашей деревеньки он начнет строиться заново. Не помнишь? – Лида глянула на остолбеневшую Настасью и закончила испуганной скороговоркой. – Но в последнее время слабы они стали, вот и забирают из нашего мира к себе разных заблудившихся путешественников.

Лида зажала рот рукой, с ужасом глядя на Настасью.

– Прости, какая же я дура, прости, – зашептала.

Настасья порывисто обняла ее:

– Сказки это все, сестренка, сказки.

Зажмурила глаза, стиснула крепко зубы, чтобы не заплакать. Сказки, конечно, но как объяснить сны и странные мысли и знание, словно бы рожденное с ней, что никогда нельзя из деревни уезжать. Как же быть с этим? Настасья тряхнула головой, открыла глаза.

– Сказки, – повторила она, – все сказки.

Лида глянула ей в лицо и неожиданно засмущавшись, зашептала в самое ухо:

– А у меня новость, никому не говорила, сглазить боюсь, – помолчала и шепотом добавила, – беременная я, Настюша, представляешь?

Настасья собрала все силы, обняла ее крепко и тоже зашептала:

– Ну, вот и дождалась, а ты не верила.

На глазах появились слезы, потекли по щекам, по шее. Горячие и искренние.

Обратно Настасья возвращалась на машине сестриного мужа. Нагруженная подарками, сидела на заднем сидении огромной машины, смотрела в окно и усмехалась: еду, словно королева, со всеми удобствами.

Только после того как дорога повернула от колхоза в сторону их деревни, и Настасья увидела родные поля и рощицу вдоль дороги, поняла, как соскучилась по родным местам. И такой восторг почувствовала от того, что возвратилась, что живет, окруженная такой красотой и покоем, что захотелось выскочить из авто, разбежаться и взлететь. А потом парить над деревней, над бескрайним темным лесом и любить, любить. И этот странный, хоженый-перехоженный, но такой загадочный лес, и деревянные постройки, и древние темные колодцы с ледяной водой, и деревенских жителей, которые почему-то всегда представлялись Настасье особой расой. Все долгожители, никто не болеет и земля у них особенная и деревня и вышли они все кажется из темного леса, а кто-то и ушел в него.

Настасья недоуменно распахнула глаза, оказывается, она задремала, вот откуда эти странные мысли. И про особую расу и про темный лес, который, оказывается, им всем дом родной.

"Только мне одной он врагом стал", – с усталой злостью подумала Настасья.

Зять помог ей выйти из машины, перенес вещи в дом, молча, не спрашивая ни о чем, оглядел хозяйство. Заметил брошенные у забора доски, спросил: «Прибить?». Но Настасья, опустив глаза и сжав губы, покачала головой: «Нет». Зять кивнул, махнул рукой и умчался по пыльной деревенской дороге обратно в город.

"Хороший муж Лидке достался", – размышляла Настасья, распаковывая сумки и пакеты. – "Работящий, богатый. Да и ее любит. Вон сколько без детей жили, а не бросил".

Она села и устало вздохнула: "Надеюсь, и с детьми не бросит".

Накатила тоска. Настасья ссутулилась, прикрыла глаза, на веках красными всполохами горели невыплаканные слезы. Долго сидела, закрыв лицо руками, пока не услышала негромкое царапанье. Вздохнула, вытерла слезы и, не включая свет, в шуршащем полумраке подошла к двери. Улыбнулась, услышав требовательное и одновременное жалобное мяуканье. Впустила кота и, не удержавшись, подхватила на руки, прижалась щекой к мягкой, пахнувшей травой, землей и солнцем шерсти. Кот тут же откликнулся громким дробным мурлыканьем, но баловал ее своей нежностью недолго, соскочил с рук и важно прошествовал к своей миске. Долго пил воду, сгорбившись и прикрыв глаза, затем, не торопясь, подошел к Настасье и сел возле ног.

