Текст книги "Ведуньи из Житковой"

Автор книги: Катержина Тучкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

ФРИДРИХ ФЕРДИНАНД НОРФОЛК

Понятно, что на телеграмму Фуксены он никак не ответил и не приехал. Он бы конечно же не поехал, даже если бы мог. Из его заметок, приписок на полях протоколов и тона его текущих отчетов было ясно, что ему и не хотелось туда ехать. Исследование закончилось – а вместе с ним и его роман с Фуксеной. Судя по всему, она для него была лишь объектом изучения, и то, что у этого объекта родился ребенок, представляло собой досадную случайность. К тому же в листе с его личными данными значилось, что Норфолк был женат.

То есть тогда еще никакой не Норфолк, а Фердинанд Соукуп из Фривалдова, чехословацкий немец, лауреат Моравской литературной премии за 1924 год, который после этого феноменального успеха взял себе псевдоним Фридрих Фердинанд Норфолк и решил, что своими рассказами о кровавых процессах над ведьмами из Фривалдова и Больших Лосин покорит Европу. В этом ему, следует думать, очень помогла белокурая Эвелина, но прежде всего – связи ее отца, профессора-литературоведа Хюбше из Лейпцига, куда Норфолк приехал учиться и в итоге перебрался насовсем. Там же, в университете, он в 1935 году, согласно записям в его анкете, встретился с доктором Левином, который пригласил его принять участие в только что начавшемся исследовании, порученном Левину особым приказом самого рейхсфюрера.

Дора живо представила себе, как радовался Норфолк тому, что его мечты становились явью.

Из маленького, затерянного в горах городка Фривалдова, который теперь уже назывался Фрайвальдау, он шагнул прямиком в круг влиятельной лейпцигской семьи, зацепился в местном университете, стал печатать в журналах свои страшные рассказы и в конце концов сделался членом специального исследовательского подразделения СС по сбору данных о ведьмах, получая деньги от Главного управления имперской безопасности. Подумать только: ему платили за то, что он с головой погрузился в чтение исторических романов о процессах над ведьмами! За то, что писал об этих процессах! Да он бы и так это делал, не обязательно за плату!

Кстати о плате… Поначалу сверх университетского жалованья работа для подразделения «Н» приносила ему всего пару десятков рейхсмарок в месяц (плюс возмещенные дорожные расходы и суточные), но потом, когда они вышли на этого Бланка, все изменилось.

Из переписки вытекало, что это была идея Левина. Это у него нашелся в Заксенхаузене родственник, который присматривал за спец-заключенными. «Спец-» потому, что это была группа так называемых реставраторов. То есть фальсификаторов и копиистов всех мастей. Благодаря особым условиям содержания и хорошо оборудованным мастерским им была по плечу любая живопись – от готической до реалистической XIX века. А еще они прекрасно подделывали старинные рукописи, украшая их цветными миниатюрами, и ценные бумаги 1920-х годов, а также искусно имитировали работы графиков – от Дюрера до Домье. Так разве не справились бы они с копированием пары старых «подноготных книг», и пары архивных документов, взятых под честное слово у знакомых директоров архивов, и пары постановлений городских и церковных судов, и пары приговоров инквизиции? И они справлялись! А Рудольф Левин, его родственник Карл, Норфолк и еще один член их группы, Муровски, делили между собой круглые суммы, получаемые из средств библиотеки Главного управления, а иной раз и от самого рейхсфюрера, который хотел иметь в своей личной коллекции ценные раритеты. О набирающей обороты торговле архивными предметами красноречиво свидетельствовали оставшиеся безответными напоминания из обкраденных архивов, которые скопились в коробке с бухгалтерской документацией подразделения «Н». Это было время, богатое возможностями. Особенно для Норфолка.

Он владел чешским, поэтому получил секретный приказ отправиться вначале в архивы союзного Словацкого государства, а затем и в протекторат, в архивы Эгера, Райхенберга, Троппау[33]33
  Немецкие названия чешских городов Хеб, Либерец и Опава.


