Текст книги "Река"

Автор книги: Кетиль Бьёрнстад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

ЧАСТЬ II

Разговор на кухне

Полдень давно миновал, мы с Марианне стоим на кухне со своими сигаретами и кофе, и я вижу, как она устала. Ее мучит мысль о том, что только что случилось.

Она подходит ко мне.

– Я плохо обошлась с тобой, – говорит она. – Ты этого не заслужил.

– Ты все выворачиваешь наизнанку.

– Пожилая женщина соблазняет молодого человека. Не очень красиво, ни для тебя, ни для меня. Если бы ты был на два года моложе, я бы понесла уголовную ответственность.

Я смеюсь:

– Успокойся. Кто кого соблазнил?

– Давай больше об этом не говорить, – быстро просит она. – Но и не будем придавать этому слишком большого значения. Моя жизнь чересчур трудна, чтобы я могла позволить себе какие-либо отношения.

– Разве у тебя не было отношений с тем человеком, который утонул?

– Не такие, как ты думаешь.

– Он действует в конце твоей истории?

– Не спрашивай. Пожалуйста. Ты все узнаешь.

– Значит, мы с тобой не одно целое? Не любовники?

– А ты хочешь быть моим любовником? Не думаю, что это было бы умно с твоей стороны. Может, мне надо серьезно тебя предупредить?

Мы пытаемся поддержать веселый тон, но то, что мы говорим друг другу, очень серьезно.

– Между нами стоит Аня?

– Нет, я тебе уже сказала. Не так. И хотя мы оба горюем по ней, мое горе отличается от твоего. Ты можешь спокойно продолжать жить. Но после всех ужасов, которые я пережила, я не уверена, что когда-нибудь смогу пойти на нормальные отношения с мужчиной. И я хочу, чтобы ты это понимал.

Таким тоном она говорит со своими пациентами, думаю я. Диагноз. Никаких чувств. Одни факты. Но ведь в нашем случае слишком много чувств.

– Нам не обязательно строить планы, – говорю я, чтобы помочь ей.

– Или питать слишком большие надежды. Ты, наверное, заметил, что мне часто бывает нужно побыть одной.

– Да. И удивлялся, куда делись все твои друзья.

– Они есть, но я не хочу приводить их домой, и, надеюсь, ты понимаешь, почему. Мне нужен покой.

– И тем не менее ты сдала мне комнату?

Она кивает, глубоко затягивается:

– Да. Потому что пустой дом начал меня пугать.

– Ты могла бы его продать.

Она опять кивает.

– Знаю, но я еще к этому не готова.

– Ты еще молодая, – говорю я. – Гораздо моложе, чем сама думаешь. Еще можешь родить ребенка, создать семью.

– Знаю, знаю, но это не для меня. И это ты тоже должен знать обо мне.

– Хочешь, чтобы мы продолжали вести аскетический образ жизни, как хозяйка и жилец?

Она целует меня в губы, ведет в гостиную и толкает на диван. И мы падаем в объятия друг другу.

– Если бы это было возможно, – говорит она с покорной улыбкой.

Театральное кафе

Несколько часов она дает мне позаниматься, подбадривает, напустив на себя материнский вид.

– Ты так же донимала и Аню?

– Нет, – смеется она, – Аня была девочка. А с девочками обращаются бережно.

С этими словами она уходит к себе, в запретную комнату, и работает там почти до вечера. Потом спускается вниз.

– Я тебе мешаю? – спрашивает она во время короткой паузы между этюдами Шопена.

– Нет. Но на сегодня все равно уже достаточно.

– Мне было приятно слушать, как ты играешь, – говорит она. – Аня играла те же вещи.

– У нее была потрясающая техника.

– Правда? Но ты играешь очень выразительно. Даже я это понимаю.

– Спасибо.

– Есть хочешь?

– Очень.

Она приглашает меня на обед, говорит, что, по ее мнению, она должна угостить меня обедом. Сегодня мы три раза обладали друг другом, а теперь она хочет, чтобы мы вели себя как хозяйка дома и жилец, и приглашает меня на обед?