– Ну, хорошо тебя в гостях кормили? – Настасья, не глядя на Ваську, занялась обычными, так успокаивающе действующими на нее делами: подмести, переставить, протереть. Руки действуют автоматически, а накапливающая усталость не дает мыслям метаться, а сердцу болеть. Замучить себя работой, кажется, стало ее целью.

Кот сидел неподвижно, не отрываясь, глядел на нее бездонными изумрудными глазами, пока Настасья, не заметив его пристального взгляда, не нахмурилась и не согнала с места. Кот, словно бы очнувшись, коротко мяукнул, потерся о ноги и завалился спать на свой половичок, как ни в чем не бывало.

Стало не по себе. Ощущалась неясная тревога, внезапно захотелось, словно маленькой девочке, прижаться к бабушке или спрятаться под одеяло и отгородиться от этого, такого пугающего мира.

Настасья задернула плотно шторы, закрыла дверь, зашла в комнату. Быстро разделась, но перед тем, как юркнуть в кровать и забыться сном, неожиданно в одной ночной рубашке, подошла к огромному во весь рост, зеркалу, доставшемуся ей от бабушки, и пристально всмотрелась в свое отражение. За год она похудела, запястья стали уже, ноги стройнее. Настасья стояла, рассматривая себя растерянно и удивленно, словно заново открывая себя, свою сущность. Женщина в зеркале показалась ей незнакомкой. В ее темных глазах было больше жизни, чем в Настасьиных, давно потухших.

Спалось плохо. Тихий стук в дверь поднимал ее с кровати. Настасья вскакивала, распахивала дверь и долго вглядывалась в непроницаемую темноту. Темнота казалась живой. Она затягивала, что-то невнятно шептала, и Настасья испуганно захлопнув дверь, снова оказывалась в кровати. Распахнув глаза, лежала, ничего не понимая, удивляясь, до чего же натуральным был этот сон, вот и ступни такие холодные, словно бежала по прохладному полу, а затем стояла возле дверей с бешено колотящимся сердцем, прислушиваясь к ночи за дверями. Снова засыпала и снова просыпалась от стука в дверь, снова стояла, дрожа, возле дверей, тихо спрашивая: «Кто там?»

Но ночь молчала, лишь слышалось как будто чье-то тяжелое дыхание, шаги, уходящие прочь. И снова Настасья лежала в кровати, пытаясь унять дрожь, и понимала, что это сон. Только сон.

Утром болела голова, но женщина заставила себя встать рано и, не позавтракав, поспешила на огород. Копала, собирала остатки урожая, присаживалась ненадолго отдохнуть и снова подрезала, выдергивала, собирала.

Небо хмурилось, ветер хватал холодными лапами, обжигал голые колени. Давило в висках и шум в голове сливался с сердитым шумом далекого темного леса.

Настасья распрямилась и оглядела безлюдную улицу, затем подняла глаза к небу и замерла. Там, высоко, так высоко, что ни птица, ни самолет не летают, сверкали звезды. Они, то словно играя, прятались за набегавшими тучами, то, когда тучи уходили, глядели вниз.

Настасья опустила голову, потерла воспаленные от бессонницы веки. Ветер стихал, облака посветлели и, не суетясь, плыли, чтобы растаять где-нибудь в теплых странах или, если ветер переменится, налиться грозовой водой и извергнуться бушующим ливнем на шпили и черепичные крыши далеких городов.

На соседнем огородике также копалась в земле ее соседка, тетка Галя. Она жила одна, и было ей почти девяносто лет. Настасья, словно в первый раз, с удивлением заметила, как крепка та для своего возраста, как медленно, но почти без передышек, работает, как светло и уверенно горят ее глаза.

Настасья снова взглянула вверх. Небо прояснилось и казалось таким высоким и прозрачно тонким, что если встать на цыпочки, то можно заглянуть за отогнутый лепесток небесной тверди и сосчитать все звезды и планеты.

