Текст книги "Соль и шторм"
Автор книги: Кендалл Калпер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Губы Тэйна искривились и дернулись, как от пощечины, но он тут же овладел собой, и лицо вновь стало невозмутимым.
– В общем, если ты хочешь, я могу попробовать.
Я чуть не закричала. О-о да! Да! Еще бы! Слова так и вертелись на кончике языка. Но выражение лица Тэйна было слишком серьезным, это меня и сдержало.
– А что за магия? – спросила я медленно, готовясь в очередной раз расстаться с надеждой.
Тэйн открыл рот, но тут же закрыл. Опять открыл и закрыл, точно никак не мог подобрать нужные слова. В конце концов, он быстро расстегнул пуговицы на синей рубашке с длинным рукавом. Скинул. Стянул через голову застиранную, некогда белую майку. И я ахнула, не в силах вымолвить ни слова. Весь его мускулистый торс был испещрен замысловатыми символами и знаками. Черные лабиринты, ломаные линии на смуглой гладкой коже были не просто татуировками, они светились, пылали сильнейшей магией. Теперь мне без всяких слов стало понятно, почему я ощущала в Тэйне мощную магическую силу, которую он, оказывается, носил не в себе, а на коже. Заключенная в этих причудливых рисунках, она окружала его плотным кольцом.
– В моем возрасте их обычно больше, – тихо сказал Тэйн. – Но я уехал из дома прежде, чем заслужил право сделать другие татуировки.
Я не могла говорить, только смотрела во все глаза, до глубины души пораженная удивительным эффектом. Кроме того, на меня нахлынуло совершенно незнакомое чувство, волнующее и необъяснимое. Вообще, я довольно часто бывала в доках, чтобы привыкнуть к виду мужчин в майках или рубашках с коротким рукавом. Не то что местные леди, с ног до головы разряженные в шелка, которые, нечаянно столкнувшись с ними в Главном доке, щебетали как встревоженные птички и стыдливо прыскали, прикрывая лицо ладошками. Однако я впервые стояла рядом с обнаженным мужчиной. Я поймала себя на мысли, что, затаив дыхание, любуюсь отнюдь не сложными татуировками, а мускулистыми сильными руками, стройной осанкой, упругими сплетениями мышц и широкими плечами. Его тело казалось прекраснее, чем опутывавшие его узоры.
Я знала, что это неправильно – находиться наедине с полураздетым парнем. Зайди в этот момент месье Дюбьяр, он тотчас доложил бы обо всем матери, и никакая бутылка вина его бы не удержала. Но мне почему-то совсем не хотелось, чтобы Тэйн скрывал свои татуировки. Дрожа, я протянула руку к его груди и коснулась рисунка прямо над сердцем. Разряд магии словно прошил меня насквозь, и я тут же вспомнила об идоле, подаренном когда-то моей бабушке, которого она потребовала немедленно унести. Но теперь я не боялась и, прижимая ладонь к его груди, с восторгом и упоением ощущала натиск его магии. Я догадалась, что предназначение этого символа – защищать Тэйна от болезней.
– У моего народа таких татуировок гораздо больше, и у каждого – свое значение и сила, – произнес он, и я отчетливо уловила нервную дрожь в его голосе. – Теперь их нет и больше никогда не будет, но вот эти… Я знаю, на что они способны…
Он слегка наклонился. Сзади его руку, там, где она переходила в плечо, украшал любопытный маленький рисунок: сетка из двенадцати треугольников, приблизительно двух дюймов в ширину, расположенных в виде звезды. Орнамент напоминал компас, который изображают на морских картах.
– Эта татуировка, – объяснил Тэйн, – защищает от магии, которая может причинить вред. Ее делали только для самых дорогих людей, если они нуждались в защите. Молодые женщины носили его во время беременности, охотникам накалывали этот рисунок перед тем, как они надолго отправлялись за добычей. Еще он исцелял больных.