[Закрыть] и своего родного Фрайвалвдау. Ведь чешские земли как-никак испокон веков являлись частью германской территории, так что было очень важно выяснить, сколько именно женщин, германских и всяких других, погибло там в ходе процессов над якобы ведьмами, а на самом деле – над жрицами языческих культов. И именно он, благодаря подсказке словацких коллег, обнаружил, что есть некие удивительные существа, которых именуют ведуньями. Норфолк сразу понял, что это будет настоящая академическая бомба!

Рудольф,

ты не поверишь! Забудь о покрытых плесенью архивных бумагах, о грудах неразборчивых запыленных рукописей. Я сделал невероятное открытие! Они живы! Понимаешь? Живы! Они, жрицы, ведуньи, затерянные в горах Белых Карпат, но по-прежнему отправляющие древнегерманские обряды! Скажи рейхсфюреру, что я нашел живое свидетельство о тех, кого мы считали давно исчезнувшими. И поторопись, я сейчас еду в Бойковитц, где в архиве хранятся «подноготные книги», а потом в Альт Грозенкау. Жду тебя там до конца месяца.

Фердинанд

Это письмо он послал уже по дороге в Копаницы.

С этого все и началось. После первой встречи в Грозенкове Норфолк и Левин ездили туда еще несколько раз. Рапорты, рисунки, фотографии, регулярно посылаемые ими в начале сороковых годов в штаб-квартиру «Аненербе», которые Дора нашла в их текущей отчетной документации, говорили о том, что они энергично взялись за изучение нового материала. И побуждало их к этому не только желание угодить рейхсфюреру. Левин мечтал о профессуре, а для Норфолка ведуньи стали главным источником вдохновения. И оно вскоре начало приносить плоды, о чем свидетельствовал ряд присужденных ему литературных премий. Уже в конце 1942 года он получил поэтическую премию города Лейпцига – за эпос о германских жрицах, над чьими головами заходит ледяное горное солнце. Нация пришла в восторг, а Норфолк стал истинным героем. Пока Эвелина радовалась официальным почестям, раздуваясь от гордости и от третьей беременности, Фуксена ждала своего часа. А потом и она в свою очередь раздалась от беременности, но Норфолк уже этого не видел. В феврале сорок четвертого его вместе с остальными членами группы отстранили от исследований, потому что у рейхсфюрера иссякло не только терпение, но и время на пропаганду германской женщины. На повестку дня встали более насущные вопросы, чем реабилитация его сожженной праматери Маргарет Гимблер и активизация соотечествениц. Такие, например, как приближающийся фронт, который в конце концов прошел и через здание картотеки колдуний. Правда, в тот момент уже опустевшее.

Архив ведьм и все материалы библиотеки, собранные подразделением «Н», были надежно укрыты, а сотрудники рассеялись по остаткам рейха. Нет-нет, они вовсе не прятались, а даже еще и писали друг другу на домашние адреса.

«Вы вывезли картотеку? Куда?» – нервно спрашивал Муровски, которого Левин с Норфолком явно лишили очередных поступлений от нелегальной торговли архивными материалами. Ответа он, видимо, не дождался.

«Картотека на месте? Подтверди!» – писал Норфолк Левину. А тот ему позже: «Меня везут в Нюрнберг. Мне сообщили, что мы там встретимся».

И они действительно встретились. Но, к их общему удивлению, как подсудимые в рамках процесса над Альфредом Розенбергом, идеологом НСДАП и автором нацистских теорий, в том числе теории заговора против германских женщин. Как члены СС – за преступления против мира и за распространение фашистских идей, как лжеученые – за злоупотребление наукой в целях ведения войны.

Показания против них дал Герберт Бланк, узник концлагеря Заксенхаузен из группы реставраторов. Сроки они получили небольшие. Пару лет – чтобы пересмотреть свои «исследовательские принципы». Только вот тюрьма не создана для академиков. Левин умер еще в конце 1945 года – несчастный случай при отбывании наказания. А Норфолк спустя три года – от истощения.

Дора задумчиво повертела фотографию, приложенную к его документам. С нее смотрел, слегка улыбаясь, привлекательный блондин в фуражке, который ей кого-то очень напоминал. У кого она видела точно такую же отметину на лбу?

