355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кэтрин Ласки » Восход звезды » Текст книги (страница 1)
Восход звезды
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 15:06

Текст книги "Восход звезды"


Автор книги: Кэтрин Ласки



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Кэтрин Ласки
Восход звезды

Вы знаете, что такое Га? Объяснить это трудно; скажу лишь, что это самое ценное качество любой совы. Буквально оно означает великий дух, а говорят так про сову, в желудке которой беспримерная доблесть уживается с такой же беспримерной скромностью.

Быть королем. Одиннадцатая книга легенд Хуула

© М. Л. Кульнева, перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Тропа духов

Мальчик смотрел, как поднимается и опускается тощая грудь старухи. От одного вдоха до другого проходило все больше и больше времени, пока они не стали совсем редкими. Она уходила в отанг – шла по своему последнему пути к вечности. Именно это и значило слово «отанг». Впрочем, она, конечно, не двигалась, в отличие от остальных – те действительно уходили, уходили прочь.

Гару объявила о своем намерении, когда люди племени начали грузить на сани нехитрый скарб – звериные шкуры, корзины, горшки, каменные инструменты, – чтобы отправиться в более плодородные и щедрые земли.

– Я отправляюсь в стойбища духов, – объявила Гару. – Жить с вами было для меня честью.

Люди зашептались, обсуждая благородство старой женщины, а она бросила на Тихо острый взгляд. Он прекрасно понял, что́ это означает: не ходи за мной! Однако Гару и сама знала: что бы она ни делала, все будет бесполезно. Мальчишка все равно пойдет за ней туда, где она решила умереть.

Когда все отправились в путь, он сделал вид, что тоже уходит. Но очень скоро Гару услышала возвращающиеся шаги – его хромота придавала им особый ритм, который ни с чем другим нельзя было спутать.

Когда он нашел Гару, та сидела, скрестив ноги и зажав в редких зубах неизменную трубку. Подняв трясущиеся руки, она начала разговаривать с ним на языке жестов, одновременно напевая что-то без слов. Жесты получались смазанными, но Тихо все равно их понимал.

«Вот правила: ты должен молчать. Ты не должен приносить мне еду. И воду. Ты не должен согревать меня – не ложись со мною рядом и не приноси мне звездное одеяло. Я соткала его для тебя. Не для себя. Если придет пума, беги, пусть она меня съест. – Ее руки на секунду замерли в воздухе, продолжая мелко дрожать. – И ни в коем случае не окликай меня по имени, иначе я собьюсь с тропы духов и не смогу добраться до их стойбища».

Тихо сосредоточенно кивал. Его обуревали странные чувства. Жаль, что она уходит, но одновременно и приятно, что в эти минуты он с ней. Гару не может умереть в одиночестве.

Не может, потому что он сам едва не умер в одиночестве вскоре после того, как родился, одиннадцать лет назад. Искореженная нога должна была стать для него приговором. Мать мальчика умерла при родах, через три недели после того, как его отца загрызла пума. Обычно новорожденных с какими-либо недостатками, таких как он, бросали умирать, но Гару спасла малыша. В племени эту женщину уважали – когда-то она была превосходным следопытом и знала звезды.

А еще Гару умела предсказывать погоду – чуяла облака еще до того, как они появлялись на горизонте. И болезни врачевала – многие считали, что ее снадобья помогают лучше всего. Вероятно, поэтому он и решил ее убить.

Сейчас, на грани жизни и смерти, Гару чувствовала облегчение от того, что заставила Тихо пообещать ей не мешать ее уходу. А знахарь наверняка помог ускорить этот уход, потому что с того дня, когда состоялась церемония кукурузных рылец, она чувствовала, как все больше немеют пальцы. Кукурузные рыльца опускали в забродившее пиво, и она ясно ощутила тогда, что в питье что-то подмешали. Скорее всего, знахарь натер чашу листьями травы-кровянки, яд которой очень сложно распознать. Он хитрый, этот знахарь, хитрый как койот. Он, конечно, не стал добавлять яд в пиво, потому что тогда отравилось бы все племя, умерло бы много людей. Впрочем, если бы отравленного пива глотнул Тихо, знахарь точно не стал бы из-за этого расстраиваться. Мальчик, несмотря на хромоту, отличался большим умом, а этого – чужого ума – шаманы боялись больше всего.

