Текст книги "Ведуньи из Житковой"

Автор книги: Катержина Тучкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

ЯНИГЕНА

Грустные были в ту зиму Дорины поездки на выходные в Житковую. Без Якубека, который по-прежнему лежал в больнице, они теряли всякий смысл.

Вот и сегодня она, как обычно, была у него, пока не кончились часы посещений, но не прошло и двадцати минут после ухода, как ее опять охватило такое чувство, будто она его совсем забросила. Хотя в больнице она была ему совершенно не нужна, все равно Дору не оставляла мысль, что ее место – рядом с ним, у его кровати. А вдруг он придет в себя и станет ее искать? Поэтому с пятницы по воскресенье она проводила всю вторую половину дня в больнице. Там они отметили и Сочельник – перед пучком еловых веточек в вазе, стоявшей на шатком столике.

Автобус на автовокзале в Угерском Градиште притормозил у остановки, и все, кто до сих пор стоял, опершись о перила, ринулись к дверям. Холод был пронизывающий. Дора, войдя последней, пробралась по узкому проходу на заднее сиденье. Автобус, как обычно, быстро миновал несколько населенных пунктов до Угерского Брода, после чего стал уже заметно медленнее преодолевать путь, ведущий по узким серпантинам к холмам Белых Карпат. Дора вытащила газету.

УМЕРЛА КОПАНИЦКАЯ ВЕДУНЬЯ

Старый Грозенков

95-летняя Ирма Габргелова из Старого Грозенкова, которую люди называли последней копаницкой ведуньей, умерла. Накануне в Старом Грозенкове состоялись ее похороны.

Габргелова, вырастившая семерых детей, жила в скромном доме в горах. К ней обращались люди, страдающие физическими и душевными недугами.

По их рассказам, она умела исцелять с помощью трав, знала тайны прошлого и предвидела будущее.

«Жалко, что свои секреты она унесла с собой. Клиенты у нее были самые разные, к ней даже из-за границы приезжали», – сказал Мирослав Седлачик из Вышковца. Когда он в последний раз навещал ее, старая женщина обещала научить его гадать на воске и предсказывать будущее.

«Теперь уже поздно. Правда, и травы она называла по-копаницки, на своем говоре, и я все равно не понял бы, какая из них от чего помогает», – посетовал Седлачик.

Доре довольно было взглянуть на фото из хорошо знакомого ей грозенковского костела на первой же странице, чтобы понять, что случилось. Заметку под крупным заголовком, сообщающую о смерти Ирмы, она и дочитывать не стала. Руки у нее задрожали, а на глаза навернулись слезы.

* * *

С Якубеком они обычно медленно обходили Грозенков, охотно останавливаясь поговорить с каждым встречным, порасспросить, что новенького… Сейчас же Дора решительным шагом прошла городок насквозь, лишь бы поскорее оказаться наверху, дома. Она не задержалась даже, чтобы потолковать с соседками, попавшимися ей по пути в Бедовую: судачить о смерти Ирмы с тетками, которые рады были любому слушателю, ей совсем не хотелось. Пробормотав «здрасьте», она поспешила дальше. Утром она спустится к Багларке и сходит с ней на кладбище.

Когда последние ниточки света от грозенковских ламп перестали достигать ее, Дора зажгла фонарик. Наверх, в Бедовую, вела неосвещенная дорога, она шла то лесом, то по склону холма, а огонь Дора могла заметить разве что в окнах дома Годуликов и, чуть подальше, дома Ирмы. Но ее окна сегодня будут темные. Золотистый луч фонарика освещал путь не более чем на метр вперед. Дорины ботинки на толстой подошве с хрустом преодолевали неутоптанный снег. Она была счастлива взяться наконец за ручку двери их хибары.

Скинув с себя в сенях рюкзак и промерзшую верхнюю одежду, она первым делом бросилась к печке. Вскоре в ней уже потрескивал огонь, и Дора могла поставить воду на суп. Потом она села поближе к печной дверце и стала греться, поглядывая по сторонам. После случившегося с Якубеком она тут бывала уже не раз, но все еще не привыкла к пустоте, которую он по себе оставил.