* * *

До отъезда домой Дора еще бесцельно побродила по Познани. Город показался ей в чем-то похожим на Брно. Те же размеры, река за чертой исторического центра, дома в стиле барокко и классицизма, перемежающиеся стеклянными новостройками, как на юге Моравии, люди с такими же безразлично-хмурыми лицами – и, наконец, автобусный вокзал, в неуютном зале ожидания которого она провела последние часы перед отбытием, усталая после тяжелого дня.

Она раздумывала над тем, сознавали ли Магдалки, с чем они связались, участвуя в изысканиях Норфолка. На какой опасный путь ступили, когда впустили его в свой дом и решились ему поверить. И стоила ли сотня крон протектората в месяц того риска, какой они взяли на себя, оказавшись под пристальным наблюдением нацистского исследователя. И какую роль в этом сыграла Фуксена, влюбившаяся в миловидного мужчину в форме. Как они выкручивались, когда Норфолк предложил, чтобы Фуксена поехала с ним в Берлин? Понимали ли, что он мог их и не спрашивать, а увезти ее в исследовательских целях насильно? Прямиком к рейхсфюреру, которому вовсе не обязательно было ехать к ним: он мог распорядиться доставить их в Берлин и запереть на этой вилле, где они по приказу прорицали бы будущее… А если бы их прорицания раз-другой не сбылись? Дора задавалась этими вопросами до тех пор, пока на табло не появилось сообщение о ее рейсе.

Через пару минут она уже сидела в автобусе, который медленно полз в ночи в сторону Градеца-Кралове. Огни Познани вскоре остались позади, и движение колымаги стало размереннее: они выехали на широкую автостраду, ведущую на юг, в Чехию.

ЧАСТЬ IV

КОПРВАЗЫ

Эта связь изнуряла ее не один год. Лишала радости жить и уважения к самой себе. Дора тысячу раз желала, чтобы ее не было, не существовало, и тысячу раз думала, что она оборвала ее, растоптала в себе, похоронила. Но потом она опять – и даже с большей силой – вырывалась на поверхность, сжигая ее душу и тело.

Все началось в ту ночь, когда в Копрвазах прощались с ее отцом. Произошло это под открытым небом на откосе, и для них обеих это была катастрофа. Что, если бы их по дороге домой увидел кто-то из приходивших проститься? При этой мысли у Доры до сих пор от страха сжимается желудок.

Тогда ей казалось, что это просто случайность. Неожиданный казус из-за выпитого самогона и всего пережитого в тот жуткий день. Казалось, что это не будет повторяться, что она это в себе подавит. Как подавляла со времени, проведенного в интернате. На это у нее хватало силы воли – а кроме того, она должна была заниматься Якубеком и своим исследованием! То и другое поглощало ее целиком, наполняя жизнь смыслом, так что она была, в сущности, счастлива. Ничто другое ей вроде бы не требовалось.

Но где-то глубоко, в каком-то тайном уголке, это все время сидело в ней и иногда, к ее ужасу, выбивалось наружу. В итоге это повторилось. Когда спустя несколько лет они снова остались вдвоем, это произошло опять, и еще раз… Потом они перестали полагаться на волю случая, хотя и рисковали, что их кто-то увидит. Дом в Копрвазах по-прежнему стоял пустой, и они начали встречаться там.

Дора никак не ожидала от себя, что она может делать такие вещи, да к тому же в комнате, где истекла кровью ее мать. И все же она лежала там голая и думала только о ней. О Янигене. И о том, чем они занимались те два-три часа, которые решались провести вместе, пока не разбегались по домам, терзаясь угрызениями совести и озираясь, не следят ли за ними. Чтобы в последующие дни и недели попытаться стереть из памяти случившееся, выдавить, отрезать его, как будто ничего не произошло.

– Лучше бы тебя вообще не было! – сказала ей как-то на прощание Янигена, прежде чем уйти во тьму ночи. Потом, как обычно бывало, Дора несколько дней не говорила с ней, а видела только в костеле во время службы, где она стояла на коленях в первом ряду скамей и бормотала молитвы еще долго после того, как разошлись последние прихожане.