Нет, проклинать она никого не будет. Негоже умирать с проклятием на губах. Те, кто так поступают, становятся блуждающими духами и никогда не находят путь в стойбища отанга. Да и дух их не может найти новое земное воплощение, кроме как в теле ворона или стервятника – падальщиков. Ну уж нет. Гару скорее согласилась бы стать даже койотом – но только не падальщиком.

Мальчик по-прежнему сидел рядом. Гару чувствовала его присутствие. Казалось даже, что она слышит слезы, текущие по его щекам. И очень хотелось сказать ему: «Не плачь. Мне там будет хорошо».

* * *

Раз уж ему Гару когда-то не позволила умереть в одиночестве, то и Тихо сейчас ей этого не позволит. Он сидел и боялся даже мысленно произнести ее имя, чтобы дух Гару не сошел с тропы.

Он взглянул на старую женщину. Интересно, что бы она испытывала, если бы мальчика не было рядом? Наверное, все-таки почувствовала бы себя одинокой? Но в глубине души Тихо понимал: на самом деле его волнует не то, что чувствует Гару, а беспросветное одиночество, на которое эта смерть его обрекает, пустое место в жизни, когда ее не станет.

Что с ним теперь будет? Члены рода Гару, Люди Сожженной Реки, никогда не принимали Тихо как своего. Первый месяц жизни мальчика Гару была вынуждена прятать маленького калеку от соплеменников, потому что, если ребенок доживает до месяца, его уже нельзя бросить просто так. Но даже после того как Клан Сожженной Реки обо всем узнал, никто не спешил переселить старую женщину поближе к племени – они с Тихо так и жили на отшибе. Да, мальчик – в любом случае изгой, но слишком уж нужны были людям знания Гару.

Члены клана всегда избегали его взгляда. Если сейчас Тихо вернется к людям, никто не примет его у костра, ни с кем он не сможет лечь рядом, чтобы ночью слышать сквозь сон чужое дыхание. Мальчику не у кого будет учиться, не с кем разговаривать и петь песни за выделкой шкур для одежды и одеял.

Тихо соблюдал все правила, кроме одного: он ни за что не оставит Гару в одиночестве. Она не должна сбиться с тропы духов, а если вдруг собьется, нужно быть рядом, чтобы подхватить ее. Пусть он хромой и одна нога у него кривая и короче другой, но он сильный. Да и сколько она может весить? Вряд ли сильно больше овцы.

Он снова взглянул на Гару. Грудь женщины давно уже оставалась неподвижной. Мальчик подобрался поближе. Он не смог вспомнить, сколько времени прошло с ее последнего вздоха. Но вот грудь Гару снова приподнялась – воздух с трудом проходил через горло.

Вдруг она повела носом. «Неужели будет гроза?» – удивился Тихо.

* * *

«Запах… Этот запах… он ни на что не похож. Какое интересное место эта тропа духов!» Так думала про себя Гару. Ей чудился запах, с которым она не встречалась ни разу в жизни. Пахло как будто бы чьей-то шкурой… это точно запах зверя, а не человека. Зверя мощного и очень крупного. Куда крупнее собаки.

Женщина ощутила волнение. «Как много всего на пути к вечности… Как много интересного!» Тело легонько содрогнулось – словно ей вдруг захотелось сбросить кожу. Приятное чувство! Самой себе Гару казалась сейчас очень легкой.

Оглянувшись, она увидела свое тело – теперь оно значило для Гару не больше, чем старое одеяло или кусок выскобленной оленьей кожи, приготовленный, чтобы сшить штаны для Тихо. Больше ей это не нужно. Женщина заметила Тихо – тот, плача, склонился над бездыханным телом. Ей захотелось протянуть руку и погладить его по блестящим черным волосам. «Не плачь. Не тревожься». Хотелось вновь оказаться там, внизу, и утешить его… но с пути отанга не возвращаются.

Если бы Гару глянула на землю еще раз, искушение вернуться оказалось бы слишком велико. В беспредельности усыпанной звездами ночи Тихо казался не крупнее песчинки – еще меньше, еще беззащитнее, чем в тот день, когда она нашла его оставленным в лесу, у тропы. Но Гару больше не оборачивалась. Она шла к бледному свету, пронизывающему тени вечернего леса и звавшему за собой. Всепоглощающая тишина окутала мальчика, съежившегося под одеялом, – тем самым одеялом, которое старая женщина соткала для малыша в первый месяц его жизни. Но Гару больше нет; в его жизни больше нет тепла. Остались лишь пустота и вопрос, неотвязно бившийся в голове: что теперь с ним будет?