Итак, Ирма умерла, промелькнуло у нее в голове. Она, конечно, могла догадаться, что лучше Ирме уже не будет, когда видела ее осенью – задыхающуюся, сморщенную старушку, утопающую в высоких перинах. Дора была ей многим обязана и еще о многом хотела ее расспросить. Например, знала ли она, что Сурмена спрятала ребенка Фуксены…

Теперь ей придется обходиться без нее. Без ее памяти, которая тянулась чуть ли не к началу прошлого века, и мудрости, с какой она умела, пусть и грубовато, подтолкнуть ее вперед.

Дора отставила с плиты кипящую кастрюлю, зачерпнула из нее немного ложкой и попробовала суп. Есть ей не хотелось, но она не могла нарушить ритуал, который совершала каждую пятницу уже много лет подряд. После этого она подложила в печь еще пару поленьев, наглухо закрыла железную дверцу, разделась и скользнула в постель. Нынешний вечер лучше будет провести, погрузившись в сон.

Ее разбудило тихое, ритмичное постукивание в оконное стекло. Должно быть, раздавалось оно уже не в первый раз – Дора как будто слышала его сквозь дремоту, пока наконец совсем не проснулась. Она встала, впотьмах подошла к окну и увидела за ним бледное лицо Янигены под огромной ушанкой с опущенными ушами. Удивленная Дора быстро очнулась, накинула на плечи пальто и пошла открыть дверь. Прежде чем Янигена, громко топая, вошла внутрь, Дора успела еще подбросить в печку поленьев и вдохнуть тем самым новую жизнь в угасающий огонь.

Янигена смущенно стояла в дверях, сжимая в руке ушанку. Ее щеки раскраснелись от ночного мороза: в золотистой полутьме комнаты это еще больше подчеркивало ее грубоватую красоту. Дора подошла поближе и помогла ей стащить отсыревшее пальто, которое тут же повесила сушиться на палку над печкой.

– Я ждала тебя в Копрвазах, – нарушила тишину Янигена.

Дора молчала. Ей все еще было не по себе из-за того, что Янигена здесь, в ее доме, посреди ее микромира.

– Несколько раз туда ходила, – добавила Янигена без тени упрека.

Дора кивнула и, чтобы скрыть неловкость, принялась готовить чай. Янигена бессильно опустилась на скамью у печки. Только через какое-то время она вновь подала голос:

– В магазине говорили, что сегодня ты опять приехала одна.

Дора кивнула:

– Да. Якубек все так же в больнице.

Янигена, откашлявшись, пробормотала, что ей очень жаль.

– Ирма умерла, – продолжала Дора.

Янигена с удивлением взглянула на нее.

– Ну да, – растерянно ответила она. – Ее уже и похоронили. Я не знала, что она для тебя что-то значила.

– Значила.

– Ну… – пожала плечами Янигена, раздумывая, что сказать. – Ведь она была уже немолода.

– Да, конечно.

Беседа явно не клеилась. Раньше они друг с другом особо не разговаривали, да и не о чем было… Их встречи имели четкую цель, так что они обходились без лишних слов.

Однако Дора уже довольно давно поняла, что дальше так дело не пойдет. То ли из-за прошлой истории в Копрвазах, то ли из-за случившегося с Якубеком. Внезапно очень многие вещи потеряли для нее прежний смысл, поэтому и их отношения с Янигеной пора было выяснить. И изменить.

– Я больше не хочу ходить в Копрвазы, – сказала она наконец.

Янигена огорошенно молчала.

– Хочу продать тот дом, – продолжала Дора, – чтобы больше туда не возвращаться, я должна наконец-то сбросить с себя все это. Незачем держать два дома. Все равно и Якубеку он бы не пригодился…

Ее голос дрогнул. Стараясь справиться с нахлынувшим на нее чувством горечи, она отвернулась и до боли закусила губу.

