Текст книги "Зверинец Джемрака"

Автор книги: Кэрол Берч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Дельфины вызвали ветер, ветер вызвал гудение, гудение вызвало туман – примерно так я себе это представлял.

Подобные ощущения возникали у меня уже много раз. Одно влечет за собой другое, словно ноты в песне.

Бриз совершенно стих, и с небес, точно из перевернутого ведра, обрушился ливень. С края неба доносились раскаты грома, будто старый пес глухо рычал во сне. Я спустился с мачты. Над джунглями пронеслась рассеянная вспышка молнии. Все кругом стало серым и сдвинулось со своих мест, а мы задраили люки и продолжили путь. Дождь барабанил по палубе часа три, а то и дольше, но шторма мы так и не дождались. Настоящая буря разыгралась по другую сторону от острова. Когда небо прорезала молния, серебряные отсветы пробегали по мачте, реям и нактоузу и дальше – по величественной, распростертой до горизонта скатерти моря.

К вечеру ливень поутих. Мы забрались подальше в бухту того же или соседнего острова. Уилсон Прайд приготовил отменную тушеную грудинку с бобами и клецками, и мы ели прямо на камбузе, чтобы не мокнуть под дождем. Я стоял на второй вахте, и когда отправился спать, дождь еще шел, но утром в щели палубы над кубриком уже светило палящее белое солнце. Палуба была залита светом, от вчерашней сырости не осталось и следа. Капитан стоял на корме и беседовал с первым помощником. Мистер Рейни был явно чем-то озабочен. По его раскрасневшемуся лицу и возбужденному тону можно было подумать, что они с капитаном ругаются, но Проктор при этом посмеивался с самым довольным видом. Капитан что-то сказал, после чего Рейни резко развернулся и ушел.

Позднее Габриэль сообщил нам, что речь шла о покупке дополнительного вельбота. Запасных шлюпок у нас не было, и Рейни предлагал как можно скорее зайти в какой-нибудь порт и прикупить там шлюпку. Поначалу старпом хотел вернуться в Сурабаю, но капитан заявил, что мы ушли уже слишком далеко и поплывем прямо на остров Ломблен, где Дэн Раймер надеялся разыскать китолова с Ламалеры, того, который видел дракона, выходившего из леса, – человека, на которого ссылался его друг из Сурабаи. Комера тоже предлагал вернуться, но Дэн Раймер пообещал, что вельбот можно будет купить на острове Ломблен.

Вельбот на Ломблен мы купить не смогли. Шлюпки там были, но намих не продали. Правда, на тот момент мы еще не знали, что так случится, а потому направились дальше и спустя три дня уже были у берегов острова.

7

– Господи, пожалуйста, скажи Билли Стоку, чтобы он перестал пугать маленьких…

В момент пробуждения у меня в голове раздается голос того старого негра, Сэма. Сэма Проффита. Звучащий сквозь время, внезапно, совершенно реальный, как спазм в мозгу, как само время, как мгновение, – ясно звучащий у меня в голове, будто Сэм стоит посреди комнаты. Так же как он стоял на нижнем баке, молитвенно сложив руки, – тогда; но тогда – это сейчас: глаза его закрыты, на высохших губах – озорная усмешка. Благочестивый старик, на него струится изменчивый свет, серые стены – в пятнах и точках. Как же красиво!..

Было темно, меня качало на каких-то волнах, это могли быть морские или иные волны – какие угодно. Подо мною вздымались вязкие темные волны сна. Сначала я подумал, что это «Драго», наш старый катер, и что я лежу на сухом настиле, пока он движется вниз по Темзе, к морю.

Но «Драго» давно развалился. Теперь я живу здесь. Меня снова разбудил какой-то голос, сливавшийся с гулом других голосов, доносившихся с улицы. Где-то рядом слышалось пение – может, в аллее между Рэтклифф-хайвей и Пеннингтон-стрит, – пьяное и прекрасное, как пение падших ангелов. Кто она, эта певунья? Сирена со скал, чей серебряный голос, острый как нож, прорезает вязкую тьму? Теперь я живу здесь, и это идет мне на пользу. Здесь есть подернутые дымом крыши, которыми можно любоваться, над ними красивое северное небо, которое никогда не полыхает пламенем. Я очень люблю эти крыши, так сильно, что слезы наворачиваются на глаза. Лондон, как я мечтал о тебе в жарких странах! Цветы, фрукты, вино и деревья, высокие и стройные темнокожие мальчики, ныряющие за жемчугом, огромные волны, накатывающие на берег, обезьяны на деревьях, с длинными лапами и худыми мордами, свирепые глаза взрослых обезьян и кроткие испуганные взгляды их детенышей, цепляющихся за животы своих мамаш. Синий свет, оседающий на горизонте. Цвета края земли…

Цвета индиго.