Глава первая
Тьма

Тихий дождик шуршал в ночи. Для Эсперо после пожара в каньоне мир вокруг стал странным. Старый конь по-прежнему чувствовал, улавливал запахи, слышал. Но он больше не мог видеть. Отныне Эсперо жил в сумеречном мире неясных черно-серых теней. Звезды на небе теперь были скрыты для него в любую погоду. Однако все остальные чувства стали острее, и конь научился чуять дождь еще до того, как тот начинался.

Неожиданно он с тоской вспомнил о удобствах прежней жизни, которую уже привык презирать, – о комфортной конюшне, где каждый день у него были свежее сено и вода, где конюхи чистили его скребницей и массировали натруженные мышцы и суставы. Воспоминание это оказалось весьма некстати. Пусть Эсперо и слеп, но он все же дикий и свободный конь. Ему удалось сбежать из Старого Мира, в котором правили люди. Теперь у него есть Новый Мир.

Эсперо тряхнул головой, словно желая прогнать мучительные мысли – рой мух, жужжавших в голове. Тогда он был узником, марионеткой, исполнявшей людские приказы. Он ни за что не отречется от свободы, от дикой жизни. Перед невидящими глазами коня возник образ молодой кобылки Эстреллы.

Именно она увела Эсперо и других лошадей из ужасного человеческого мира. Когда люди выбросили их за борт, ее мать, Перлину, растерзала акула. Но остальные спаслись, и Эстрелла, копыта которой никогда раньше не ступали по твердой земле, почувствовала себя по-настоящему дикой лошадью. Однако Эсперо, как и остальные, был рожден в Старом Свете и впервые подкован, когда ему было всего несколько месяцев от роду.

Удивительно, что именно Эстрелла впервые показала ему, как расстаться со старыми привычками, забыть людскую дрессировку, уздечку и мундштук, который засовывали ему в рот. Она показала, как отбросить все, чему их учили люди, и открыть для себя счастье свободной скачки. Неужели же Эстрелла погибла в пожаре? Увидит ли он ее еще когда-нибудь? Эсперо все сильнее ощущал нарастающее внутри него отчаяние.

В том каньоне Первый Табун оказался из-за коварства жеребца по имени Пегасус. Вспыхнувшее в каньоне пламя набросилось на лошадей, опалило Эсперо гриву и хвост, ослепило его. Он не знал, спаслись ли остальные или сгинули в пожаре, да и сам не понимал, как спасся. Эсперо ослеп, его легкие обгорели, но он выжил.

Конь прищурился, мучительно желая увидеть, как ночь сбрасывает поблекшую темную кожу, под которой проступает алая плоть зари. Как же темно! Слишком темно. Затянуто ли небо облаками? Светит ли луна? Если бы удалось сохранить для себя хоть чуть-чуть лунного света, чтобы найти место для сна! Эсперо так хотел поймать хоть один лучик, чтобы лелеять и хранить его под веками; может быть, с его помощью удалось бы найти старых друзей.

Для поисков нужны все чувства, но глаза – в первую очередь. Эсперо знал следы каждой лошади из табуна. Анжела и Корасон ступали легко, будто боялись разбудить призраков прошлого, хоронившихся где-то под землей. Копыта Грулло, самого крупного и тяжелого из них, оставляли глубокие отпечатки, а Эстрелла, даже галопируя, казалось, едва касается ногами земли. Это потому, что молодую кобылку никто никогда не подковывал, на нее никогда не надевали седла. Она всю жизнь была свободной и несла с собой удивительную чистоту, как облако звездной пыли в древней ночи.

Эсперо хотел найти всех. В этом темном и пустом новом мире он был ужасно одинок.

* * *

Менее чем в полулиге от Эсперо мальчик рыл могилу. Моросил дождик, но земля была мягкой, так что дело продвигалось быстро. Он завернул хрупкое тело Гару в тонкую шкуру антилопы, которую взял с собой специально для этого, и аккуратно опустил его в вырытую яму, подложив под голову камень. Так она сможет смотреть на звезды, даже когда он зароет могилу, потому что глаза мертвых могут видеть другой мир, мир отанга, и сквозь землю. Кроме антилопьей шкуры, Тихо захватил с собой блестящий обломок обсидиана, чтобы положить его мертвой в рот. Камень превратится в мед и станет служить для нее пищей в пути по тропе духов.