Вдруг – неожиданно для нее – Янигена встала, подошла к ней сзади и обняла. В Дорины виски ударило ее пропитанное алкоголем дыхание. Закрыв глаза, она сжалась, словно хотела слиться с могучим телом Янигены. Именно это Доре и требовалось. Чье-то участие. Она уже не могла справляться со всем в одиночку.

– Мне больше не будут отдавать его на выходные, – выжала она из себя. – Так он плох.

Янигена зашептала ей в волосы:

– Он поправится, вот увидишь.

– А если нет? – выдохнула Дора, и по щекам ее заструились слезы, первые за последние несколько недель. Теперь, вырвавшись наружу, они текли уже потоком, который Дора никак не могла унять. Ее тело сотрясалось от плача, а Янигена только беспомощно гладила ее по плечам.

Через какое-то время она подвела Дору к столу, усадила на стул, а сама шагнула к плите и заварила чай. Затем она устроилась напротив Доры и молча сидела до тех пор, пока та не успокоилась.

– Как твой муж? – спросила ее Дора, приходя в себя.

Почему спросила – она и сама не знала. Может, просто на смену благодарности за то, что Янигена в эту трудную минуту оказалась рядом, пришло горькое осознание, что через пару часов ее тут уже не будет. С Дориной стороны было довольно бездушно коснуться того, о чем они никогда не говорили.

– Все так же, – Янигена ответила не сразу, шепотом и нехотно.

– Лучше уже не будет?

– Нет.

– Он лечится?

– Уже не хочет. Сломанный позвоночник не поправишь, незачем тешить себя иллюзией.

– А как это переносят дети?

Янигена с нескрываемой досадой откинулась на стуле, скрестила руки на груди и нервно заморгала, словно стараясь ресницами отмахнуться от назойливого вопроса. Но Дора не отставала – ей больше не хотелось обходить молчанием семейные дела Янигены. Глядя на нее в упор, она ждала ответа.

– Хуже моего. То есть так было поначалу. Мужской руки им недоставало больше, чем моей. Сейчас уже получше, и скоро они выпорхнут из гнезда… к счастью.

На этом, казалось, Янигена готова была прервать явно тягостный для нее разговор. Но вместо этого она сделала глубокий вдох и с силой выкрикнула:

– Они бы никогда не простили меня, если бы узнали! А я бы этого не пережила…

Дора никак не ожидала такого взрыва от тихой, суровой Янигены, однако, раз уж он случился, воспользовалась возможностью.

– Но так тоже больше продолжаться не может! – решительно произнесла она. – Для меня это уже стало невыносимо. Вечный страх, игра в прятки, угрызения совести… я тоже ужасно боюсь, но неужели мы будем скрывать это всю оставшуюся жизнь? Встречаясь время от времени на пару часов где-то в конуре?

До этого момента Дора даже не подозревала, что ее самое это так тяготит. Все заглушала забота о Якубеке. Но теперь это внезапно вырвалось наружу: облекаясь в слова, ее желания приобретали наконец четкие контуры. Что, если им перестать скрываться? Перестать лицемерить? Просто пожить вместе?

В ответ Янигена только повторяла:

– Нет, ты же знаешь, о нас никто не должен догадаться! Скажи, что знаешь!

Ее голос дрожал от волнения.

– Ну а как жить дальше? Вечно вот так? Ты хочешь до конца жизни выносить судно за паралитиком, которого ты никогда не любила? Лишь бы люди чего не подумали?

Янигена хлопнула ладонью по столешнице.

– Хватит! Прекрати, слышишь? – закричала она. – Тебе хорошо говорить! Ты в воскресенье уедешь, у тебя есть второй дом, а мне – мне нигде не спрятаться! Ведь на меня тут будут смотреть как на животное, будут в меня плевать! Собственные дети от меня откажутся…

Янигена представила себе это так наглядно, что слова вдруг застряли у нее в горле. Дора почувствовала, что зашла слишком далеко. Внезапно ее охватил страх. Она сама не знала, чего боялась, но понимала, что в ней вдруг проснулось нечто такое, что она уже не сможет в себе задушить и что не позволит ей жить так, как раньше.