Голова кружилась. Удивительное спокойствие, смешанное с уверенностью, что это особый день, окутало Настасью. Она увидела себя со стороны: немолодая, уставшая женщина, потерявшая сына, а на лице – упрямая и счастливая улыбка. Это состояние удивило ее и немного напугало. Вопросы, словно сухой песок, посыпались один за другим: "Кто мы? В каком месте я живу? Что мне делать сейчас?".

Спокойствие и уверенность наливали тело силой. Энергия бурлила, выпрямляя уставшую спину, бежала по рукам, давая им легкость и крепость. Настасья сжала кулаки и твердым шагом направилась к маленькому сарайчику с инструментами.

Не замечая ошарашенного взгляда соседки, вышла оттуда с топором в руке и, не меняясь в лице, не теряя уверенности, не вслушиваясь в слова, что кричала из-за забора тетка Галя, не слыша грозного лесного рокота, не обращая внимания на сухие стебли травы, колющей ноги, уверенно двинулась к лесу.

Было около полудня, слабо светило осеннее солнце, но лес стоял погруженный в густой туман. Не пели птицы, замерли звуки. Словно туман, навалившись огромной студенистой массой, задавил все живое.

Настасья молча стояла возле кромки леса, сжав рукоять топора и удивляясь, что не испытывает совершенно никаких чувств. Даже той радости, что накрыла ее, когда увидела звезды в небе. И того чувства уверенности, когда бежала по дороге с одной мыслью: забрать то, что ей принадлежит; даже гнева, того праведного материнского гнева, что давал ей право требовать. Ничего не было. Лишь пустота внутри, лишь молчание леса и нарастающая паника – права ли? Права ли, что поверила в глупые сказки, в странные мифы о лесном запретном царстве? Права ли в том, что хочет сделать сейчас? Ведь можно вернуться домой, принять судьбу и жить дальше. Смиренно ждать, что наступит нужный час, и к ней придут знания, что потери и жертвы были не напрасны, и мир с благодарностью склонит колени перед ней, ее сыном и сотней поколений жителей, сберегших этот рубеж.

Настасья вздохнула и подняла топор, опустила, немного постояла, а затем, нырнув в туман, побрела вглубь леса.

Слушая глухие лесные стоны, хруст, попадающих под ноги мелких сучьев, шорох лежалой пожелтевшей хвои, Настасья раздумывала о том, что сейчас она похожа на нерешительного убийцу, идущего на преступление. Она вздрогнула от такого сравнения и остановилась отдышаться. Туман не редел, но звуки стали четче, и если прислушаться, можно было расслышать отдельные слова и быстрые шаги, спешащие к ней навстречу. Но Настасья не хотела слушать ложные обещания леса, она приложила ладонь к гладкому стволу дерева и легко погладила прохладную кожу.

Потом отошла на шаг, размахнулась и вонзила острый топор в тело сосны. Дерево зазвенело, зашумела его крона, и Настасью осыпало хвоей. Женщина ударила снова, полетели щепки, где-то застучало, застонало, звон стал громче. Настасья ударила в третий раз, звон настиг волной и взорвался внутри головы. Женщина ударила снова и ощутила боль в сердце. Дрожали руки, колени подгибались, Настасья жадно хватала ртом влажный туман, но снова, медленно, будто нехотя, поднимала топор и била наотмашь. Когда топор выпал из ослабевших рук, Настасья мешком свалилась у подножия изуродованного дерева.

Силы закончились, как и надежда. Остались лишь отчаяние и стыд. Настасья закрыла лицо ладонями и зарыдала. Громко, навзрыд, выпуская со слезами, всхлипываниями и стонами, весь свой гнев.

Туман начал рассеиваться, звуки стали ярче и живее. Равнодушная от усталости, Настасья сидела на холодной, колющей ноги пожелтевшей хвое и лениво вдыхала запах смолы, побежавшей по открытой ране дерева. Издалека доносился чей-то голос, но Настасья, закрыв глаза, впала то ли в сон, то ли в полузабытье. Она все больше погружалась в транс, не ощущая ни холода, ни боли в ладонях. Хотелось уснуть, слиться с лесом, стать с ним одним целым, исчезнуть в его пугающем шорохе, увязнуть в терпкой смоле. Раствориться в холодном осеннем воздухе, забыть свою боль, стать равнодушным деревом. Или птицей взлететь к далекому небу и крикнуть в его равнодушную синеву: зачем? Для чего нужно ей это испытание? Кто сильный и всевластный решил с ней так поступить?