Иногда проходило несколько месяцев, прежде чем всколыхнувшиеся в них темные волны отвращения утихомиривались и они могли снова сойтись в Копрвазах – в час пополуночи с субботы на воскресенье, как у них было договорено. И опять, и снова, и вновь происходили их страстные встречи, за которыми следовали очередное длительное воздержание и гложущие чуть ли не до смерти угрызения совести.

Но в эти недели все было иначе. У них был словно разгар медового месяца, их одолевали приливы страсти, которые гнали их каждую субботу наверх, на копрвазский холм. Вот и сейчас Дора поднималась туда тихой летней ночью по дороге, залитой лунным светом, проворно, но и таясь, подгоняемая желанием поскорее увидеться с Янигеной.

Однако ее там не было, дом стоял пустой.

Переводя дух, Дора села на скамейку у порога. Справа от нее откос шел вниз к лощине, откуда вела дорожка к дому Сурмены, а слева – круто спускался к Питинской пустоши. Местность перед ней разворачивалась, как лепестки у темного цветка, и Дора смотрела на эту картину с наслаждением тем большим, что вскоре из недр цветка, как она точно знала, выступит Янигена.

Ночь была тихая и спокойная, только из леса невдалеке порой доносился щебет разбуженной птицы или где-то в траве стрекотал сверчок. Над Дориной головой легонько раскачивались ветки старой рябины.

Дора не помнит, сколько времени она так ждала. Вспоминает лишь, что внезапно перед ней выросла Янигена, загораживая от нее своей широкой спиной серпик месяца и упершись руками в бока, так что ее локти, расставленные в стороны, образовали подобие тесной клетки, откуда было не вырваться. А ведь Дора очень хотела вырваться! На лице Яни-гены она прочла нечто иное, чем прежде. На нем не лежала нынче обьгчная раньше печать вины, что бороздила глубокими морщинами ее лоб. Сейчас на ее лице не было ни тени смущения, от которого у нее всегда сужались глаза, как будто ей страшно было взглянуть на Дору. Только злость и даже ярость, заставлявшая ее щеки мелко подергиваться. Дора испугалась. Но не успела она набрать в грудь воздуха, чтобы спросить, в чем дело, как Янигена схватила ее за руки, прижала к стволу рябины и принялась привязывать к дереву. И вот уже Дора обнимает рябину руками, стянутыми на запястьях петлей веревки, которая врезалась и в ее талию.

– Тихо, тихо, – зашипела Янигена, когда Дора принялась громко протестовать.

Кто бы мог ожидать, что после этого Янигена уйдет, оставив ее там?

Ошеломленная Дора, развернувшись к входной двери дома, за которой исчезла Янигена, стояла и ждала. Пару раз сдавленно позвала ее – но безответно. Янигена засела в доме, откуда и не выходила, и даже свет внутри не зажигала, так что повсюду царила тьма. Однако Дора была уверена, что она на нее смотрит.

Перепуганная, Дора соображала: может, это какая-то игра, которая возбуждает Янигену? Этого она не знала. Вообще все эти годы она не знала о Янигене почти ничего. Доре ни разу не удалось проникнуть под ее жесткий панцирь, проломить стену ее молчания.

Так она и стояла там, беспомощно дергаясь и – хотя было не холодно – ощущая, как покрывается гусиной кожей. В нарастающем беспокойстве ее горло сжимало чувство обиды, на глаза навертывались слезы, но ей не оставалось ничего иного, кроме как обнимать рябину, на которой когда-то повесился ее отец, и слушать шелест листвы у себя над головой.

В конце концов Дора уперлась взглядом в листву. Спустя какое-то мгновение она поняла, что ее глаза высохли и она больше не думает о Янигене, а как завороженная всматривается в крону дерева, не в силах оторваться от ветвей, среди которых некогда висел он. Как будто там от него что-то осталось. А разве нет? – промелькнуло у нее в голове. Ведь он, уходя, так и не примирился с миром – и с ними.

В этот момент Дору охватила паника. К ужасу от того, что она не может двинуться с места, добавились воспоминания о мертвом отце. Она стала рваться, до крови обдирая кожу о ствол дерева в попытках развязать веревку на руках и одновременно упорно призывая Янигену. Но, как она ни кричала, ни просила, все было напрасно. Из дома никто не выходил, хотя Янигена не могла не видеть, как отчаянно она дергается. Тогда она расплакалась.