– А у тебя он почему? – спросила я, почему-то перейдя на шепот.
Тэйн долго не отвечал, вглядываясь в узор.
– Мне сестра сделала, когда я уезжал с острова, – наконец произнес он и взглянул на меня. – Это очень мощная татуировка. Если бы у тебя была такая, твоя мать не могла бы причинить тебе никакого вреда, по крайней мере, с помощью магии.
Тэйн поднял с пола рубашку и майку, и, пока он неторопливо одевался, я успела разглядеть множество других узоров на его спине и плечах, от которых так и веяло силой, властью, удачей, мастерством. Не тело, а вселенная заклинаний!
– Почему ты не сказал мне об этом раньше, в первый день? – недовольно спросила я.
Тэйн посмотрел на меня с неподдельным удивлением, будто не представлял, как я могу этого не понимать да еще и сердиться.
– Это ведь наша магия, – сказал он тихо. – Чужакам не делают наших татуировок, хотя многие моряки об этом просили, когда их корабли останавливались на острове. Им просто нравились рисунки. Они хотели покрасоваться новыми наколками, вернувшись на борт, но эти татуировки не для украшения. Они имеют особое значение, и их нужно заслужить.
С минуту он пристально смотрел на меня. Его янтарные глаза, отражая свет, вспыхивали синеватыми искрами.
– С тобой что-то должно произойти, девочка-ведьма. Что-то ужасное, о чем ты даже не хочешь говорить. Думаю, у тебя есть полное право носить татуировку.
Глава 12
Маяк на нашем острове уже давно стоял заброшенным и был чем-то вроде местного курьеза. Иногда туда забредали из любопытства, но по большей части он служил лишь поводом для шуток. Впрочем, даже если бы он и действовал, им все равно пользовались бы крайне редко. «Маленький пруд» – так называют моряки пристань Нью-Бишопа, потому что воды здесь всегда тихие (легендарный случай с Ленорой Роу около двухсот лет назад был, пожалуй, единственным). Мягкий и мелкий как пудра песок ласкает дно любого корабля, который садится здесь на мель. Впрочем, нужно быть слепым или пьяным в стельку, чтобы пропустить доки Нью-Бишопа, в целую милю длиной. Да и то такое возможно, если капитан вдобавок ко всему еще и редкостный неудачник.
Если бы у правителей нашего острова была хоть капля здравого смысла, они наверняка установили бы этот маяк в каком-нибудь другом месте, где он мог пригодиться. Например, возле рыбацкой деревушки Уэлд-Хэйвен, которая ютилась на юго-западном берегу острова, почти сразу за болотами. От Уэлд-Хэйвен и начинался «хвостик запятой», на конце которого укрылся в скалах дом Роу.
Уэлд-Хэйвен в шутку называют «гаванью» – здесь, в отличие от тихой пристани Нью-Бишопа, побережье встречает корабли грядой остроконечных скал, напоминающих огромные клыки гигантской челюсти. Только крошечные рыбацкие плоскодонки могут легко лавировать между острыми камнями и без риска выходить в открытое море. Если в тех местах пока еще не было крушений, то лишь потому, что не находилось таких дураков, которые бы попробовали там пришвартоваться. Тем не менее губернатор нашего острова решил, что устанавливать маяк в Уэлд-Хэйвен будет пустой тратой, поскольку увидит его лишь горстка темнолицых рыбаков да их кривоногие жены. Зато такому прекрасному городу, как Нью-Бишоп, необходим красивый большой маяк, повод для гордости. Сказано – сделано: он был возведен к столетию английского поселения на острове Принца – высотой в шестьдесят футов, белый, с маленькими темными окошками и черным куполом.