Ветер высушил слезы, убаюкал своей заботой. Настасья, привалившись к израненному дереву, заснула. Сквозь сон она слышала, как кричала и кричала какая-то птица. То ли прости, прости, то ли...

– Мама, проснись!

Настасья распахнула глаза.

Рядом стоял ее повзрослевший сын и улыбался. Ветер ласково перебирал его светлые волосы. Настасья зачарованно смотрела на Антона, не в силах пошевельнутся. За спиной сына просматривался высокий, весь в черном, незнакомец. Он стоял молча и неподвижно, но Настасья ощутила исходящую от него уверенность и силу.

– Антошенька, – слабым голосом позвала сына Настасья. – Что случилось? Где ты был так долго?

Она попробовала встать, но ноги не держали. Антон опустился рядом с ней на землю, и Настасья вцепилась в его плечи, сжав так сильно, что занемели руки.

– Мамочка, – Антон говорил тихо, и Настасья плохо разбирала слова. Слезы катились из ее глаз, мокрые щеки стыли на холоде, она дрожала и, заглядывая сыну в лицо, все спрашивала:

– Что же с тобой случилось, сынок?

– Мамочка, – повторил ее единственный сын, ее пропажа, – со мной все хорошо, я помогаю людям. Я сам решил остаться. Мамочка, прости меня, прости, что не давал о себе знать.

Он уткнулся ей в плечо.

– О чем ты говоришь, я не понимаю. Кто этот человек с тобой? Ты жил у него? Тебя не обижали? – Настасья вытерла щеки. – Ну, ничего, сейчас все будет в порядке. Мы пойдем домой, вот люди-то обрадуются. Позовем соседей, я постряпаю пирогов, и все будет хорошо. И товарища своего тоже позови.

Голос сына то приближался, то отдалялся, да и сам Антон словно плавал в каком-то мареве. Настасья терла глаза, но лицо сына по-прежнему скрывала какая-то пелена.

– Мама, слушай, – шептал Антон, – Я случайно попал в их мир. Сначала я растерялся и испугался, но мне помогли и все объяснили. Мама, много лет они защищали границы, чтобы никакие твари не смогли проникнуть в наш мир. Сейчас там ужасная разруха, много воинов погибло, поэтому нужно помочь. Мама, ты ведь сама меня учила, что нужно помогать. Мама, прости, что ничего тебе не сказал.

Антон гладил ее по волосам, заглядывал в глаза. Настасья, словно пьяная, ничего не понимая, обнимала его, гладила по спине, вдыхала родной запах.

– Ты ведь еще ребенок Антошенька, – шептала она, – Чем ты можешь помочь? Ну, какая война, какие двери в другой мир, – спрашивала, а в груди все замирало, – сынок, знаешь, как я за этот год измучилась? Пойдем лучше домой, там мне все расскажешь.

Она поднялась на ноги. Антон молчал, понурив голову.

– Мам, я не ребенок, я решил остаться, – он нахмурился и упрямо закусил губы.

Настасья смотрела на него с ужасом. Она поняла то, что он никак не решался сказать. Стало душно, она рванула с шеи платок и, задыхаясь, умоляюще произнесла:

– Нет, я запрещаю тебе.

Потом вдохнула и крикнула:

– Ты никуда не пойдешь! Я не отпущу тебя.

– Мам, – Антон взял ее руку и прижал к своей груди, – Все дети рано или поздно уходят, просто у меня вот так получилось.

Настасья мотала отрицательно головой. Говорить она не могла, голос пропал.

– Нет, – с трудом выдавила она, тяжело дыша, – ты не поступишь так.