Он мерцает…

Я плыву, как Синдбад, по неведомым восточным морям, и большая звезда падает с темного неба, где-то рядом поют сирены, и Сэм Проффит говорит:

– Господи, пожалуйста, скажи Билли Стоку, чтобы он перестал пугать маленьких!

При этих словах раздалось хихиканье: ведь Билли был мой ровесник, и мы с ним оказались чуть ли не самыми молодыми членами команды, моложе – только Феликс. Билли знал кучу жутких историй про каннибалов, способных высосать человеку мозг, пока тот еще жив.

Сэм стоит на баке, грязный, в лохмотьях, – знатный исполнитель гимнов и чтец молитв. А молитвы нам нынче очень нужны. Завтра высаживаемся на очередной остров. Тот самый остров – мы все это чувствуем. Он как-то связан с двумя малайскими следопытами, которых Дэн подобрал на острове Сумба, где мы слушали гонги и видели, как над деревьями поднимается дым от погребального костра. Мы отправились в деревню и пили там горький напиток, и повсюду нас окружали птицы – зеленые стайки перелетали с места на место на фоне ярко-голубого неба, разом, точно по команде, вставая на крыло. Я лежал на спине и вглядывался в эту яркость до боли в глазах, думая о том, что птицы должны жить на свободе. Мы ждали возвращения Дэна. Он куда-то отправился со своими расспросами, а потом вернулся, приведя с собой двух молчаливых, но дружелюбных охотников: один улыбался, второй – нет. Еще Дэн принес красные зубы. У охотника, который улыбался, на лбу были вытатуированы синие знаки. Малайцы спали вместе с нами в кубрике, но языка нашего не понимали. С тех пор как мы побывали на последнем острове, девятом или десятом по счету, оба туземца заметно посерьезнели. Острова были совершенно дикими. Именно к этому я всегда стремился: увидеть дикий, нетронутый мир – и теперь вглядывался в него, насколько хватало сил. Хочется взобраться по склону вулкана и заглянуть в его жерло. Это как смотреть в глаза животным. В вулкане есть что-то от дракона. Почему бы в этих краях не водиться зверям, похожим на драконов?

Люди, подобные драконам? По мере приближения к острову Ломблен, на противоположном краю бухты, словно живой великан, проявился вулкан; еще один вулкан наблюдал за нами, когда мы беседовали с китоловами на дальней стороне острова, где ребятишки побросали свои игры и побежали мимо лодок, выстроившихся вдоль извилистого берега, чтобы взглянуть на капитана, его помощников и Дэна, которые уселись в круг вместе с их отцами. Из одежды на туземцах были только набедренные повязки. Тим и я – мы тоже были там, как помощники великого охотника. К тому времени уже и капитан едва поклоны не бил Дэну, потому-то мы и сидели с ними на берегу, а не наслаждались хорошей порцией мяса в столице острова, где были и доминиканская церковь, и что-то вроде таверны и можно было купить всякие безделушки из ракушек и напиться до одури, а потом смотреть, как возвращаются по домам ловцы жемчуга. Женщины с обнаженными грудями, хорошенькими личиками и черными глазами лениво наблюдали за нами с деревянных помостов своих маленьких домиков, построенных на сваях и крытых соломой. Одна из них – ее я не забуду никогда – спустилась и напоила нас молоком из большого зеленого кокоса. На вид ей было лет двенадцать: груди похожи на цветочные бутоны, а руки совсем детские, с розовыми перламутровыми ноготками. Она стояла и ждала, пока мы освободим скорлупу. На мгновение она перехватила мой взгляд. В ее глазах я прочел спокойствие и рассудительность. Волосы густыми кудрявыми волнами спускались по плечам девушки до самой талии. Тоненькие перышки бровей изящно загибались вверх над томными глазами. Нос у нее был широкий, но очень милый, а губы – пухлые, как у ребенка.