Только после этого Янигена вышла наружу, но вместо того чтобы развязать ее, зажала ей, подойдя сзади, рот ладонью, и крик Доры перестал оглашать ночную тишь. На спину ей навалилась тяжелая масса мощного женского тела, и Дора почувствовала, как правая рука Янигены обвилась вокруг ее живота, залезла под пояс юбки и глубоко проникла в ее лоно.

Все вдруг слилось воедино. Паника, страх, отвращение к этому месту и к этому дереву, в ветви которого Дора с запрокинутой назад головой, крепко обхваченной рукой Янигены, по-прежнему смотрела, – и вместе с тем резко разлившееся по ее животу непреодолимое желание, с каким она принимала размеренные толчки Янигениной ладони… Кажется, она потеряла сознание, когда кончила.

Проснулась она под рябиной, на голой земле. Обнаженные части ее тела замерзли, земля ночью остыла. Она села, натянула на колени юбку и осмотрелась. Луну заслонили тяжелые грозовые тучи, лишь их пухлые края освещали ночную тьму. Янигены нигде не было – тишина, только ветви рябины над ее головой раскачивались еще сильнее, чем раньше, и шелест листвы на них напоминал голоса. Зловещие, угрожающие.

Дора резко поднялась, покачнулась, наступив на оборки собственной юбки, всем своим весом врезалась в ствол рябины и в кровь исцарапала себе лицо. С воплем ужаса она отшатнулась от дерева, словно то намеревалось схватить ее и не выпускать. А потом она как безумная помчалась с холма вниз и понеслась сломя голову домой – ни разу не оглянувшись. Совсем рядом раздался первый раскат грома.

* * *

После этого случая она несколько недель не показывалась в Житковой. Ей не хотелось туда ехать, пока с кожи на ее лице не отпала последняя корочка от ссадин, поэтому до самого конца августа выходные они с Якубеком проводили в Брно. Все это время Дора силилась понять, произошло ли то, что она пережила в Копрвазах, на самом деле – или это был только сон. Но так и не поняла и осталась в неведении.

Когда они снова приехали в Копаницы, стоял уже сентябрь. На сей раз, вместо того чтобы, по обыкновению, сразу подняться в Бедовую, Дора сперва пошла на кладбище.

Якубека она оставила у ворот, а сама шагнула в запутанный лабиринт надгробий, между которыми на уступами спускающейся вниз кладбищенской территории не было ни одной дорожки. Ступая по бордюрам могил, она добралась до той, над которой было написано: СЕМЬЯ ИДЕСОВ. На мраморной плите лежали первые опавшие листья, окрашенные в багровые тона начинающейся осени. А под ней – мать с отцом. На новое надгробие денег не было, так что пришлось им смириться друг с другом, хотя бы под землей.

Дора стояла там подавленная, сама не своя, как будто чувствовала, что пришла сюда не по своей воле. Как будто это он, отец, ее заставил – он и ветви рябины, от которых она тогда не могла отвести взгляд и которые с тех пор накрепко засели в ее памяти. А еще Ирма, которая настаивала, чтобы она поговорила с отцом. Как? – недоумевала она сейчас.

А потом все произошло само собой. Совершенно естественно – она и не заметила, как с ее губ слетела первая фраза, а за ней последовали другие, что приходили ей на ум, они цеплялись одна за другую, сливались в реку, к ним добавлялись новые и новые, подхватываемые все более мощным потоком слов, который внезапно полился из нее и, смешанный со слезами, извергнулся подобием водопада вниз, на пепельно-серый надгробный камень. Ненависть, боль, упреки – и жалость… На поверхность она выплыла очень нескоро.

ЮСТИНА РУХАРКА

На другой день к вечеру Дора постучала в дверь Ирмы. Тишина – даже шаркающие шаги хозяйки не доносились изнутри! Неужели ее нет дома? Дора постучала снова, и спустя какое-то время послышался слабый голос:

– Заходи!