– Мама, – Антон говорил тихо, Настасье приходилось напрягать внимание и слух, чтобы расслышать. – Помнишь, как мы с тобой каждый день ходили к нашим старикам? Помнишь, как ты говорила о том, что кто же, кроме тебя, им поможет? А ведь у них и дети были, и внуки, но ты все равно шла и помогала. И пусть наши старики крепкие, все равно ты каждый день заходила и к деду Ивану, и к деду Моте, пока он жив был. И к бабе Нине. Да и Иринка, твоя подруга, после смерти мужа только в тебе спасение и находила. Мам, я ведь с тобой ходил и тоже помогал. Так как же теперь, узнав, что в моей помощи нуждаются, я захочу уйти.

Настасья молчала, в горле еще стоял ком, но дышать стало легче. Несмотря на боль и отчаяние, она поняла, что гордится своим сыном. Гордится тем, каким он стал, как рассуждает. Что не испугался уйти в чужой мир и там помогать неизвестным людям – а люди ли они? Настасья покосилась на молчаливого сопровождающего: стоит, молчит, и чего пришел? Настасья злилась на темного, но тот, заметив ее взгляд, приложил руку к груди и поклонился.

– Антоша, – Настасья крепко обняла сына за шею, слушая, как сильно и уверенно колотится его сердце. – А как же школа?

"А как же я?" – пронзил невысказанный вопрос.

Сын молчал, Настасья обняла его еще крепче, уже понимая, что должна отпустить, что, несмотря ни на что, должна пересилить себя. Но до чего же это было трудно!

– Мам, я ведь не умер, – Антон освободился из жадного захвата ее рук. – Думаю, мы еще увидимся. Не знаю, правда, когда и как, но я вернусь, обещаю.

Настасья разглядывала лицо сына, запоминая бледные веснушки и упрямую морщинку между бровями, светлые волосы, взлохмаченные ветром.

– Хорошо, – она сделала усилие и улыбнулась. – Ты не волнуйся, ведь я всегда здесь, буду ждать, сколько понадобится, хоть до скончания века, – она грустно улыбнулась и снова стала серьезной. Опустила голову, разглядывая лесной ковер под ногами.

– Мам, а ты тете Лиде позвони, ты сейчас ей очень нужна.

Настасья вскинула удивленно глаза, но перед ней никого не было, лишь тихий звон слышался неподалеку. Настасья рванулась вперед, но пробежав несколько шагов, замерла, покрутила головой, прислушалась. Было тихо, переговаривались о чем-то сосны, в их вышине пели птицы, и ветер разносил эти звуки во все стороны света. Настасья прислушалась к себе. Она не спала, но все, казалось, превратилось в какой-то странный сон. Она обвела взглядом лес, неожиданно замечая то, что раньше не видела. Лес стал светлым, прозрачным, просматривалась каждая иголка на дереве. Каждая травинка и каждый маленький цветок, казалось, имели свой голос. Настасья слышала голос леса, а еще голос поля за лесом, глухой рокот далекого города и тихий шепот родной деревни.

Она сделала шаг – и все деревья всколыхнулись и чуть согнули скрипящие стволы. Сердце Настасьи билось спокойно, и неожиданно она вспомнила сон, в котором летала птицей. Настасья медленно, словно сомневаясь, вскинула руки, и под звон леса, под прерывающиеся голоса птиц, под шелест мерзлых октябрьских листьев, под музыку низкого падающего неба, полетела. Ее охватил восторг, а сердце стало огромным от любви ко всему живому, к каждой травинке и каждой букашке. От такой любви всегда хочется плакать, но когда выплачешься, становится легко и радостно от того, что понимаешь, что все будет хорошо, и ты будешь жить вечно. А еще от того, что и лес, и поле, и каждый зовущий к себе дом – все твое. И нет никаких отдельных миров и людей, а есть единая земля, что живет и дышит на краю огромной вселенной, где юный светловолосый паренек с упрямо сведенными бровями охраняет границы от чужаков.

Настасья верила в это и, тяжело взмахивая крыльями, продолжала полет.