Они сидели друг против друга: Янигена – обхватив голову руками, а Дора – молча уставившись в столешницу. Тянулись томительные минуты. Может быть, они просидели бы так до утра, если бы огонь в печи не начал затухать. Дора встала и подбросила в пламя поленьев. Когда она шла назад к столу, Янигена схватила ее за руку и притянула к себе. Дора села ей на колени.

– Я не могу его бросить. Это исключено, – тихо сказала Янигена, прижимаясь головой к Дориной ночной сорочке. – Я была бы последней дрянью! После стольких лет… Временами мне дома так противно, что я не в силах там оставаться, но уйти насовсем – нет. Кстати, в отличие от него, я еще могу делать что хочу… ну и вдобавок дети…

Дора молчала. У нее в горле как будто трепыхалась бабочка, щекоча своими крылышками, покрытыми цветной пыльцой, и не давая ей даже сглотнуть – не то что ответить.

– Но я не знаю, что буду делать, если кончится это… между нами… Когда-то я страшно хотела ничего больше к тебе не чувствовать… или чтобы тебя вообще не было… а в последнее время все изменилось, – вполголоса добавила Янигена.

Дору залила волна небывалого счастья. Она словно погрузилась куда-то очень глубоко, в полное покоя и тепла безвоздушное пространство, ощущая себя плодом в безопасной материнской утробе. Она прильнула к Янигене, обхватила ладонями ее голову и повернула к себе.

– Вот же дерьмовая жизнь! – шепотом выругалась Янигена, крепко сжимая веки, чтобы сдержать слезы. Дора ощущала ее бьющееся сердце. Она подняла руку и, успокаивая, принялась нежно гладить Янигену по вискам, ероша ее густые, местами уже тронутые сединой волосы, что падали ей на лицо и никак не хотели держаться за ушами. На лбу, который обычно прикрывали пряди небрежной челки, Дорина ладонь наткнулась на загрубевшую кожу родимого пятна.

Так вот у кого она его видела, вспомнила Дора, прежде чем Янигена нашла ее губы.

ЧАСТЬ V

ИНДРЖИХ ШВАНЦ

Этого момента Дора ждала несколько лет, и особенно напряженно – в последние месяцы, пока вопрос обсуждали в правительстве. Наконец решение было принято и вступило в силу. В клаузулу о рассекречивании личных дел штатных и внештатных сотрудников госбезопасности была внесена поправка, и теперь с ними мог ознакомиться любой.

Дора готова была поклясться, что первой подала такое заявление: на следующий же день после принятия поправки она затребовала личное дело агента Индржиха Шванца.

Ответ заставил себя ждать куда дольше обещанных девяноста дней. Только через пять месяцев она получила по электронной почте сообщение, что ей можно приехать.

Архив находился неподалеку от Брно, посреди леса. Им с Ленкой Павликовой пришлось возвращаться, поскольку поначалу они попросту не заметили маленькую табличку с указателем.

С тех пор как Дора узнала о существовании Шванца, прошло немало лет. И за все это время она так и не сумела до конца сорвать завесу тайны с этого человека, на чьей совести были судьбы их всех: Сурмены, самой Доры и Якубека. Скупых сведений, которые Дора собрала о нем, было все еще недостаточно для того, чтобы у нее сложилась цельная картина его жизни. Чтобы она смогла понять его.

Дора не задумывалась над тем, что произойдет, когда она узнает о нем всё. Может быть, она надеялась, что ей будет легче, после того как ее перестанет глодать неутоленное любопытство?

В тот июльский день она наконец всё узнала.

* * *

Том с его делом был более чем вдвое тоньше Сурмениного. Подшивка скопированных документов, в которых настоящие имена других лиц были аккуратно замазаны черным, насчитывала едва ли сотню листов. Дору это удивило. Она ждала большего. Ожидала увидеть кипы страниц, десятки фамилий, предвкушала фейерверк по случаю раскрытия заговора. Она рвалась в бой! Между тем вместо неприятельской армии перед ней была горстка растерявшихся солдатиков.

Дора сидела за столом в читальном зале без кондиционера; по ее щекам и спине тек пот. Легкое летнее платье прилипало к телу.