Еще из сеней Дора увидела, как Ирма медленно спускает с кровати босые ноги, чтобы встать и выйти ей навстречу:

– Здравствуй, девочка! – приветствовала она ее.

– Не вставайте, тетенька, лежите, я ненадолго!

– Почему же ненадолго? Нет, ты проходи, садись, побудь со мной…

Дора вошла в комнату, пропахшую смолой от долго-долго сжигаемого здесь дерева.

В комнате было тепло, но в остальном она выглядела довольно запущенной. На столе – тарелки, кружки и полупустые бутылки самогона. На полу валялась метла. Дора подняла ее и прислонила к стене в углу.

– Ну, тебя-то я могу попросить, чтобы ты сама себя обслужила. Там в ведре вода, а вон из тех мешочков возьми себе трав на чай.

Дора сделала все так, как ей велела Ирма. Из ведра рядом с плитой набрала воды в кастрюльку и поставила ее на горячую плиту. Убирая со стола, она поинтересовалась:

– А что с вами такое, тетенька, что вы легли так рано?

– Да ну, – отмахнулась Ирма, – я уже который день так… Слабость, Дорличка. Недолго мне осталось.

Дора внимательно посмотрела на нее. Казалось, что Ирма – если такое вообще было возможно – сморщилась еще больше. Щеки ввалились, пергаментное лицо покрылось сетью глубоких морщин. Ее руки, лежавшие поверх одеяла, выглядели уже не совсем как человеческие руки – только кости да кожа.

– Ну что ты на меня так смотришь… ведь мне уже девяносто пять!

Дора удивленно поморгала. Ирма заговорила о смерти?

– Да это пройдет! Через пару дней вам станет лучше, вот увидите!

Ирма усмехнулась.

– А ты вообще-то зачем пришла, а? – спросила она.

Дора смущенно переминалась с ноги на ногу.

– Тебя что-то мучит, верно?

Дора подошла к столу, накрытому скатерью с пестрой, разноцветной копаницкой вышивкой, и присела на краешек скамьи. Но тут в кастрюльке на плите как раз закипела вода, и нетерпеливое шипение капель, падающих на раскаленный металл, заставило ее встать. Она осторожно перелила кипяток в кувшин с травами, которые, следуя указаниям Ирмы, набрала по щепоткам из полотняных мешочков, подвешенных на брусе над печью, и наконец поставила благоухающий чай вместе с черпаком и кружками посреди стола.

– Я вас кое о чем в тот раз так и не спросила.

– Гм, – буркнула Ирма, сверля ее взглядом.

– Почему вы не сказали мне, что старая Магдалка доводилась нам теткой? Что это была сестра Сурмены?

Ирма приподнялась и придвинулась к столу так, чтобы сидеть, опираясь спиной о подушку. Из-под одеяла высунулись тонкие лямки ее белой ночной рубашки.

– Почему-почему… Мое ли это дело? О том, что меня не касается, я и не говорю.

Дора нахмурилась.

– А если я попрошу вас об этом?

Ирма недовольно фыркнула:

– Да зачем тебе? Разве ты мало знаешь об этой семейке? Если бы тебе полагалось знать больше, Сурмена тебе наверняка бы рассказала.

Дора пожала плечами:

– Может, не успела. Вы же помните, она ушла тогда так быстро…

– Не успела? Ты это серьезно? – искоса взглянула на нее Ирма. – А о других родственниках рассказать успела – или их ты тоже не знаешь?

Доре показалось, или в ее глазах действительно промелькнула насмешка?

– Знаю, – кивнула она.

– Ну вот видишь! Ты знаешь всю свою родню, знаешь, кто как с кем связан от Житковой до самого Лопеника и даже кто кому был кумом в последние сорок лет… Самое важное ты знаешь, а до остального тебе докапываться незачем.

Ирма хрипло закашлялась. Дора хотела было встать, чтобы как-то помочь ей, но старушка остановила ее решительным жестом. Она несколько раз неглубоко вдохнула и выдохнула, после чего успокоилась.

– Это ничего, от такого хорошо действует собачье сало. Налей мне чаю, я запью.