Похороны не заняли много времени. Все, что оставалось сделать, – разжечь трубку Гару. Тихо набил ее кедровой корой, но та, влажная от дождя, никак не хотела загораться. Мальчик долго, пока не разгорелись угольки, дул в чашечку – он не мог взять чубук в рот, потому что на трубке должен был остаться след губ Гару. Так ее путь к отангу будет правильным и легким. Наконец Тихо поднял трубку, повернулся к северу и запел прощальную песнь.

 
Тень ветра,
Огонек светлячка,
Дыхание в холодной ночи, —
Вот твоя жизнь на этой земле.
Но всегда наступает вечность
Так иди же в свой путь к отангу
В объятиях матери-неба.
 

Он пропел ее четыре раза: вначале – обратившись лицом к северу, потом – к востоку, потом – к югу и, наконец, – к западу. Ветер слегка поменялся, дым и слова несло прямо в лицо, но Тихо продолжал петь, пока кора в трубке не догорела до конца.

Глава вторая
Похищенный сон

В конце концов Эсперо провалился в сон без сновидений, в темную пустоту, где не было ни огня, ни опаленных грив.

Его разбудил запах дыма. «Пожар! Снова пожар!» Конь задрожал так сильно, что едва мог двигаться.

Вокруг царила все та же густая чернота. Он сделал шаг и врезался в ствол кедра. Отшатнувшись, Эсперо медленно пошел по кругу и вдруг услышал быстрые сухие щелчки.

«Змея! – подумал он. – Плохая змея с ядовитыми зубами».

Конь слегка отступил и прыгнул в сторону, тут же снова врезавшись боком в дерево. Но теперь он почуял кое-что хуже, чем гремучая змея. Человек. Это был запах человека.

Эсперо застыл на месте и, широко раскрыв глаза, уставился в пустоту.

* * *

Проделав все, что было положено, Тихо убрал трубку, завернулся в овчину и сел, чтобы поразмыслить. Куда ему теперь идти? Назад, к племени? Без Гару он там превратится в омо – его, конечно, не бросят умирать, как младенца-калеку, но он превратится в живого призрака. Никто не станет с ним разговаривать. Никто не станет делиться с ним пищей. Первое время они будут просто отводить глаза или делать вид, что не замечают его, а потом на самом деле начнут глядеть насквозь, как будто у него нет тела. Он превратится в воздух и в конце концов умрет.

Обычно человек становится омо в качестве наказания за какой-нибудь проступок – не за тяжкое преступление, вроде убийства, а за нарушение принятых норм поведения. Отчуждение начинается постепенно и распространяется как зараза. К нему постепенно присоединяются все люди племени, потому что, если кто-то откажется, он тем самым даст понять, что проступок ставшего омо вовсе не так уж плох, а это грозит расколом.

Тихо взглянул на свою кривую ногу. Одного этого достаточно для испытания единства племени на прочность. Никто не разрешил бы своей дочери дружить с Тихо, а уж о браке и подавно речи быть не могло.

Он всегда это прекрасно сознавал. Сколько мальчик себя помнил, с ним рядом никогда не было других детей. Он не мог участвовать в их играх или учиться охотиться вместе с ними. Он почти ничего не знал о жизни племени. Они с Гару всегда обитали чуть поодаль от остальных и не участвовали в праздниках. У них был свой очаг.

Так они жили. Но если он сейчас вернется к племени, все станет гораздо хуже.

Стало быть, обратной дороги нет. Да и Гару бы такой его поступок обидел. Если сейчас она сидит на коленях Матери Духов в конце своего пути по Тропе, разве ей захочется, посмотрев вниз, увидеть, что с мальчиком, которого она растила одиннадцать лет, так ужасно обращаются? Наверное, она бы расплакалась. А когда дух проливает слезы, пусть это всего лишь слезы по хромому мальчишке, на земле случаются бедствия – засуха, болезни, голод. Да и людям в племени такой призрак ни к чему.

Тихо встал и потянулся, чтобы расправить затекшие мышцы.