В обеденный перерыв ее попросили удалиться и тщательно заперли за нею дверь, как будто именно ее у них были основания бояться. Не ее, хотелось ей закричать, – бояться следовало тех, чьи личные дела все эти бюрократы, последней в цепочке которых была невысокая женщина со старомодным перманентом, весь день неусыпно сторожившая Дору, скрывали целых восемнадцать лет после революции! Таили их от общественности, от таких, как Дора.

Пополуденный час она переждала в тени на скамейке за забором, окружавшим территорию архива. Краем глаза наблюдая, как объектив камеры над воротами с простой редкой сеткой, какая защищает большинство садов, медленно обшаривает ареал, она ела одноразовой вилкой приготовленный утром салат, который взяла с собой в пластмассовой коробочке, будто предчувствуя, что в этой дыре у черта на куличках она не найдет ни единого места, где удалось бы перекусить.

Может быть, они забрались в этакую глухомань нарочно, чтобы максимально затруднить желающим узнать о злых духах своего прошлого доступ к этим проклятым папкам? Автобус тащится сюда три четверти часа – и останавливается чуть ли не в двух километрах от архива! Выяснив это на его сайте, Дора предпочла попросить отвезти ее сюда Ленку Павликову.

– Ну, удачи тебе! – пожелала Ленка, высаживая ее у архива.

Вообще, это была во многом ее заслуга, подумала Дора. Если бы не Ленка, ей никогда бы и в голову не пришло копаться в деле Сурмены.

– И позвони, когда закончишь, я за тобой заеду, – прибавила Ленка, заводя мотор. Дора кивнула ей уже на пути к невзрачному бетонному зданию, где помещался филиал архива госбезопасности.

Через час Дора услышала, что замок в калитке щелкнул. Это означало, что она может вернуться и вновь погрузиться в изучение тома.

Она поспешно запихала остатки обеда в сумку и нетерпеливо зашагала к архиву. Глазок камеры с неусыпным вниманием провожал ее щуплую фигурку.

К исходу дня Дора вроде бы наконец-то его узнала. Он был перед ней как на ладони, она собрала о нем исчерпывающие сведения – с рождения и до самой смерти – и могла перечислить важнейшие даты его жизни. Тот, кто еще утром казался ей воплощением непостижимого зла, теперь предстал в ясном свете: беспринципный и жестокий человек, который шаг за шагом упорно шел к своей цели.

А ведь поначалу ничто не предвещало того, что он окажется таким бессердечным. Рос он в самой обычной семье: отец – мелкий предприниматель, мать – домохозяйка; еще у него была младшая сестра, родившаяся несколькими годами позже… У них имелся свой дом с садом, скот, и семья их была далеко не на последнем месте в чешско-немецкой общине небольшой моравской деревни, где, согласно анкете, заполненной им при поступлении в СД, некоторые из его предков занимали должность старосты. Так где же случился сбой?

Может, он метил выше, не желая оставаться всю жизнь маляром? Претила ли малярная кисть ему самому или же его жене, которую он привел в дом, едва достигнув совершеннолетия? Возможно, им обоим. Вдобавок и ребенок был на подходе, а надвигающийся экономический кризис явно не сулил исполнения их мечтаний обзавестись собственным жильем.

Если Ингеборг Питинова не преувеличила, ему пришлось несладко. С одной стороны – жена, с другой – мать, и обе его конечно же пилили. Скорее всего, и в выражениях не стеснялись, и можно предполагать, что вечером, когда они оставались наедине, жена обзывала его никчемным калекой. Из-за раздробленной после падения с лестницы и плохо заживающей ноги он больше полугода был не в состоянии работать, и последствия этого не замедлили сказаться.

Может быть, как раз во время одной из таких ссор, когда кто-то из домашних сказал ему нечто, окончательно переполнившее чашу его терпения, из нее выплеснулась долго подавляемая злоба. И может быть, именно эта злоба привела его к незапертой двери террасы Лео Вайссманна, старого еврея, у которого добра было – хоть отбавляй. А для чего? Ни для чего, просто ради показухи. Чтобы он мог хвастаться скамейкой-качалкой в саду, плетеной мебелью на террасе виллы и прислугой, что вела его домашнее хозяйство. Молодой Шваннце не мог не чувствовать себя куда более нуждающимся в средствах, ведь он должен был заботиться о жене и ребенке!