Дора с готовностью поднялась и черпаком разлила настоявшийся чай в кружки. Одну из них она подала Ирме. Меж тем как старушка прихлебывала горячий напиток, Дора задумчиво сжимала свою кружку в ладонях. Наконец она спросила:

– Вы думаете, Сурмена не рассказала мне о Магдалке, потому что о ней шла нехорошая слава?

Ирма разразилась смехом, похожим на воронье карканье. Глухим влажным смехом пожилого человека.

– Нехорошая слава, говоришь? Ну ты меня, девочка, и насмешила, – сказала она и примолкла – резко, словно отрезало. – Я ее боялась и вздохнула спокойнее, только когда ее не стало, – прохрипела она потом, так что Дора даже испугалась. – А от кого ты вообще узнала, что Магдалка была вашей теткой? – поинтересовалась она сердито.

– От Багларки, – призналась Дора.

На какое-то время в комнате повисла тишина. Наконец Дора решилась ее нарушить:

– Ну и в архиве я нашла кое-какие документы, где была ее девичья фамилия: Сурменова. Кроме того, мне попалось описание одного случая еще довоенных времен. Когда Магдалка помогла уморить какого-то Млкву. Его жена потом тоже умерла. Вы ничего об этом не слышали?

Ирма склонила голову набок и сказала:

– Нет, об этих не слышала. Но это все равно, их было так много, что кого-то одного и не упомнишь. Она была ведьма, я же тебе говорила, разве нет? Ну и стоит ли удивляться, что она кого-то уморила.

Ирма притихла, рассматривая свои ладони, как будто ожидала там что-то найти.

– Я этого никогда не понимала, как и моя мама, как и Сурмена. Мы не могли взять в толк, откуда в нее вливается эта злая сила, которой она людям столько крови попортила. Ни у одной из нас подобного не было. Разве только Рухарка знала, что это такое и как с этим справиться. Жаль лишь, что она ни с кем этим не поделилась. Умерла – и с тех пор Магдалке уже ничто не мешало.

Дора слушала, затаив дыхание.

– Но ты ведь не об этом меня забыла спросить в тот раз? – помолчав, осведомилась Ирма.

– Нет, – ответила Дора. – В прошлый раз я не расспросила вас о том, что вы как-то быстро замяли.

– Замяла? – удивилась Ирма.

– Вы упомянули, что они были в ссоре. Магдалка и бабушка Рухарка. А из-за чего?

Ирма спрятала свое мелкое личико за широкими краями кружки, потягивая из нее чай. Казалось, она уже больше ничего не скажет. Когда ее руки опять опустились на одеяло, кружка была пуста. Рукавом ночной рубашки она вытерла свои влажные губы.

– До этого мне никогда не было и нет никакого дела, – ответила она наконец. – Ссора есть ссора – понятно, что после нее они друг друга не любили.

Дора выдержала паузу, а потом принялась увещевать:

– Тетенька, я вас понимаю. Вы думаете, мне лучше будет ничего не знать. Но представьте себе, каково это – жить на развалинах семьи и даже не догадываться, что с ней стало? От этого с ума сойти можно! Как будто кто-то рассказывает вам историю, но с пятого на десятое – и скрывает от вас, чем она кончилась. Сурмена, наверное, тоже считала, что я не должна об этом знать, что так для меня будет лучше. Но она, конечно, не подозревала, что не такая уж это и тайна – то, что она пыталась от меня скрыть. То и дело я натыкаюсь на какие-то осколки этого, только по отдельности они ничего не значат. Я больше так не могу! Мне надоело случайно наталкиваться на что-то, я хочу наконец склеить всю эту груду осколков, узнать всё – и мне полегчает. Так помогите же мне и расскажите правду!

Ирма откинулась на подушку и закрыла глаза. А когда снова открыла, произнесла:

– Надеюсь, Бог меня простит! Но в конце концов, раз Магдалки уже давно нет в живых…

* * *

– Хорошо тут никогда не жили, ты же и сейчас видишь, какая у нас нищета, как тяжело каждый горбатится, чтобы заработать на кусок хлеба. А вашим особенно не везло. В смысле – тем, что жили в Бедовой. Каменистая пустошь посреди леса большую семью прокормить не могла. А ведь у Анки Габргеловой, матери Анны Пагачены и Юстины Рухарки, детей было тринадцать душ. Какие-то умерли, а те, что выжили, ушли отсюда из-за нищеты. Пагачене тоже пришлось уйти, но из-за другого: ты, может, слышала, что родной отец ей проходу не давал, по углам зажимал. Кроме нее, у Анки была еще Юстина, она родилась после нескольких парней и была почти на десять лет моложе Пагачены.