Я сразу влюбился в нее. «Да, да, я стану китоловом и поселюсь на этом острове, – мечтал я. – Буду выводить в море лодки и возвращаться с добычей. Приходить к ней по ночам». Мир полон чудес. И больше не нюхать мне зелени с лотка на Розмари-лейн и не видать облезлых афиш при входе в «Гусыню Пэдди».

Удивительно, как Дэн умудрялся беседовать с этими людьми. Только он умел так смешивать самые разные языки. Одному Богу известно, что он там говорил, – в беспорядочной каше я сумел расслышать английский, португальский и даже что-то из латыни, и все это было сдобрено местными словечками. Но слушатели, похоже, понимали его и отвечали на вопросы, не давая разговору умолкнуть.

– Господь всемогущий, – произнес Сэм, – даруй нам завтра хороший день.

Мы стояли опустив голову и сложив ладони, точно послушные дети.

– Господи, благодарим тебя за хорошую погоду.

– Аминь, – пробормотали мы.

Потом мы прочли «Отче наш» («…избави нас от лукавого…»), не поднимая головы и думая о каннибалах, болотах и чудовищах, которых нам предстояло встретить завтра. С тех пор как мы покинули остров Ломблен, Билл не замолкал ни на минуту, повторяя, что никогда в жизни, ни за что на свете не сойдет на берег в этих краях, и Джо Харпер с ним соглашался. На островах, по их словам, жили племена, для которых съесть человека – все равно что перехватить цыпленка или рыбы, а когда Тим заверил наших товарищей, что Дэн знает свое дело и ничего плохого не допустит, те с недоверием спросили, откуда емуэто известно. Дэн что, прочесал все острова насквозь? И если на каком-то единственном в мире острове обитает тварь, похожая на дракона, которую никто никогда не видел, это обязательно должен быть дикий остров? Остров, о котором никто ничего не знает? Да на таком острове что угодно может оказаться!

Заглянуть в глаза каннибалу… Я отмахнулся от этой мысли, но в душе у меня поселился страх.

– Раньше тут жили каннибалы, – сообщил Габриэль, – но теперь уже не живут. Только в Южно-Китайском море.

– Ага! – поймал его на слове Билл. – Сам говоришь! Раз бывали, значит, и теперь есть. Они не меняются, это у них в крови.

– Как собаки… – заметил Джон Коппер, – ластятся, ластятся по многу лет, а потом вдруг – раз! – Он оскалился.

– Вот-вот, – подтвердил Билл.

Длинные голые ноги Габриэля свешивались с края койки, на черных голенях кое-где виднелись желтоватые полосы – в тех местах, где он часто чесался. Глаза у негра были скошены набок, а большая нижняя губа, розовая изнутри, вывернута наружу.

– Однажды я видел жуткую картину, – начал Габриель, – и она заставила меня призадуматься. Змея ела собаку. Небольшую такую собачку, может, это был щенок, не знаю. Змея заглатывала бедную псину целиком, но времени на это у нее ушло немало, и последней из пасти осталась торчать голова. Поначалу несчастная собачка плакала и громко лаяла, но в конце концов сдалась. Казалось, будто она плачет молча.

Мы все притихли. Габриэль обвел нас взглядом, страшно выкатив глаза:

– Знаете, как бывает, когда кто-нибудь плачет, не издавая при этом ни звука? Трясется, глаза зажмурит, уголки рта оттянет назад… Я того бедного песика навсегда запомнил.

Опять пауза.

– Отчего же ты не вмешался? – возмущенно поинтересовался Джон Коппер.

– А ты как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Габриэль. – Змеи испугался. То еще было чудище. К тому же она несколько раз обвилась вокруг собаки, чтоб та не вырвалась. Что мы могли сделать?

– Где это случилось?

Габриэль на минуту задумался:

– На острове. Не здесь. Там, в Южном море.

Мне начинало казаться, что Южное море – ужасное место.

– Можно же было спасти собаку, – не унимался Джон. – Вы наверняка могли что-то сделать!

Габриэль отрицательно покачал головой:

– Нет. Нас было трое. Включая нашего капитана – Лавлейса. Он нам приказал не вмешиваться. Против Лавлейса особенно не пойдешь.

– Встречу когда-нибудь капитана Лавлейса – морду ему разобью, – заявил Джон.