Проникнуть под утро в дом Вайссманна ему было несложно. Только вот понять бы, где этот старый еврей прячет денежки! В воображении Доры живо рисовалась картина, как он шарит в комодах, на полках, чем дальше, тем ожесточеннее – хоть бы это наконец было позади! – но тут, совершенно некстати, появился хозяин, и это была его ошибка, потому что Шваннце, дойдя уже до полного исступления, обратил против него всю свою ярость – и нож, которым он в истерике наносил своей жертве удар за ударом.

Должно быть, он потом не мог взять в толк, каким чудом Вайссманн выжил: ведь, когда он убегал оттуда, старик издавал уже предсмертные хрипы! Видимо, его вовремя нашла прислуга, а утром по деревне пошли разговоры о том, что Вайссманна ограбили и он еле пережил разбойное нападение. Несколько дней деревню прочесывали жандармы. Дора представляла себе, как, вероятно, плохо спал в это время Шваннце. По ночам просыпался в ужасе, с неотвязным воспоминанием о том, как лезвие ножа по самую рукоять погружается в человеческую плоть, и покрывался холодным потом при мысли о неотвратимом наказании. Надо думать, он осунулся, превратился в обтянутый кожей скелет, припадающий на левую ногу, а в волосах у него появились седые пряди. Чтобы не выдать себя, он, ясное дело, не продал ничего из украденного им в вилле. Через полгода все это у него и нашли, вплоть до последней монеты, в том числе и золотой семисвечник.

Когда Вайссманн вернулся из больницы, Шваннце совсем потерял покой. Какая же это была для него мука – томиться сомнениями, узнает его старик или не узнает! И как-то раз, увидев Вайссманна в саду, он не удержался. Во что бы то ни стало он должен был избавиться от этого груза, даже если этот еврей обо всем догадается. Дора представила себе, как он вышел из дома и двинулся к соседскому забору, и чем ближе он подходил, тем медленнее становился его шаг. Вайссманн, разморенный послеобеденным солнцем, в гипсовом панцире вокруг шеи и с подвязанной платком рукой, дремал, восстанавливая силы после трудного лечения в больнице. Может быть, тогда между ними в первый раз завязалась дружеская беседа. Шваннце должен был почувствовать огромное облегчение. От радости, что Вайссманн его не узнал, он наверняка перебрался через забор, а может, и поцелуй старику влепил! После этого Шваннце всякий раз горячо приветствовал соседа, а прежнее его вежливое безразличие сменилось непрестанным желанием услужить. И так было до тех пор, пока за ним не пришли.

«Этот полоумный старый еврей, должно быть, совсем спятил, если решил донести на меня жандармам, да еще наверняка дал им взятку, чтобы они его выслушали и согласились обыскать мой дом!» – примерно так, скорее всего, рассуждал Шваннце. Ведь у них не было ни единой улики, которая указывала бы именно на него! Дора была уверена, что удивленные и испуганные лица родителей и полный презрения взгляд жены он помнил всю свою жизнь. В тюрьме эта картина вставала у него перед глазами изо дня в день, в этом Дора готова была поклястся.

Среди протоколов в томе была и вырезка из местной газеты.

СЕНСАЦИОННОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ!