Анка старалась учить обеих, и обе потом стали ведуньями, известными на всю округу. Но перед этим произошло еще кое-что. Пагачена-то вовремя убралась подальше с отцовых глаз, а Юстина, видно, не успела. Как знать, правда ли, нет ли, но вдруг люди стали говорить, будто ее обрюхатили, и это было странно, потому что в Копаницах никто не слышал, чтобы за ней кто-то приударял. А главное, ей еще и пятнадцать не стукнуло, она была еще несовершеннолетняя! По-хорошему этим делом полагалось бы жандармам заняться, но сюда, в Копаницы, и закон носа совать не хочет – далеко до нас отовсюду… Короче, дело как-то замяли. Юстина родила, а так как в их доме людей было что кроликов, ей было сказано: или проваливай со своим ребенком к тому, от кого понесла, или сплавь его куда-нибудь, если сама хочешь остаться. А новорожденная была просто загляденье, а не девочка, даром что мать ее сама едва созрела, – родилась полненькая да крепенькая, и мало того – говорят еще, что с зубом! Как, ты не знаешь, что это значит? Девочка моя, это значит, что родилась ведьмочка, что на свет появилась колдунья! Наверно, еще и поэтому все хотели, чтобы Юстина от нее избавилась. Ну, она подчинилась. Ребенка крестили, имя дали – Йозефина Мария, в честь Пресвятой Девы, и Юстина оставила ее где-то. Не знаю, где, но не у нас в Копаницах, это бы люди знали.

Юстина тяжело переживала это все те годы, пока она не вышла замуж за Сурмена, твоего деда. Но, сколько я себя помню, ее все равно называли Рухаркой, так же, как и до замужества. Дед твой тогда был молодой вдовец, покойница первая жена оставила его с двумя маленькими сынками, и он разрешил взять к ним в дом еще и Йозефину. Сразу после свадьбы Юстина ее и привела. Девчонке шел уже шестой год, и была она рослая – и, как бы это сказать… странная, вот. Всех сторонилась, упрямая была и несговорчивая. Даже Юстина с ней не могла совладать. Хотя что это я: даже Юстина… Ведь как раз она, собственная мать, была ее главный враг!

Кто знает, где эта Йозефина, которую скоро стали звать Йосифченой, провела первые пять с лишним лет своей жизни, но надо думать, судьба ее там не баловала. И стоит ли удивляться, что из всего этого девочка усвоила для себя только одно: что мать отдала ее туда потому, что не слишком любила. Никто не мог разубедить ее в этом. Не знаю, хорошо ли было, что Юстина взяла ее обратно. С самого начала с ней сладу не было. Мало того, через год у Юстины появился еще ребенок, опять мальчик. Говорят, беременность ее протекала непросто, и роды были тяжелые, но так уж природа устроена, что матери к таким малышам особенно прикипают. Так что теперь на маленькую Йосифчену, которой и до того жилось несладко, совсем не оставалось времени. Когда Юстина лежала в углу – и потом, когда она целыми днями ворожила для посетителей, ее единственной дочке приходилось хлопотать по хозяйству. При этом она видела, как радовалась мать рожденному в муках новому ребенку, а на нее даже не оглядывалась. Не прошло и года, как Юстина опять забеременела, и снова завертелась та же карусель. Мы и представить себе не можем, как, должно быть, хотелось этой девочке, чтобы ее любили. Почти шесть лет она провела Бог весть где, среди чужих, а после ее ждала одна только тяжелая работа без какой-либо ласки или похвалы в награду. Нечего и удивляться, что она ожесточилась, стала злобная. И то, что вынесла из материна ведовства, она, может быть, уже тогда начала использовать во зло.