– Сколько это длилось? – спросил я.

– Очень долго.

– Сколько?

– Слишком долго, малютка Джаф.

Я терпеть не мог этого покровительственного тона.

– Собаки не плачут, – заявил Билли Сток.

– Нет, плачут, – поспешно возразил Скип.

– Минут пять все это продолжалось, – сказал наконец Габриэль.

– И вы все стояли и смотрели?

– Да, Лавлейсу было интересно посмотреть, чем это дело закончится. Пришлось всем стоять не двигаясь. Странное было ощущение. До сих пор не могу забыть.

Джон Коппер расплакался и разозлился. Он лег на свою койку и заколотил кулаками по матрасу, повторяя: «Ненавижу!»

– Кого ты ненавидишь, сынок?

– Не знаю, ненавижу, и все.

Мы повидали немало островов: одни размером с небольшую скалу, другие тянулись на много миль, с бесконечными цепями гор и мангровыми рощами: эти удивительные деревья словно вышагивали по кромке воды своими длинными корнями, похожими на изящно оттопыренные дамские пальчики, держащие чашку. Кокосовые пальмы, голубое небо, пышные облака, бледно-зеленые скалы, лысые вершины гор, заросшие низины – в таком пейзаже мы продолжали свой путь. На четырех или пяти островах члены команды сходили на берег и приносили бананы и еще какие-то большие зеленые фрукты. Малайцы и Дэн о чем-то болтали на своей смешной смеси языков, и мы все отправлялись на охоту. Точнее, основная часть команды загорала на берегу, а Дэн, Тим и следопыты занимались настоящим делом – уходили с серьезным видом на разведку в какой-нибудь зеленый болотистый овраг, населенный таинственными птицами, причем малайцы шли впереди, внимательно глядя на землю перед собой, будто ожидая найти золотые самородки. Спустя несколько часов все четверо выбирались из леса с парой туш диких кабанов, а однажды принесли еще дымящиеся части буйволовой туши, которую они освежевали и разделали на плато.

Но никаких драконов пока не было.

Ни одного, даже самого малюсенького дракончика, ни намека, ни отпечатка лап на пустынной песчаной полосе, ни тени, мелькнувшей в густых зарослях, ни странных, потусторонних криков в ночи.

В разговорах мы делали вид, будто зверя не существует. И все же, отходя ко сну, я порой задумывался о нем и не мог понять, почему мне никак не удается выкинуть его из головы и как эта тварь умудрилась расправить надо мной свои чешуйчатые крылья, которые с каждым днем становились все страшнее. И вот неожиданно, перед решающей ночью, я испытал сильный страх. Охотники-малайцы что-то знали. Накануне утром они взяли шлюпку и прошли на ней вдоль берега, по кромке леса, а примерно через час вернулись совершенно другими.

Все это почувствовали, но сказать никто не решился. Мы нашли тот самый остров. Не большой и не маленький, с зелеными скалами и высокими горами, покрытыми жестким кустарником, с джунглями и влажными бухтами. Течения здесь были быстрые и непредсказуемые, словно остров не хотел пускать к себе моряков, и это меня пугало. Гонги Сумбы продолжали звенеть у меня, в голове, когда я лежал на своей койке, предаваясь раздумьям; их звон не оставлял меня с тех пор, как мы покинули тот самый остров, их монотонное гудение посылало в темноту длинные ленты звука – они едва вибрировали, но постоянно менялись, дрожа и мерцая, словно шелковые. Музыка была подобна змее, кусающей себя за хвост. Колыбельная, чьи бесконечные повторы одновременно смягчают и обостряют чувства как дурман. Во рту пересохло от страха, при попытке глотнуть горло сжалось, и я впал в глубокое уныние, какое сопровождает внезапные приступы морской болезни.