Но теперь, когда близился двухсотлетний юбилей, маяк стал бельмом на глазу у города. Дети давным-давно поразбивали все окна, на белом облупленном камне проступила ржавчина, и со стороны казалось, что бедняга весь в кровоподтеках. Благотворительное женское общество регулярно затевало сбор средств под девизом «Спасем наш маяк!», но мужчины острова не торопились вкладывать с трудом заработанные деньги в его реставрацию, не видя в том никакого проку.
Зато маяк был идеальным местом, где Тэйн мог бы нанести на мою кожу магический узор. Там мы будем довольно далеко от города, поэтому, если вдруг я и начну вопить от боли, вряд ли кто-то меня услышит. На маяке и днем-то ни души, мы же и вовсе пойдем туда ночью, так что сможем задержаться сколько угодно, хоть до рассвета. Правда, я беспокоилась, не разваливается ли он изнутри, да и темновато там было. Вот ведь ирония: маяк без света.
Я лежала в кровати, прислушиваясь к малейшему шороху, который вполне мог обернуться предвестием беды. В ту ночь, когда мы должны были встретиться с Тэйном, я отправилась спать рано, поскольку слишком нервничала, чтобы просидеть весь вечер в гостиной под бдительным присмотром матери. Вот только ждать предстояло еще несколько часов, и все это время я только и делала, что лежала, сжав кулаки и тщетно пытаясь утихомирить бешеный стук сердца. Думала, что умру от нервного напряжения, прежде чем городские куранты пробьют час ночи.
Наконец раздался долгожданный удар – «дон-н-н-н», и я хотела вскочить, но почувствовала, что буквально примерзла к кровати. Заклятье! Лед сковал мое тело. Это все мать! Она узнала, что я снова собираюсь сбежать! Но только я хотела рвануться изо всех сил с воплем отчаяния, как поняла, что все-таки могу шевелиться. Я встала, прошлась по комнате. Щеки пылали от нервного возбуждения. Заклятье было ни при чем – на меня напал самый обычный страх!
Я быстро оделась, накинула на плечи старый черный плащ. Тайком спустилась на кухню. Двигалась я почти бесшумно, тишину дома нарушало только мерное посапывание пастора и остальных домочадцев. В кухне отыскала ботинки Люси, нашей посудомойки. Они немного жали, но все равно выглядели более надежными, чем мои изящные туфельки из тонкой кожи. Выскользнув во двор через заднюю дверь, я на минуту задержалась: захватила в сарае фонарь и коробок спичек.
Дом моей матери, как и остальные большие здания, стоял вдоль линии побережья. Ни деревья, ни другие строения не преграждали дорогу к океану, а значит, мне не было нужды идти по улицам. Достаточно незаметной тенью проскользнуть к кромке песка, а там остается только добежать до маяка. Боже, сколько раз я представляла себе это!
Маяк замыкал ряд корабельных мастерских с северной стороны. В отличие от Главного дока, где всегда кипит работа, по ночам тут тихо и пустынно. Кроме маленьких лодчонок, полных грязной дождевой воды, здесь и нет ничего.
Когда я, едва переводя дух, добралась до маяка, то вдруг подумала, что впервые окажусь с Тэйном наедине по-настоящему.
В темноте я долго шарила пальцами по ржавой двери, прежде чем смогла ее открыть.
– Эй, – тихо позвала я, зайдя вовнутрь.
– Забирайся сюда!
Голос Тэйна доносился сверху, из комнаты смотрителя. Я чиркнула спичкой и зажгла фонарь. Внутри маяка валялись груды мусора и камней, всюду торчали ржавые прутья. Серые крашеные доски, из которых когда-то сколотили лестницу, совсем прогнили и, казалось, едва выдерживали собственный вес, не говоря уже о том, чтобы по ним кто-нибудь поднимался…
– Я думала, мы все сделаем внизу, – сказала я громко, но Тэйн в ответ только коротко рассмеялся.
– Тебе предстоит терпеть боль несколько часов, пока я буду колоть тебе кожу, а ты переживаешь по поводу высоты? – крикнул он.