В середине прошлого года в деревне Горни Немчи произошло разбойное нападение на дом местного жителя Лео Вайссманна, которое едва не стоило ему жизни. После долгого и сложного лечения его выписали из больницы, порекомендовав домашний уход, но ему не давало покоя то, что преступника так и не нашли. И вот от своей служанки пан Вайссманн узнал, что в его деле могут помочь знаменитые житковские ведуньи. Эта девушка была родом из Грозенкова, и искусство одной из тамошних ведьм ей было хорошо известно. Тогда старик отправился в Житковую, где посетил прославленную ведунью Сурменову и получил от нее не только мешочки трав для заживления его все еще ноющих ран, но и прорицание, что преступник – кто-то близкий ему, вероятно, сосед, который не совсем здоров и который стал с ним необычайно любезным. Но не из сочувствия к своей жертве, а из-за угрызений совести. С этим пан Вайсс-манн обратился в местную жандармерию. Поначалу ему никто не верил, но потом все вынуждены были признать его правоту. Краденое было обнаружено у местного жителя Генриха Шваннце, соседа Вайссманна. Финальная сцена этого сенсационного разоблачения разыгрывается в суде города Угерске Градиште, который скоро вынесет обвиняемому приговор. О ходе этого дела мы будем и впредь сообщать нашим читателям.

В тюрьме Шваннце, надо полагать, настрадался. Незадачливый домушник, калека, от которого жена сбежала невесть куда и невесть с кем. За ней, писала брату Ингеборг Питинова, прикатил мужчина в автомобиле, причем явно взятом напрокат, потому что номер на машине был венский, а этот малый чертовски хорошо говорил по-чешски. Кто знает, где эта шалава его подцепила, но нет худа без добра, по крайней мере эта мерзкая тварь перестанет его мучить. Жаль только, что она забрала с собой и ребенка.

Дора живо представила себе Шваннце, который в тесной камере, под взглядами троих товарищей по отсидке, трясся от бессильной ярости. Она словно слышала и колкие замечания сокамерников: что это, мол, за мужик, коль от него жена сбежала! Может, он не мог ее как следует удовлетворить? Рогоносец!

Из десяти лет по приговору он отбыл половину. Вторую ему заменили условным сроком и выпустили – похудевшего, с проседью в волосах и ненавистью в душе. Жизнь не доставляла ему никакой радости. А между тем ему еще не было и тридцати!

Может быть, он сколько-то месяцев провалялся бы дома. Без работы, потому что с такой репутацией его на работу, даже если бы какая-то и подвернулась, никто не взял. Сидел бы в четырех стенах под укоризненными взглядами родителей и сестры, не решаясь высунуть нос на улицу – и даже в сад выйти из-за этой собаки Вайссманна. Или заперся бы с бутылкой самогона в сарае и к утру, спьяну, в пароксизме жалости к себе, оплакивая свою пропащую жизнь, наложил бы на себя руки.

Да только выпустили его в 1939 году, когда все вокруг стало резко меняться, и наступившие времена предоставили ему шанс.

Едва почуяв, что можно попробовать отправиться в плавание на новом корабле с новым капитаном, он подал заявление на получение немецкого гражданства. Ждать его пришлось недолго, хватило бумаг, подтверждавших корни его родителей, которые все двадцать лет существования первой Чехословацкой Республики указывали в документах свою немецкую национальность. Так Шваннце заделался настоящим немцем, а его изрядно подмоченная репутация стала восприниматься как мелочь, на которую представители оккупационных органов готовы были закрыть глаза. Теперь он уже не был уголовником, человеком дна! Вчерашний заключенный, у которого даже еще не успели отрасти коротко остриженные в тюрьме волосы, словно по мановению волшебной палочки превратился в уважаемого члена общества, не упускавшего случая подчеркнуть, что во всех его жизненных невзгодах виновата еврейская клика в лице его односельчанина, торговца Лео Вайссманна, и служителей чехословацкой юстиции.

За дарованный судьбой шанс Генрих Шваннце платил полной лояльностью новым хозяевам и ревностным усердием в деле вытаптывания всех следов Первой республики. И новые хозяева оценили и его преданность, и его стремление занять достойное место в одной из структур властного аппарата. Перед Шваннце открылась головокружительная карьера.