Я продолжал думать про несчастную собаку, съеденную заживо, – она ведь понимала, что с ней происходит. Перед глазами стояла ее сжатая в молчаливом крике пасть, а змея крушила ей кости и уже начинала переваривать свой обед. Я задумался о том, что за бог способен измыслить подобный способ умерщвления, и мне стало так холодно, больно и страшно, как не бывало еще ни разу. Когда же мне наконец удалось заснуть, я провалился в ужасный кошмар – от таких снов просыпаешься в поту, сердце колотится, чувствуешь себя вывернутым наизнанку и боишься содержимого собственной головы. Мне приснился огромный бак с кровью в темной комнате на чердаке, в крови плавали разные части человеческих тел, извиваясь, словно угри, и из этого кровавого месива выглядывало человеческое лицо, исполненное ужаса – этот ужас и разбудил меня, – настоящий человек, целиком, отчаянно пытался выплыть, но никакой возможности сделать это у него не было. Из запекшейся крови вынырнула рука с раскрытой ладонью, облепленной плотными сгустками слизи, и затолкала лицо обратно, а я проснулся в скрипучем кубрике, не понимая, кричал я или нет. Судя по тишине вокруг – только во сне.

Было очень жарко. Зной, будь он неладен, так и не отступал. Меня трясло как в лихорадке. С тех пор как я остался на ночь в лавке Джемрака, когда Тим меня запер, мне еще ни разу не бывало так страшно. А теперь он лежал прямо напротив через проход и сладко спал в полнейшем неведении. Так со мной поступить! Вот сволочь! Никогда не знаешь, что у него на уме. И нашим и вашим. Надо было видеть, с каким самодовольным видом он отправлялся в лес вместе с Дэном и малайцами, а потом возвращался, перевязав волосы лентой и заткнув за уши птичьи перья. Красив был – ничего не скажешь. Загорелый, как туземец, глаза ясные, ярко-голубые, точно у младенца, шевелюра отливает золотом: выходит из джунглей, словно грязный, потный Аполлон, под ногтями – кровь буйвола, сам на голову выше Дэна, который рядом с ним казался старой мудрой обезьяной. И почти ничего не рассказывает.

Почему он сладко спит, а я глаз не могу сомкнуть? Перед тем, что ему предстояло, безусловно, надо было выспаться.

– Тим, – прошептал я.

– Что? – моментально отозвался мой приятель. Он не спал.

– Ты не спишь?

– Нет.

– Мне приснился жуткий сон.

– Забудь, Джаф, – успокоил меня Тим, – это всего лишь сон. Все, что ты видел, существует только в твоей голове.

Его слова меня озадачили. Возникло ощущение, будто кто-то вторгся в мое сознание.

– Как может такое забраться в голову? – спросил я, будто мне в ухо вползла уховертка.

– Какое «такое»?

Мы разговаривали шепотом, чтобы не разбудить остальных: со всех сторон доносился сладкий храп.

– Не хочу сейчас об этом говорить, – ответил я после паузы. – Ночью тем более. Завтра обсудим.

– Как хочешь. – Тим от души зевнул.

– Бывают сны… – произнес я спустя какое-то время.

– Знаю.

Мы оба замолчали.

– Мне страшно, Тим, – признался я.

Пауза. Он понимал, что я имею в виду не только сон.

– Мне тоже, – произнес Тим, протянул руку и на мгновение сжал мне плечо. – Дурачок ты, Джаф. – И слегка пихнул меня.

– Ты о доме когда-нибудь вспоминаешь? – поинтересовался я.

Тим задумался:

– Конечно.

– На вид не скажешь – ты никогда об этом не говоришь.

– Ты тоже.

– Наверное.

Снова продолжительная пауза.

– Все вспоминают о доме, – сказал Тим, – но какой толк об этом без конца болтать?

– Как Дэн, например.

Действительно, Дэн – со своей любовью к выпивке, с затуманенным взглядом, тостами в честь Элис и воспоминаниями о том, как его младший сын впервые улыбнулся.

– Да, он такой.

– Раз уж дом и очаг для него так важны, зачем он занялся этим промыслом?

Тим негромко фыркнул:

– Если бы Дэн все время был с женой, вряд ли она казалась бы ему такой прекрасной.

– Сарсапарилью помнишь? – спросил я. – Ту, что продавал зеленщик?

– Спрашиваешь! Да я б за кружку прохладной сарсапарильи сейчас полжизни отдал! Такой аромат не забывается.

Я ясно увидел сетку с травами над головой у зеленщика: розмарин, ромашка, девичья трава.

– Субботний вечер в «Матросе», – размечтался Тим.