Я нахмурилась и осторожно встала на нижнюю ступеньку. Признаться, я вообще не задумывалась о том, как наносят татуировки. От моряков, правда, слышала, что только смельчаки решаются сделать наколку, а значит, что будет больно и понадобится потерпеть. Ходили слухи, что нередко вместо красивого рисунка, моряк получал заражение или кровоточащую рану, которая никак не заживала.
Поднимаясь по скрипучей покосившейся лестнице, я мысленно старалась отогнать страшные мысли, повторяя себе, что бояться кровотечения или инфекций в моем положении – непозволительная роскошь. Эти страхи может испытывать обычная девушка. Такая, что и разговаривать не стала бы с людьми в татуировках. Такая, в которую хотела превратить меня мать. Такая, которая мечтает стать настоящей леди, а никак не ведьмой. Ну а я должна избежать убийства, так что боль по сравнению с грозившей мне смертью – сущий пустяк.
Тэйн с фонарем поджидал меня на самом верху лестницы. Днем из комнатушки под куполом открывался потрясающий вид на Нью-Бишоп и океан. Ночью же вокруг простиралась сплошная мгла, и я представила, что мы находимся не в маяке на краю города, а на грот-мачте китобойного судна, окруженного бесконечным черным океаном.
Тэйн уже подготовился. Его предусмотрительность меня даже удивила – на пол он постелил грубое белое одеяло. Один уголок прижимала маленькая чашка с сажей. Рядом лежали две палочки. Одна напоминала обычный деревянный штырь. Вторая, около фута длиной, – тонкая, с изогнутым кончиком, немного похожая на узкий, миниатюрный скребок.
– Вот этим? – Мой голос дрогнул. Я прокашлялась и затем спросила спокойным тоном: – Вот этой штукой будешь делать тату?
– Да, – ответил Тэйн. – Я сам ее смастерил. Присаживайся.
Он указал на одеяло, и я, подобрав юбки, присела. На мгновение подумалось, что в другой жизни и в другое время это было бы пусть глупым, но весьма романтичным приключением. Полночное свидание на заброшенном маяке приемной дочери пастора и молодого гарпунщика, чье тело сплошь покрыто татуировками! Почти как в дешевых бульварных романах! С минуту Тэйн внимательно смотрел на меня, пока я пыталась подавить приступы тревоги и беспокойства.
– Что такое? – не выдержала я.
– Где мне… – Тэйн запнулся, и хотя свет фонаря не освещал его лица, могу поклясться, он покраснел от смущения.
– Что значит: где тебе? – спросила я и тут же догадалась, о чем он – надо было решить, где наносить рисунок. Щеки мои тут же вспыхнули, и я смутилась ничуть не меньше, чем Тэйн.
– А должно… должно быть какое-то определенное место для этой татуировки? – поинтересовалась я, стараясь на него не смотреть.
– Обычно ее набивают на плече.
Я озадачилась, представив, как буду выглядеть в этих идиотских платьях с открытыми плечами и декольте, которые мать заставляла меня надевать на всякие светские мероприятия.
– Но это необязательно, – добавил Тэйн. – Она будет защищать в любом случае. Неважно, где мы ее сделаем.
Теперь мы смутились еще сильнее, потому что затруднялись придумать такое место на моем теле, которое не увидела бы мать и которое не стыдно было бы показать ему. У меня мелькнула мысль, что так мы можем колебаться до самого рассвета, не осмеливаясь что-то сделать.
– Ну что ж, – сказала я решительно и скинула левый ботинок, пока мои нервы окончательно не сдали. – Ради бога, Тэйн, отвернись!
Он сморгнул, затем закрыл глаза и отвернулся. Я же, стараясь не замечать, как неистово колотится мое сердце, сдернула с себя кружевные панталоны и отбросила их в угол комнаты. Полностью обнажив левую ногу, я подоткнула юбки вокруг правой – хоть какое-то подобие пристойности в таких обстоятельствах.