Как Доре было известно из его дела, начал он с пары написанных по зову сердца доносов и пары лживых показаний, которые заметил кто-то вышестоящий и проверил кто-то стоящий еще выше, после чего неравнодушного соплеменника с распростертыми объятиями приняли в отделе СД в Злине. Служивший там оберштурмфюрер СС Грац в короткой записке рекомендовал сделать хорошо знакомого с местными условиями осведомителя платным агентом. «Истинный немец, подчиняющийся приказам и верящий в торжество свастики и программы Фюрера», записал он в графе, отведенной для характеристики. Шваннце был поставлен на учет одним из первых, под номером В-7, еще в январе 1940 года. Дора представляла себе, как быстро этот ловкач освоил все немецкое, как в присутствии начальства он демонстративно говорил только по-немецки, как вскидывал правую руку в нацистском приветствии и лихо щелкал каблуками – так звонко, что звуки эти отдавались эхом от ближайших стен. А вот среди чехов он ходил тихо, стараясь не обращать на себя внимания, но навострив уши, чтобы не упустить ничего из происходившего вокруг. Спустя год-другой он уже настолько втерся в доверие, что ему начали давать особые поручения. Как, например, в случае с коммунистическими листовками.

Дело было в Сварове, где осенью 1943 года должна была пройти встреча группы коммунистического сопротивления, о подготовке которой кто-то донес. Туда отправили Шваннце, и он, как значилось в составленном по следам событий коротком рапорте, действуя в качестве агента-провокатора, попытался установить связь с ее членами. В трактире он говорил на моравско-словацком наречии, заказал всем выпивку и поначалу намеками, а потом и открыто принялся предсказывать скорый крах рейха и победу коммунизма: мол, Советы нас в беде не оставят!.. Трактирщик счел за благо вызвать жандармов, чтобы те разобрались со странным посетителем, тем более что распространение коммунистических листовок, каковые он тайком подсовывал остальным, было деянием наказуемым – равно как и недонесение о самом этом факте. Прибывшие на место жандармы, кроме листовок, нашли у незнакомца заряженное оружие и удостоверение члена компартии и потому решили передать дело немецкому начальству. Тут Шваннце, видимо, испугался, что провалил задание. Ничем иным Дора не могла объяснить запись в показаниях жандармов (старшего вахмистра Добровского и вахмистра Циглера) следующего содержания: «Задержанный плакал, умолял и взывал к нашим чувствам, говоря, что он должен заботиться о семье… порывался даже на наших глазах застрелиться и был в таком отчаянии, что мы, допросив его, выбросили его пистолет в пруд, листовки сожгли, а его самого отпустили». Через две недели за двумя этими предателями-чехами пришли из гестапо, увезли их на допрос и после недолгого суда зимой 1943 года расстреляли. А Шваннце получил прибавку к жалованью.

В этом месте более тонкая часть тома, касавшаяся нацистского прошлого Шваннце, заканчивалась. Больше в деле не было ничего: ни строчки о его одержимости ведуньями, ни слова об его участии в поисках американских летчиков… То ли в конце сорок четвертого начальству уже было не до составления подробных рапортов о проверенном агенте, то ли записи о последующих его «заслугах» затерялись… а может, они были изъяты? Да нет, отмахнулась Дора от закравшегося подозрения, если бы кто-то хотел избавиться от таких документов, то почему он не уничтожил весь том? Ведь уже и один только эпизод с коммунистическими листовками выставлял агента Шваннце совсем не в том свете, в каком «преподнес» соотечественникам своего приятеля в некрологе товарищ Личек. Хотя, с другой стороны, этого было достаточно, чтобы потом всю жизнь держать Шваннце под колпаком.

Дора так и не поняла, что он мог им наобещать. Чем таким мог заинтересовать их больше других, расположить их к себе. И тем не менее ему это удалось. И в конце концов даже тот факт, что он не успел вовремя унести ноги вместе со своими господами из рейха (которые конечно же без малейших колебаний бросили его на растерзание толпы тех, на кого он доносил), оказался не таким уж страшным. Шваннце схватили в самом начале мая 1945 года. И через полгода народный суд признал его виновным в том, что он «во время наивысшей опасности для Республики поддерживал нацистское движение, сообщая информацию о разных лицах отделу СД в Злине, и тем самым покушался на устои Республики, совершив преступление согласно § 1 уголовного кодекса (закон № 50/1923)».