Земля, глинистая и сырая от непрекращающегося дождя, чавкала под ногами, и он вдруг заметил следы животного, каких никогда раньше не видел. Мальчик наклонился и прикоснулся к отпечатку. У этого существа, кем бы они ни являлось, не было пальцев. Крупное нераздвоенное копыто – или что-то, очень на него похожее, – глубоко утопало в грязи. Что же это за зверь? Тихо вспомнил, как Гару прямо перед смертью повела носом. Он склонился еще ниже и уловил остатки запаха, который не был ему знаком. «Гару учуяла этого зверя!»

Глубокие и ясные отпечатки проследить было несложно, но когда Тихо пошел по следам, то обнаружил, что они ведут кругами, как будто животное заблудилось и не знало, куда идти.

Дождь наконец понемногу стих. Среди кедровых и березовых стволов стал сгущаться туман. В следующее мгновение Тихо остановился как вкопанный, не веря своим глазам. Под густым разлапистым кедром стояло самое удивительное существо, которое ему когда-либо приходилось видеть. Животное дрожало; время от времени по его шкуре как будто пробегала мелкая рябь. Острые уши прижимались к голове.

Тихо стал осторожно подкрадываться поближе. Животное мотнуло головой и фыркнуло. Его запах не был похож на сальный запах барана или мясной – пумы; Тихо к тому же ощущал сильную вонь горелой шерсти. Шкура диковинного зверя была серебристо-серой, но местами на ней виднелись обгоревшие куски. Мальчик понял, что это животное попало в огонь одного из пожаров, что часто случаются в это время года в каньоне.

Существо повернулось к мальчику и сделало странное движение губами.

Тихо видел, что оно напугано. Напугано и покинуто. В клубящемся тумане зверь казался предрассветным призраком. «А я-то думал, что это я призрак», – мысленно заметил мальчик. Существо в самом деле выглядело так, словно сбилось с пути в отанг и заблудилось между мирами.

Туман, подсвеченный жутко-мертвенным светом луны, постепенно становился всё гуще. Тихо казалось, что он находится нигде и в то же время везде, в каком-то месте, подвешенном между воздухом и водой, между облаками и землей. Сильный порыв ветра пронесся по кронам деревьев, набросив на луну плотное покрывало туч, и наступила полная тьма.

Когда небо снова расчистилось и глаза мальчика смогли что-то видеть, животное исчезло. «Мне это приснилось», – моргая, подумал Тихо. Должно быть, просто пришел похититель снов и забрал его видение. Так бывает. Сильный ветер, вот как сейчас, может разорвать даже самую прочную паутину. Увиденное существо никак не могло быть реальностью. «Такие создания существуют только в снах».

Глава третья
Свет во тьме, тьма на свету

Пощипывая траву на склоне, Эстрелла думала об Эсперо. Рядом паслись еще семь лошадей, но она все равно чувствовала себя одинокой с тех самых пор, как они уже почти четыре дня назад спаслись из пылающего каньона. Это чувство не ослабевало, а наоборот, усиливалось. Как будто в ее мире, в ее собственном теле образовалась дыра. Образ Эсперо преследовал Эстреллу в снах. В каньоне жеребец все время был рядом. На короткое время он оказался впереди, и она увидела, как его хвост занялся и вспыхнул, как факел, а потом сгорел дотла.

– Хвост! – заржала кобылка. – Твой хвост!

– Плевать на хвост! Беги! – ответил он и закашлялся. Все они кашляли от едкого дыма.

Однако ничто не могло остановить могучего жеребца – он несся галопом во всю мочь. Следующим, что она помнила, был глухой стук – Эсперо споткнулся. Очень скоро после этого под копытами у кобылки вдруг оказалась вода, и она увидела ручей, вытекающий, как ей сначала показалось, прямо из отвесной стены. Эстрелла поняла, что это – путь к спасению. И в тот момент ей померещилась впереди, в ущелье, маленькая конская фигурка. Она обернулась и мотнула головой, как будто говоря: «Сюда, сюда!» Эстрелла рванулась вперед, за ней последовали остальные, и она заметила, что с ними нет Эсперо, только когда они выбрались из каньона. Куда он мог так внезапно деться? Может быть, сломал ногу? Или его поглотило бушующее пламя?

После того как за спиной у лошадей остался охваченный пожаром каньон, табун прошел всего несколько лиг. Иногда, когда налетал порыв ветра, Эстрелле казалось, что она чувствует знакомый запах Эсперо. Но ей никто не верил. А может быть, действительно не было никакого запаха, просто ее нюх пострадал от дыма и пепла. Она больше не могла доверять собственному носу. Кобылка металась из крайности в крайность, не зная, что делать, как будто какие-то силы тянули ее в разные стороны. Порой казалось, что до нее доносится запах свежей травы, что это Первая Лошадь зовет ее куда-то, – но все слишком сильно перепуталось в голове Эстреллы.