– Все, – сказала я, и Тэйн повернулся.
Я уставилась на него, стараясь прочесть выражение лица. Он смотрел куда угодно, только не на меня и уж тем более не на мою ногу. Раньше мне никогда не доводилось оставаться с парнем наедине. Даже представить себе такого не могла. И уж конечно никогда не показывала никому обнаженного тела. В темноте моя кожа светилась белизной, а тонкие волоски в свете фонаря казались крошечными золотыми нитями.
– Здесь, – указала я на бедро, – никто не увидит.
– Будет больнее, – заметил Тэйн. – Кость близко.
Но мне не хотелось об этом думать – никаких сил не было ломать голову над тем, где еще можно сделать татуировку, поэтому я только стиснула зубы и процедила:
– Ну и пусть!
Тэйн кивнул, не вымолвив больше ни слова. Я слышала, как часто он дышит. Себе же я приказала успокоиться.
– Ляг на спину, – велел Тэйн, и я опустилась на одеяло, стараясь ни о чем не думать, лишь схватилась за юбку так, что побелели костяшки.
Приличная девушка в такой ситуации, без сомнения, зажмурилась бы, но я заставила себя смотреть во все глаза. Возможно, это единственный раз в жизни, когда при мне делали тату. Не хотелось бы такое пропустить.
– Тебе накололи узоры, когда ты был ребенком? – спросила я, и Тэйн кивнул.
– Но на моем острове женщинам и детям сперва давали выпить особый чай, чтоб они уснули, – пояснил он. – Без него обходились только самые сильные из мужчин.
Я почувствовала, как на меня накатывает приступ паники, но постаралась улыбнуться – правда, получилась нелепая гримаса.
– Тебе тоже случалось отведать того чая?
Тэйн коротко и нервно хохотнул, затем открыл свою сумку и достал бутыль с какой-то жидкостью.
– Это чтобы не подцепить заразу, – пояснил он и плеснул сперва на загнутый кончик палочки для накалывания тату, а затем на оголенное бедро. Запахло ромом. Я глубоко вдохнула.
Не волшебный чай, но хоть что-то…
– Можно глоток? – попросила я, протягивая руку к бутылке. Я впервые осталась с парнем наедине, полунагая, вот-вот мне будут делать татуировку, и раз уж это ночь первых опытов, то почему бы заодно не отведать рому?
– Конечно, – Тэйн протянул мне бутылку.
Я сделала большой глоток и закашлялась. Горло обожгло огнем. Я с трудом отдышалась и хлебнула поменьше. Теперь пламя охватило желудок, но затем по телу растеклось приятное тепло.
– Отлично, – сообщила я, устраиваясь поудобнее. – Я готова.
Тэйн придвинул фонарь поближе, от чего на противоположной стене выросла гигантская тень. Тем временем Тэйн начал тихо-тихо, полушепотом напевать слова какого-то заклинания. Я тут же почувствовала небывалый прилив сил, даже волоски на руках встали дыбом. Магия Тэйна начала опутывать меня невидимыми нитями.
Он обмакнул кисточку в чашку с сажей. Затем осторожными, короткими движениями коснулся ею кожи бедра. Это было щекотно, и я захихикала. Тэйн выводил рисунок из треугольников, продолжая напевать странные загадочные слова. Мелодия словно вливалась в меня, наполняя спокойствием.
Мне стало любопытно – не для того ли нужно пение, чтобы усмирить того, кому наносят татуировку, но спросить не решилась. Слишком сосредоточенным и серьезным выглядел Тэйн, не хотелось его отвлекать.
– Готова? – сказал он.
Я подняла глаза. Мне вдруг захотелось вскочить на ноги и воскликнуть: «Нет! Забудь обо всем! Я не вынесу никакой боли!».
– Эвери, – выдохнул он. – Ты сможешь!