Распахиваешь дверь и погружаешься в облако дыма и смеха, отрезаешь прессованного табака и выкуриваешь порцию с бутылкой вина, пока голова не начинает плыть, потом проходишь по узкому коридору в мутноватом свете газовых фонарей, подныриваешь под гардину – и вот ты уже в зале для танцев, где все содрогается от грохота каблуков. Пляшут девушки с ярко-красными губами, груди у них прыгают, словно мячики, моряки с торговых судов заломили фуражки и тоже не отстают, волынщик расставил в стороны острые локти, подбитые железом каблуки так и мелькают в пыли. Над каминной полкой съехали набок настенные золотые часы.

– Да, – произнес Тим, – милый дом. Все еще боишься?

– Да.

– Это ничего, дай-ка руку.

Я протянул руку, и он схватил ее.

– Знаешь, – сказал он, – когда вернемся, я стану главой семьи.

После этих слов мы оба замолчали. Я думал об Ишбель и о ее матери: как-то они справляются теперь вдвоем? Ишбель наверняка не в восторге. Мать частенько доводила ее до ручки. Вряд ли они так уж тоскуют по старику, да и русалки никогда не приносили особого дохода, но обе они точно будут рады возвращению Тима. Я представлял себе, как Ишбель сидит у очага и задумчиво грызет свои жуткие ногти. Чем она занимается? Нашла себе приятеля, с ее-то внешностью. Гуляет небось с каким-нибудь красавчиком-матросом. Об этом думать не хотелось.

Тим заснул и выпустил мою руку. Я же не сомкнул глаз до седьмой склянки, а потом спать уже и смысла не было.

Мы гребли между скал высотой с дом. Покрытые дикой растительностью, они были похожи на застывший зеленый взрыв. Река вытекала из лесистого ущелья, расположенного высоко в скалах, огибая по краю закрытый со всех сторон пляж в форме подковы. С одной стороны его обрамляла опушка леса – деревья, усыпанные кремово-белыми цветами, а с другой – длинная гряда темно-розовых каменных зубцов. Вдали, на возвышенности и в глубине острова, ярус за ярусом поднимались ряды изящных пальм с растрепанными кронами: они все клонились в одну сторону, будто собирались вытащить корни из земли и отправиться в путешествие. Со всех сторон бухту окружали высокие утесы.

Мы слонялись по пляжу как последние дураки, размахивая палками в ожидании дракона. Пляж был влажный, плоский, покрытый рябью; вдоль кромки воды беспорядочно рассыпались камни. Серое небо казалось холодным, но с меня пот лил ручьями. Жар исходил откуда-то изнутри, словно все внутренности медленно зажаривались в духовке из плоти. В самой бухте располагались три или четыре островка – круглые холмики густой зелени. Клетку поместили в самом узком месте пляжа. Я ни разу не видел места, которое было бы больше похоже на драконье обиталище. Рукава бухты простирались в море. Из воды высовывались продолговатые темно-серые и черные силуэты, напоминающие рептилий, их вытянутые рыла чем-то походили на поросячьи и были готовы схватить жертву в любой момент. Слоистый уступ грязно-розового цвета на берегу можно было принять за длинный коготь или гигантскую ступню – на самом деле, как сказал Дэн, это был кусок застывшей лавы. Некоторые скалы были похожи на комки теста, словно великан вылепил их из глины шутки ради. Куда ни глянь, везде мерещились лица. По пляжу через реку тянулась прямая цепочка следов: отпечатки странных лап, похожих на человеческие ладони с когтями. И каждый отпечаток величиной с хорошую обеденную тарелку.

Мимо моей ноги пробежал необычный краб с красными пятнышками. Феликс собирал большие белые фигурные раковины и складывал их возле лодок. Рядом с клеткой Мартин, Абель и Даг кололи щепки для колышков. На берег накатывали белые барашки волн. В той части бухты, где пляж смыкался с лесом, громоздились упавшие деревья. Я бродил туда-сюда, разглядывая в подзорную трубу все подряд: красных с синим птиц на деревьях, скалы в море, ущелье, – пока не подошел слишком близко к деревьям – и вдруг испугался, вглядевшись в бледную дрожащую листву. Стволы отливали тусклым серебром. Там, в самой чаще, затаилось молчаливое эхо чего-то бесконечно мрачного и недоступного, глухой вой, как из гигантской глотки.

Послышались голоса.

Наши охотники отправились в лес всего пару часов назад и уже шли обратно.

Эта высадка была совсем не похожа на предыдущие. Дэн и компания вернулись в приподнятом настроении, было в их лицах что-то особенное. По словам Дэна, там, на плато, были еще следы. Нужны еще колышки, еще веревки. Больше веревок. План изменился. Мы должны были задержаться на этом острове еще на день или два, разбить маленький лагерь.

– Мы, четверо, – сообщил Дэн, – заманим его в ловушку наверху и сгоним вниз. Но нам нужны еще люди. Трое. – Он посмотрел на меня и добродушно улыбнулся. – Вот твой шанс, Джаф, если ты еще не передумал.

– Нет, – ответил я, и тут проснулся голос в моей голове, который до сих пор наблюдал за происходящим: «Ты рехнулся. Совсем спятил. Тебе не нужно идти. И никогда не было нужно. Оставайся тут. Поиграешь в „фараон“ с Билли. Вернись на палубу. Какая кому разница, пойдешь ты или нет?»

– Давай, Джаф, – подначивал Тим. – Знаешь, как там здорово? Не пожалеешь. – Он коснулся моей руки. – Идем с нами, Джаф. – Взглядом он почти упрашивал меня составить ему компанию.

– Попробуйте меня остановить, – рассмеялся я.

– Отлично! – Дэн хлопнул в ладоши. – Кто еще?

– Я, – вызвался Джон Коппер, – возьмите меня.

И Даг Аарнассон.

Под ногами у нас проскользнула гигантская многоножка, мерзкая красная тварь, похожая на длинную жилу. В гуще деревьев прятались разноцветные птицы.

В таком месте любая живность может оказаться ядовитой. Они могут свалиться сверху, заползти за ворот: скорпионы, зубастые пауки, – кто знает, что еще нам повстречается? Мы шли молча, друг за другом: малайцы впереди, а Дэн – сзади. Я радовался, что он прикрывает нас со спины, радовался его кажущейся беззаботности, но еще больше я обрадовался, когда мы вышли из леса на скалистую равнину, поросшую травой, где почти не было деревьев. Но тут я начал думать о змеях, которые могли ползать в высокой траве, и пальцы невольно сжали рукоять пистолета у меня на бедре. Хотя какой толк от пистолета, если укусит змея? Когда я ее увижу, будет уже слишком поздно.

Дэн приказал нам остановиться. Теперь путь лежал на восток. Дракона нужно было заарканить во что бы то ни стало. Сомнений у Дэна не оставалось: зверь должен быть где-то здесь, и мы возьмем его живьем. Звучало как издевательство. Заарканить дракона? Джон нервно засмеялся.

– Не понимаю, – произнес Даг в свойственной ему неторопливой и грубоватой манере. Лицо у него было странное: плоское и одновременно заостренное, голубые глаза всматривались в собеседника.

– А, об этом не беспокойся, – заверил Дэн. – Мы с ребятами обо всем позаботимся. Держись в стороне и делай, что тебе говорят, и всем будет хорошо. Подключишься в конце: принесешь остатки веревки, когда опасность будет позади. Поможешь затолкать его в загон.

– Какой загон? – удивился я.

– Переносной, который мы еще не построили, – ответил наш предводитель. – Всему свое время. Сначала найдем, куда положить наживку.

– Какую наживку?

Дэн закатил глаза:

– Ну ты даешь, Джаф! Зачем я тебя взял, как думаешь? – Он засмеялся и ткнул меня пальцем в лоб. – Наживки у нас тоже пока нет. Все нужно делать по порядку. Сначала найдем место, потом приготовим наживку.

Весь остаток дня мы шли, то поднимаясь, то спускаясь по пологим холмам саванны, следуя звериными тропами, протоптанными каким-то неведомым существом. Мы с Дагом шагали бок о бок. «Ослики, – думал я про себя, – вот мы кто. Туземцы-носильщики». Даг-то ладно – здоровый как бык, но мне приходилось несладко. Пот заливал глаза, плечи горели от тяжести взваленного на них тюка, а торчащие из него колышки стерли мне кожу до крови. Дэн, Тим и малайцы не были так нагружены, их задачей было защищать нас, охотиться, нести оружие, выискивать следы. Тим оглянулся, посмотрел на нас и рассмеялся. Мы с Дагом забавно смотрелись рядом: я – маленький, темноволосый, и он – большой, с шевелюрой цвета соломы. С Дагом я прежде особенно не общался. На вид ему было лет двадцать: спокойный парень, осторожный, покладистый, хороший попутчик.

– А там, где ты родился, холодно бывает? – спросил я, изнывая от жары.

Даг усмехнулся:

– Очень. Особенно зимой. Снегу – вот досюда. – И он поднял руку над головой.

Я присвистнул:

– Как же ты жару переносишь?

– Поначалу трудно было, – признался Даг, поправляя моток веревки у себя на плече, – но я… – Он нетерпеливо крутанул пальцем в воздухе, и я заметил, что ногти у него сильно обкусаны, почти как у Ишбель. – Я… привык.

– Надо было на север плыть, – выдавил я, вытирая пот со лба грязной ладонью, – туда, где лед. Белых медведей посмотреть. Эскимосов.

Даг улыбнулся:

– Всегда хочется того, чего не имеешь. Я вот умирал, хотел пальмы увидеть. У отца в книге были картинки. – Улыбка ровным полукругом осветила его большое квадратное лицо.

Странно, что у его отца были книги. Мне он представлялся господином в черном костюме, чем-то похожим на сельского священника.

– У твоего отца были книги?

– Про разные места, где он побывал. Он тоже был моряком. И братья. Их у меня трое.

Дэн обернулся и посмотрел на нас. Он теперь шел впереди с малайцами, а Джон с Тимом замыкали шествие. Мы замолчали и побрели дальше.

– А эскимосы у вас там есть? – спросил я примерно через час. По моим ощущениям, время близилось к вечеру, но по цвету неба определить, который час, было сложно: тучи стояли низко, но дождь так и не пошел.

– Там, где я живу, – нет, – ответил Даг. – Эскимосы в Гренландии живут. И в Канаде. И в других местах. А у нас есть лопари.

– На кого они похожи?

– Северный народ. Оленей разводят.

Странно было идти по такой жаре и беседовать о далеком Севере. Какими прекрасными представлялись мне ледяные просторы! Я вообразил замерзшую палубу корабля, острые стрелы льда, оттенки изумрудно-зеленого, оттенки голубого. Скованный льдом океан, величественный в своем безмятежном покое.

Шедший впереди малаец с татуировкой поднял руку, и все замерли.

Сколько мы простояли без движения – не знаю. Все вокруг стало предельно четким. Можно было разглядеть каждый стебель. Я попробовал сглотнуть – в горле скрипнуло. Дэн осторожно поманил нас вперед взмахом руки, даже не оглядываясь. Мы тихонько последовали за ним. Когда же мы все собрались вместе…

Сердце у меня вдруг подскочило – как у человека, разбуженного звоном колокола, – замерло – раз! – и заколотилось, как безумный дятел… Впереди на тропе показался олень. Мгновение, прыжок – и животное исчезло в высокой траве.

Мы смотрели и выжидали. Тишина оглушила нас. Крадучись мы пошли за малайцем, след в след. Прошли несколько ярдов и снова остановились – на этот раз от вони, будто нужник прорвало.

Трава запела.

Нечто большое и темное выскочило из кустов ярдах в двадцати от нас и быстро побежало на четырех согнутых лапах. Оно нырнуло в саванну в том же месте, где исчез олень. Время ускорилось. Мы что было мочи рванули следом – помню только высокую траву с обеих сторон и как она шептала, а еще затылок Дэна и боль в плечах и как запершило в горле. Мы неслись целый час, не меньше, потом замедлили бег и вновь собрались у какой-то скалистой насыпи. Теперь нам было не до разговоров. Мы забрались в такую глубь острова, что я потерял чувство направления и не мог определить, где находится корабль и далеко ли до берега. Скала справа могла быть высотой в два человеческих роста или уходить в облака – понять было уже невозможно. Пока мы шли, перед глазами у нас миллион раз промелькнули быстрые черные тени. Сколько их там еще, этих тварей, прячется в густом кустарнике, наблюдая за нами неподвижными змеиными глазами? Никогда еще мне не бывало так страшно, но и такого обострения всех чувств я еще ни разу не испытывал. Ощущение было такое, словно глаза у меня расширились – и взгляд прояснился. Остальные, казалось, чувствуют примерно то же. Даже малайцы, которые прежде выглядели невозмутимыми и почти неуязвимыми, сейчас дрожали от прилива неуправляемой энергии. Я сражался с большими китами, но они не принадлежали к миру неведомого.