С каждым днем она все больше и больше тосковала по Эсперо. Он был самым крупным конем в табуне, и ей нравилось слушать стук сердца в его мощной груди, когда они мчались бок о бок. Она любила запах пота, выступавшего на его спине. Ей хотелось снова стоять под звездами и слушать, как он говорит о мудрости бесконечных лугов – тех захватывающих тайнах, которых не может знать ни один человек.

Эстрелла понимала: табун ждет, что она станет вожаком и поведет их к свежей траве, которая нужна, чтобы пережить зиму. Она чувствовала, что на нее направлены все взгляды, особенно Корасон и Анжелы – эти двое пристальнее остальных наблюдали за ней. Старым кобылам труднее всего было отказаться от многолетних привычек, они больше других привязались к бывшим хозяевам.

Эстрелла так и не смогла понять, как можно испытывать чувство верности тем самым испанцам, которые заставляли их ходить в уздечке, засовывали им в рот жесткие мундштуки и погоняли их кнутами.

Она услышала стук копыт и узнала по шагам Корасон – темно-гнедую кобылу с разбросанными там и сям по шкуре белыми пятнами. Однако сейчас эти пятна не так ярко выделялись – шкуру покрывал слой пепла от пожара.

– Милая, – начала Корасон, – мы знаем, что ты его оплакиваешь.

Эстрелла вскинула голову.

– Не говори так. Он не погиб. Просто заблудился. – И отошла в сторону, не обращая внимания на удивленные взгляды.

Анжела посмотрела вслед Эстрелле и прошептала на ухо Корасон:

– Не очень-то вежливо она с тобой разговаривала.

– Оставь ее, Анжела. Ей просто нужно время.

– Но как раз времени у нас почти не осталось! Ты же видишь, какими холодными стали ночи. Скоро зима. Нужно найти хорошие пастбища.

– Зимой хорошие пастбища все равно окажутся под снегом. Когда мы ослабеем от голода и будем идти еле-еле, нас настигнет зима, или звери, или люди… да какая разница кто.

Бобтейл, вороной жеребец, рысью приблизился к ним.

– И что же нам теперь делать? Идти на юг? Возвращаться? К испанцам, к людям Чицен?

Корасон передернулась. Когда-то они тосковали по хозяевам, но теперь, увидев, на что способны эти люди, ведомые жаждой наживы и власти, в новом мире, лошади уже не хотели возвращаться под их власть.

Все трое вновь повернули головы к Эстрелле. Им хотелось, чтобы она вновь стала такой, как прежде, – не по годам умной и умеющей находить путь по звездам; молодой кобылкой, которая сорвалась в сумасшедший галоп, как только ее копыта коснулись земли, и которая напомнила им, что такое свобода.

* * *

К вечеру начался дождь. Лошади нашли укрытие у пруда под тополями, но, даже стоя бок о бок, они почти не разговаривали и старались не смотреть друг на друга. Напряжение в табуне давило на каждого сильнее, чем когда-то седло.

Когда дождь наконец прекратился и на поверхности пруда задрожали отражения первых вечерних звезд, Эстрелла подошла к воде и стала разглядывать их, думая о том, куда же делась Звездная Лошадка.

Она всегда появлялась в самые тяжелые моменты. Когда люди поймали их в Городе Богов и попытались укротить Эстреллу, спутав ноги и засунув мундштук в рот, она боролась, и образ маленькой лошадки все это время был с ней. А потом Звездная Лошадка снова появилась – на этот раз как резная фигурка, скачущая по каменной стене ущелья, – и вывела их из огня.

Эстрелле очень не хватало ее сейчас, как не хватало Эсперо. Две путеводные звезды в ее жизни погасли – видимо, навсегда. Она чувствовала, как образ маленькой лошадки постепенно стирается из памяти.

«Скоро у меня ничего не останется! Как же я смогу вести табун? Куда?»