Он взглянул на меня с улыбкой, такой же пьянящей, как и глоток рома, и тепло разлилось по моим венам. Я улыбнулась в ответ, и он приступил к делу.
Когда мне было семь, я не раз помышляла о том, чтобы вскарабкаться на скалистый выступ неподалеку от нашего дома, нависавший над океаном. Бабушка не раз предупреждала, что это опасно, что волны сделали скалы острыми и скользкими, и если я вдруг упаду, она не сможет прийти мне на помощь, так как слишком стара. Но я не обращала на ее слова никакого внимания. Считала, что скоро стану ведьмой острова Принца, королевой волн, а значит, и океан не причинит мне вреда. В конце концов, я все-таки забралась по мокрым камням на самый край выступа. Мои босые ноги двигались ловко и уверенно. И вот, стоя на краю скалы над океаном, я подставляла лицо ветру и смеялась над тем, что люди, а особенно моя бабушка, боятся какой-то груды камней.
А на обратном пути я оступилась и кубарем скатилась к краю выступа. Не успела и глазом моргнуть, как нога провалилась в расщелину между скалами. Вся кожа от лодыжки до бедра оказалась содранной. Шок от падения на минуту лишил меня дара речи и способности здраво мыслить, затем я пришла в себя и, упершись ладонями в мокрые камни, попробовала подняться, но не смогла. Лодыжка будто оказалась в капкане. От каждого движения острые камни еще сильнее врезались в рану, причиняя адскую боль. Из глаз хлынули слезы.
– Бабушка! – истошно завопила я. – Бабушка! Я застряла!
Сначала в окне показалось ее лицо. Несколько минут – очень долгих минут – она просто смотрела на меня, и лишь потом дверь открылась, и она вышла на крыльцо. Дом был достаточно далеко от выступа, но я отчетливо расслышала слова: «Выбирайся теперь сама».
Эти слова окатили меня холодом сильнее, чем волны, что плескались у ног. Начался прилив, и я знала, что вода вскоре поглотит черные камни выступа. Крича и заливаясь слезами, я звала бабушку на помощь, но она, суровая как никогда, стояла неподвижно и смотрела на меня с берега.
Чем отчаяннее я пыталась высвободиться, тем сильнее раздирала рану на ноге. Между тем оставались считаные минуты до того, как океан полностью накроет выступ. Мышцы от напряжения дрожали, я задыхалась от жгучей боли, но боролась не переставая. Ледяная вода подступала все ближе, билась о камни, шипела и пенилась. Я захлебывалась и чувствовала, что с каждой новым ударом прибоя холод все больше сковывает тело. Слезы смешались с соленой океанской влагой. Когда волны уже накрывали с головой и приходилось задерживать дыхание, меня вдруг охватил лютый страх, что я вот-вот утону и никогда не стану ведьмой острова Принца. Вода уже бурлила надо мной. Издав душераздирающий вопль отчаяния и боли, я рванулась наверх из последних сил… и выбралась. Кожа лохмотьями болталась на искалеченной ноге, а вода от крови тотчас окрасилась в красный цвет, но зато я была свободна. Превозмогая боль, как раненый зверь я ползла по камням, а за мной тянулся кровавый след. Наконец, изможденная, я упала у ног бабушки.
Прежде мне казалось, что в своей жизни сильнее боли я не испытывала, пока Тэйн не принялся раз за разом вонзать в мою плоть зазубренный кончик палочки для тату. Уже после первых уколов я еле дышала, но их были сотни, и с каждым из них я страдала все больше! Крепко стиснув зубы, я старалась не кричать, но несколько минут спустя уже стонала, а вскоре не смогла удержаться от крика. Казалось, что не только бедро, но и все мое тело горит огнем, болели даже кости.
Тэйн на миг остановился, снял с себя кожаный ремень и протянул мне. Зубы стиснули соленую кожу, но это лишь слегка заглушило крик. По щекам струились слезы. И все равно я продолжала ощущать магию Тэйна, которая вливалась в меня с каждым уколом и распространялась по всему телу с той же силой, что и боль. Мне хотелось, чтобы все немедленно прекратилось. Хотелось даже умереть. Изо всех сил я боролась с нарастающей тошнотой и головокружением. Голова раскалывалась от пульсирующей боли. Но Тэйн методично, четко, без остановок продолжал свое дело. Сперва он колол, затем брал вторую палочку и надавливал ею на ранку от зубцов, оставляя за собой месиво из крови и сажи.
Время от времени он останавливался, чтобы обтереть кожу и каждый раз взглядывал на меня, тихо повторяя:
– Ты молодец, Эвери. Продержись еще немного.
В очередной раз он промокнул кровь и присел на корточки.
– Сейчас будет больно, – предупредил он.
Меня чуть не разобрал смех – если все, что я вытерпела, не было болью, тогда то, что он собирался сделать дальше, меня точно прикончит. Он взял бутылку с ромом. Я выплюнула ремень и затрясла головой.
– Нет, нет, – запротестовала я, отодвигаясь от него, но Тэйн одной рукой ухватил меня за талию и притянул к себе. Другой поднес ко рту бутылку и вытянул зубами пробку.
– Тэйн, не надо!
– Надо, – твердо сказал он. – Потерпи.
– Нет! Не… – слова буквально застряли у меня в глотке, когда невыносимая боль обожгла мое истерзанное бедро, словно его ошпарили кипятком. Я взвыла, извиваясь и катаясь по полу. Тело покрылось холодным потом.
– Эвери, все! – крикнул Тэйн. – Все закончилось! Ты справилась, Эвери!
Сквозь оглушительную боль я почувствовала, как Тэйн обнял меня и тесно прижал к себе, кожа к коже. Его магия ослепила меня, но я была слишком слаба, чтобы сопротивляться, и позволила ей окутать мое разбитое, измученное тело огненным коконом. Моя магия в ответ устремилась навстречу Тэйну, опутывая его своими нитями. Удары его сердца отдавались в моей груди. Я рыдала, уткнувшись в его плечо, а он ласково гладил мои волосы, и его горячее дыхание обжигало щеку. Тэйн приподнял мое лицо и прижался к моим губам своими.
Жгучая боль ушла. Всю ее вытеснило неистовое желание, о котором я прежде не подозревала. Оно охватило меня без остатка, от корней волос до кончиков пальцев. Я целовала его губы, но этого было мало. Я прижала ладони к его лицу, распахнула воротник его рубашки, ощущая под рукой его шею и ключицы, но проснувшаяся страсть требовала большего…
Почему никто и никогда не рассказывал мне об этом? Где всю мою жизнь был этот скрытый мир? На глазах закипали слезы, а Тэйн встревоженно спрашивал, не слишком ли больно мне было, но я отвечала: «Нет, нет». Я шептала его имя, а он целовал мокрые дорожки на моих щеках.
– Ты сделала это, – выдохнул он, расслабленно и гордо. В его голосе сквозило восхищение. Я рассмеялась и вновь поцеловала его.
– Подожди, – остановил он меня. – Я должен знать, сработает это или нет.
Мы расцепили объятья. Я взглянула на вспухшее, кровоточащее пятно на бедре – ничего общего с аккуратными треугольниками на коже Тэйна. Однако я чувствовала магию, которую оно излучало. Я привстала на колени, и Тэйн помог мне подняться. Одернув юбки, я прикрыла свежую наколку.
«Думай», – велела я себе. Бабушкин дом, побег… Я закрыла глаза и постаралась отвлечься от недавней боли, от близости Тэйна. Сделала шаг. Другой. Сосредоточься! Дом бабушки! Побег! Ну же! Ни темной пелены, ни обморока. Только трепет и покалывание на месте моего тату, нашептывающее о том, что я наконец свободна.