– Ничего ты мне не должна, – говорю я и в ту же минуту замечаю, что она думает о другом, о том, что случилось накануне вечером, о том, о чем ей так трудно говорить. И у меня возникает неприятная мысль: не означает ли наша сегодняшняя близость ее желания вознаградить меня за то, что я нес ее на спине с Брюнколлен домой на Эльвефарет? Может, это только добротас ее стороны? Желание помочь молодому человеку, находящемуся в трудном положении? Дать ему то, чего ему страстно хочется, так сказать, на десерт?

– Да, я многим тебе обязана, – говорит она.

Мы едем в город, мне нравится ее манера не обращать внимания ни на макияж, ни на одежду. Потертая куртка, сумка через плечо, джинсы. Она настоящая радикалка и, очевидно, близка к новой, недавно появившейся у нас среде марксистов-ленинцев, несмотря на то, что ее семья принадлежит к Рабочей партии. Идя рядом с ней, я меньше думаю об Ане. Раньше я видел только Аню, а Марианне была в тени. Теперь наоборот.

В трамвае она держит меня за руку, но когда мы поднимаемся к Национальному театру, она отпускает мою руку и говорит быстро, почти застенчиво:

– Мы не должны показывать на людях наших отношений. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Все знают мои обстоятельства и могут начать задавать странные вопросы. Помнишь фильм «Выпускник» с Анной Банкрофт и Джастином Хофманом? Старая ведьма и молодой неуверенный школяр? Я не хочу быть Банкрофт. И ты не должен быть Хофманом.

Меня немного задевают ее слова, и я снова вынужден спросить себя: чего она от меня хочет?

– Мы идем в Театральное кафе, – говорит она. – Ты бывал там раньше?

– Нет, никогда. Отец приглашал меня туда на мое восемнадцатилетие, но я отказался.

– А сейчас не откажешься?

– Не откажусь, большое спасибо.

Она-то,во всяком случае, тут бывала. Служащий в гардеробе кланяется ей. Швейцары у входа одобрительно провожают ее глазами. Марианне естественно, без малейшего стеснения входит в эту среду. Она свободомыслящий врач-социалист, ее сопровождает молодой человек. Мне странно, почему она выбрала это самое известное кафе в Норвегии, если хочет, чтобы наши отношения остались тайной. Она гораздо сильнее, чем была вчера. И я не верю, что это моя заслуга.

– Здесь хорошо, – говорит она и берет меня за руку. – Все так заняты собой, что уже никому ни до кого нет дела. А значит, нас никто не побеспокоит.

Я ей не верю, но возражать не собираюсь. И вот уже мы сидим друг против друга в глубине зала. Она – на диване, я – в кресле. Она держит себя в руках, хотя явно нервничает, и, когда она смотрит на меня, я вижу, что зрачки у нее сильно расширены, однако не понимаю, что это может означать. Ей приносят меню и карту вин. Официант понял, что это не я пригласил даму. Мне тоже дают меню, но у меня уже пропал аппетит. Марианне быстро откладывает меню и достает табак для самокрутки, я даю ей прикурить, потом закуриваю сам.

– Выбери все, что хочешь, – говорит она. – И не думай о деньгах. Их у меня достаточно. Что ты предпочитаешь, малосольного лосося или бифштекс?

Она не смотрит на меня. Глаза у нее бегают. В ней появилось что-то постороннее, неестественное. Разве она не говорила, что в воскресенье хочет отдохнуть, набраться сил? Но сейчас она заказывает шабли, самое дорогое из всех белых вин.

– Может, я сегодня воздержусь от вина, – говорю я.

– Чуть-чуть, – понимающе говорит она. – Только чтобы составить мне компанию.

Я подчиняюсь. Марианне обладает особой способностью придавать всему грешный, но не опасный оттенок.

Мы решаем взять бифштекс. Оба.

– Мне среднепрожаренный, – говорит она. – Жареный картофель и побольше соуса беарнез.

– Мне тоже, пожалуйста, – говорю я и замечаю, что не чувствую себя здесь неловко, как я опасался, напротив, мне нравится в этом месте, где с балкона льется обычная для ресторана музыка и где адвокаты из фешенебельных районов Осло смешиваются с современной богемой из Клуба 7. [8]8
  Клуб 7 – культурный центр в Осло, объединяющий людей творческих профессий.


[Закрыть]За два столика от нас сидят несколько поэтов, видно, они уже давно пьют красное вино, с ними красивая полногрудая женщина, которая пишет стихи, наверное, лучше их всех вместе взятых.

Вино ударяет мне в голову.

Марианне осматривает зал, в то же время проверяя мои политические убеждения: что я думаю о Вьетнамской войне, о палестинском вопросе, о Европейском сообществе. Настоящая канонада вопросов. Я отвечаю неуверенно, не хочу, чтобы мое мнение разошлось с ее, по крайней мере сегодня, и придерживаюсь той точки зрения, которую, по-моему, она может одобрить. Интеллектуально она меня превосходит. Однако я не совсем безнадежен. И мама, и отец всегда интересовались политикой, они приучили меня читать газеты. Да и Катрине все эти годы, пока мы жили дома, держала меня в ежовых рукавицах. Но меня раздражает, что Марианне отводит мне место в другом поколении.

– Что выдумаете о Роберте Никсоне? – например, спрашивает она.

Я сержусь и говорю, что не включаю себя в это вы. Вы?Я принадлежу к людям ее поколения.

– Конечно, – говорит она. – Я замечала это по Ане. Она была неспособна следить за тем, что происходит в мире.

–  Онада, но не ее поколение.

Нам приносят заказ. Мы оживленно беседуем, но я слишком устал, чтобы обсуждать сейчас важные политические вопросы. Марианне не в себе, думаю я. Она что-то приняла. И все-таки я полон ею, позволяю себе опьяняться ее внезапными порывами и считаю великой честью то, что сижу с нею здесь, в знаменитом Театральном кафе. Понимают ли посторонние, что произошло между нами? Она заказывает вторую бутылку вина. Расспрашивает меня о фильмах, которых я не видел. Годар. Антониони, Бергман. Потом смотрит на часы.

– Сегодня в девять вечера идет «Вудсток», – говорит она. – Хочешь посмотреть?

– Конечно. А ты не устала?

– Прекрати. Не делай из меня старуху.

Она старается быть веселой, но лицо у нее грустное. Неожиданно на наш столик падает тень – незнакомый человек в безукоризненном темном костюме смотрит на нас. То есть он смотрит на Марианне.

– Ты? Здесь?

Во мне вспыхивает неприязнь, почти гнев. И я понимаю, что это его она весь вечер искала глазами. Но Марианне невозмутима, удивительно невозмутима.

– А почему бы мне здесь не быть? – спрашивает она.

– Я не думал, что ты готова для этого, – отвечает он.

– Еще не готова. Познакомься с моим жильцом, – говорит она, дружески протягивая руку в мою сторону. – Ты его уже видел.

Он смотрит на меня. Недружелюбно и кисло.

– Правда? Имел такую честь? – спрашивает он, протягивая мне руку. Я вежливо пожимаю ее.

– Аксель Виндинг, – представляет меня Марианне. – Редкий музыкальный талант. В будущем году он будет дебютировать в Ауле. Он спас тебя, когда наша яхта перевернулась.

Незнакомец смотрит на меня с новым интересом. Наконец я узнаю его. Это рулевой.

– Ты был там, когда погиб Эрик Холм? – спрашивает он.

– Он тогда тебя спас, – говорит Марианне. – Представься, по крайней мере.

– Ричард, – неохотно говорит он. – Ричард Сперринг.

– Аксель Виндинг, – говорю я, как того требует вежливость. Теперь я понимаю, что Марианне его ненавидит. Этой минуты она ждала. Она сама все устроила, продумав до мельчайших деталей. Должно быть, она знала, что Ричард Сперринг будет сегодня вечером в Театральном кафе.

– Он вытащил тебя из моря, Ричард, – повторяет Марианне. – Полагаю, ты должен оказать ему внимание. Поблагодарить его.

Ричард Сперринг замирает на мгновение, потом бормочет:

– Безусловно, это мой долг.

Я смотрю на него как на мужчину. Высокий. Хорошая внешность. Но какой-то нескладный. И не вызывает доверия.

– Ты обедаешь здесь с женой? – спрашивает Марианне.

– Нет, она дома, – отвечает Ричард Сперринг. – У меня здесь деловая встреча с моей секретаршей.

– Это та красивая дама? – спрашивает Марианне и смотрит в другой конец зала.

– Да, – смущенно отвечает он.

Марианне молча кивает.

– Может, увидимся на днях? – робко спрашивает он.

– Может быть, – отвечает Марианне. Разговор с Ричардом Сперрингом окончен, она больше не смотрит на него, она смотрит на меня. Он в замешательстве и чувствует себя униженным. Я краснею от смущения, мне не хочется быть втянутым в их отношения. В глазах Марианне я вижу беспредельное отчаяние.

– Было приятно… – нервно бормочет Ричард Сперринг и понимает, что ему надо уйти. Марианне больше не замечает его. Он скрывается между столиками, возвращаясь к деловой встрече со своей секретаршей.

Роковое

– Что с тобой? – спрашиваю я Марианне, как только он уходит.

– Ты вытащил его из моря, – лаконично отвечает она. – Он виноват в том, что яхта перевернулась. И в том, что погиб Эрик Холм.

– Я понимаю, что у тебя с ним свои счеты. Но, несмотря ни на что, он пытался спасти яхту. И Ребекка, и я видели это, так сказать, из партера.

– Иногда в нашей жизни появляются люди, которые плохо действуют на нас и являются причиной роковых событий, имеющих роковые последствия. Целую цепь роковых последствий, но сразу мы этого даже не понимаем. Ясно?

– Нет, – говорю я.

– Но в моей жизни Ричард Сперринг именно такой человек. Без него не случилось бы этой трагедии, которая для меня наложилась на две другие. Так или иначе, с теми трагедиями я бы справилась, конечно, с помощью времени. Но то, что яхта перевернулась и Эрик Холм утонул, перевернуло что-то и в моей жизни. И я никак не могу выровнять мое судно, ты это уже видел.

– Наверное, я тоже внес в твою жизнь что-то роковое? – спрашиваю я.

Она быстро кладет свою руку на мою.

– Нет, это невозможно. Потому что ты любил Аню.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – продолжаю я. – Наверное, нам, знающим человека, легче это заметить. Возьми, к примеру, моего отца. Он так и не смирился со смертью мамы, не справился со своим горем. Тогда у него появилась эта Ингеборг из Суннмёре, которая продает дамское белье. У нее, безусловно, были добрые намерения. Как думаешь, может, и у Ричарда Сперринга тоже были только добрые намерения?

– Как ты мне нравишься, когда так говоришь! – Марианне признательно улыбается, уже готовая забыть о нашей разнице в возрасте. – Ты сразу становишься старым. – Она смеется. – А у меня слабость к пожилым мужчинам.

Она заставляет меня покраснеть.

– А я никогда и не чувствовал себя молодым, – заикаясь, говорю я, смущенный тем, что она разгадала меня, и тем, что мои слова кажутся мне идиотскими. – Может, это такая болезнь. Может, я слишком много думаю. Может, слишком мало живу. Ведь человек должен о чем-то думать, когда он полдня сидит за роялем и играет этюды. Согласись, что я прав. А мысль об отце и Ингеборг тревожит меня.

– Ты слышал когда-нибудь пластинку Уле Пауса? – спрашивает Марианне.

– Кто такой Уле Паус?

– Певец, он исполняет песни. У него есть песня о «Старой акуле». О бродяге. Она произвела на меня сильное впечатление. В ней есть такая фраза: «Она хотела вытащить меня наверх, но пошла на дно». Понимаешь? Да, у Ричарда Сперринга были, возможно, добрые намерения, он пытался вернуть меня к жизни, к свету, пригласил на сказочную прогулку на яхте, хотел, чтобы я перестала горевать по Ане и Бруру. Но яхта перевернулась. А я не такая великодушная, чтобы простить его. Он был слишком самоуверен. Безответственней. И Эрик Холм поплатился за это жизнью.

– Кем был для тебя Эрик Холм?

Марианне задумывается, закуривает самокрутку.

– Мы с ним не были любовниками, если тебя это интересует, – говорит она и снова берет меня за руку, теперь почти демонстративно, так, что все сидящие поблизости могут это видеть. Мне нравится, что на практике она противоречит самой себе. На улице мы не могли держаться за руки, но здесь,в этом рассаднике сплетен, оказывается, это можно.

– А кем же он тогда был?

Марианне спокойно курит, не спуская с меня глаз, разглядывает, взвешивает на своих весах, снова и снова. Можно ли на меня положиться? Между нами возникает расстояние. Я больше уже не чувствую себя старым и умным. Меня охватывает отчаяние.

– Он был моим психиатром, – говорит она наконец.

Мы молча пьем вино. Курим. Успокаиваем свои мысли. Мне приятно сидеть так. Курить и пить вино вместе с нею. При ней это кажется само собой разумеющимся. Я как будто не должен дебютировать. И мне нравится это чувство. В нем есть свобода. В том, что от меня ничего не требуется. Что существует многое другое, не только занятия с Сельмой Люнге.

– А сейчас у тебя есть психиатр? – спрашиваю я.

– Нет, после Эрика никого нет. Мне не стыдно говорить с тобой об этом. Были периоды, когда я в нем нуждалась. Но он с самого начала не был моим близким другом. Поэтому я и согласилась пройти у него курс психотерапии. С Ричардом Сперрингом, урологом, мы оба были знакомы. Он соблазнил нас морской прогулкой. Все казалось правильным – группа врачей собралась пройти на яхте до Кристиансанда. Эрик должен был понаблюдать за мной, потому что я, конечно, была очень неуравновешенной. Первые дни прошли прекрасно, но потом Ричард Сперринг затеял безнадежную борьбу со стихией. Это было ужасно.

– Иногда люди легко теряют голову, – замечаю я.

Она кивает.

– Запомни это. Когда-нибудь тебе это может пригодиться.

– Ты знала, что он сегодня здесь будет?

– Да. И, признаюсь, мне хотелось его увидеть. Чтобы подтвердить или опровергнуть то роковое, что он представляет в моей жизни. То, что он вклинился между Эриком и мной, что, может, у него были тайные намерения, что он со своей преувеличенной верой в свои силы оказался причиной еще одной трагедии. Кем мог бы стать Эрик в моей жизни? Этого я уже никогда не узнаю. Но ты достаточно взрослый, чтобы понять меня, когда я говорю, что он хорошо на меня влиял. Может, он был для меня тем, кем является для тебя Ребекка Фрост. Чем-то очень положительным, верным, надежным. Чем-то не-роковым. Человеком, который видит и понимает тебя. Который желает тебе добра. Такими людьми нужно дорожить.

Встреча с Ребеккой Фрост

Когда мы выходим в гардероб, я вижу Ребекку Фрост с мужчиной, по всей видимости, это и есть Кристиан, который теперь играет главную роль в ее жизни.

– Ребекка! – восклицаю я. – Какое совпадение! Мы только что о тебе говорили!

Она смотрит куда угодно, только не мне в лицо. И пытается сделать вид, что не слышит моих слов. Однако Кристиан реагирует мгновенно. Молодой студент-юрист с блестящими, зачесанными назад черными волосами. Среднего роста. Натренированный и, вместе с тем, как будто выпивающий, он выглядит глупым и опасным. Будущий хозяин жизни, думаю я, внезапно охваченный ревностью и сильным желанием загодя обвинить его в чем угодно. Какой он вульгарный, думаю я. Когда-нибудь он с прыщами вокруг губ будет за столом громко рассказывать несмешные анекдоты. Я проникаюсь к нему глубочайшей антипатией, вспоминая в то же время рассказы Ребекки об их проделках при дневном свете в моей квартире на Соргенфригата. Мне трудно это понять. Противно, что он имеет доступ к телу Ребекки, имеет право на ее преданность, доступ в ее круг. Мне грустно за нее. Она заслуживает лучшего. Неужели она действительно намерена выйти замуж за этого человека, прожить с ним всю жизнь? Неужели это и есть то счастье, о котором она говорила, ради которого была готова всем пожертвовать?

Он подходит ко мне, не обращая внимания на Марианне.

– Ты, очевидно, и есть Аксель Виндинг? – говорит он.

– Верно, – отвечаю я.

Он трясет мою руку с вежливой сердечностью. Это меня пугает, потому что в глазах у него бешенство.

– Тебе известно, что ты должен быть свидетелем Ребекки на нашей свадьбе? Мы венчаемся на третий день после Рождества, – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я. – Это для меня большая честь.

– Кристиан! – В глазах у Ребекки слезы.

– Ох, прости! – Он закрывает рот рукой. – У меня это вырвалось случайно.

Да, думаю я. Этот тип как каток для асфальта. Может быть, Ребекка уже давно готовилась задать мне этот вопрос, хотела как-то особенно его сформулировать, может быть, даже в письменной форме. Как бы там ни было, он это уже убил.

– Познакомьтесь, Марианне Скууг, – говорю я, чтобы поскорее оставить позади эту неловкость.

– О, простите меня, – говорит Кристиан.

Они здороваются друг с другом, и Ребекка приходит в себя. Но посылает мне огорченный взгляд. Не так она себе это представляла.

Нужно о чем-то говорить. Когда мы выходим из кафе, возникает невыносимая, однако внешне вежливая ситуация. Ребекка отводит меня в сторону.

– Я вижу, ты уже переспал с ней, – сердито шепчет она мне на ухо.

– И как ты могла это увидеть? – шиплю я в ответ.

– По твоим глазам. У тебя бесстыжий взгляд!

– Допустим. Я совершил что-то предосудительное?

– Предосудительное? – Она закатывает глаза к небу. – Я все больше и больше боготворю эту женщину, особенно теперь, когда понимаю, какую работу она проводит в Союзе врачей-социалистов. Но ей тридцать пять лет, Аксель! И, честно говоря, я не уверена, что тебе нужна именно такая женщина. И не смей игнорировать мои слова! Ты подтверждаешь мое обвинение?

Я киваю.

– Тридцать пять лет – это не возраст.

Ребекка фыркает.

– А я даже не знаю фамилии Кристиана, – беспомощно говорю я.

– Лангбалле, – отвечает она. – Тебе, конечно, такая фамилия кажется смешной.

Я делаю вид, что не слышал последних слов. Но мне грустно, что она досталась такому парню. И хочется спросить у нее, почему лучшие из женщин всегда выбирают таких подонков, но я молчу.

Кристиан Лангбалле идет впереди нас рядом с Марианне Скууг. Время от времени он оборачивается и наблюдает за нами. Я пытаюсь улыбаться. О чем он разговаривает с Марианне? По сравнению с ним у меня есть некоторое преимущество. Только что у меня состоялся с ней важный разговор. Кроме того, я ее любовник. Она очень красива. Сегодня она твердо стоит на ногах. У нее целеустремленная, изящная походка, такая же походка была и у Ани.

– Можешь изменять мне, как хочешь, но только не так, – серьезно говорит Ребекка и больно щиплет меня за плечо.

– Ты тут ни при чем, – почти сердито огрызаюсь я.

– Как это ни при чем? – Она смотрит на меня большими голубыми и очень грустными глазами. – Верь или не верь, Аксель, но я знаю тебя как облупленного. Никто не знает тебя лучше, чем я. На этот раз ты ошибся в выборе. Ты выбрал женщину, которая потребует от тебя больше, чем сама сможет тебе дать. Вспомни, что ей пришлось пережить. И подумай о том, что пережил ты сам. Она потребует от тебя всего. И Сельма Люнге тоже будет требовать от тебя всего. Ты подумал об этом?

– Я не могу сейчас говорить об этом.

– Куда вы идете?

– Хотели посмотреть «Вудсток».

– Какое совпадение!