Скоро наступит зима. Им нужна сочная трава – чтобы накапливать жир к холодам. Здешняя трава – редкая и сухая: сколько ни жуй, все равно останешься голодным. Эстрелла слышала, как Корасон и Анжела называли ее ведьминой травой, потому что та обладала коварным свойством: вначале, поев этой травы, чувствуешь, что сыт, но это ощущение очень быстро сменяется гложущим чувством голода. И чем больше жуешь, тем голоднее становишься.

Иногда внезапно меняющий направление ветер доносил намек на знакомый запах Эсперо, но тут же исчезал, как будто хотел лишь разбередить воспоминания маленькой кобылки о старом жеребце. Этот запах был похож на ту причудливую игру света, которая создает в пустыне призрачные картины, кажущиеся настоящими, пока не начнешь к ним приближаться. Чаще всего это иллюзорная водная гладь или остроконечные башни, как будто выстроенные из камня, только слегка дрожащие в воздухе.

Перед Эстреллой расстилалась степь без конца и края. Вдали, на горизонте, кобылка едва различала горную цепь. Она обернулась и посмотрела на табун.

В этом бесконечном просторе они казались песчинками, затерянными, словно искорки звезд в бескрайней ночи.

* * *

Корасон тихонько заржала.

– Она никуда не пойдет, пока… пока…

– Пока не найдет Эсперо, – произнесла Анжела. – Просто скажи это, Корасон. Ты же знаешь, почему она не может уйти.

Корасон вздохнула.

– Нельзя горевать до бесконечности. Нам давно пора в путь.

Лошади перепали и исхудали. В головах у них не осталось никаких мыслей, кроме как о траве. А зима подступала все ближе.

– Может быть, стоит позволить людям нас поймать. Они, наверное, построили теплые конюшни, – задумчиво проговорила Корасон.

И тут Анжела ее по-настоящему удивила. Резко повернув голову, она прямо взглянула на старую подругу.

– Нет, Корасон, я ни за что и никогда не вернусь в мир людей. Пусть это звучит глупо, но мы сейчас не просто свободные.

– О чем ты?

– Свобода – не только отсутствие людей, подков, седел, уздечек и мундштуков, аллюров и шагов, которые прилипли к нашим копытам, как паутина. Это нечто гораздо большее.

– И что же это?

– Мы стали дикими! – тихо, словно выдавая величайший секрет, прошептала Анжела.

– Значит, мы никогда не вернемся к нашим хозяевам? – спросила Корасон.

– Не думаю, что они примут нас обратно, – Анжела прижала уши и вздрогнула. – Мы теперь сами по себе.

«И скоро, – подумала Эстрелла, – мы начнем голодать. И виновата в этом буду я».

Она вполуха прислушивалась к тому, о чем переговаривались старые кобылы, а теперь обернулась и посмотрела прямо на них. Анжела с Корасон последними отказались от прежних аллюров и всего остального, навязанного людьми. Они прошли долгий путь, а теперь думают, что, может быть, стоит вернуться.

Эстрелла закрыла глаза, не в силах на это смотреть. Да, это она в ответе за все. Она привела их сюда. Анжела права. Есть разница между тем, чтобы быть свободными и быть дикими. Она вспомнила, что Эсперо говорил о том, каково это – принадлежать кому-то, о том, что это против их природы, что даже если у тебя во рту нет мундштука, он все равно как будто все время там.

«Твои губы сохраняют его форму. Ты постоянно чувствуешь вкус металла. Как будто этот мундштук загнали тебе в мозг, и ты знаешь, что никогда от него не избавишься».

Эстрелла больше всего на свете хотела найти Эсперо, но чем ради этого придется пожертвовать? Может ли она предать остальных? Неужели она приведет Первый Табун обратно под молоток кузнеца? Опять заставит их ощутить на губах вкус железа?

Молодая кобылка родилась на корабле, но ее не успели объездить. Хотя люди и пытались это сделать, когда поймали ее в Городе Богов, но она сбежала. Эстрелла обладала свободой благодаря счастливой судьбе и сильной воле. Анжела права. Быть свободной – это просто избавиться от того, что тебя связывало, а быть дикой… это совсем другое. Быть дикой – значит не предавать свою природу, беречь то, что дано тебе от рождения, а не то, что навязано людьми. Быть дикой – значит сохранять себя, не давать никому и ничему сломить и укротить тебя. Быть дикой – вот ее жребий. Это ее наследство и ее судьба.

«Я – дикая». Эстрелла зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ маленькой Звездной Лошадки. Но он не появлялся.

Не осталось ничего, кроме темноты.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю