Текст книги "Одна из них"

Автор книги: Катерина Ромм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Выпей хотя бы кофе. Правда, он уже, небось, остыл…

Перед ней стояла чашка – кофе был хороший, лучше, чем дома, но Мари не хотела его пить. Печенье она тоже есть не стала, хотя Госс, кажется, специально для неё накрыл этот стол.

– Ох уж эти подростки, – проворчал Госс и тяжело поднялся со стула.

Мари проследила за ним взглядом и спросила:

– У вас есть дети?

Не то чтобы ей было интересно. Просто показалось уместным задать сейчас этот вопрос, так удачно вписывающийся в карусель банальностей, которую они раскрутили с Госсом в последние дни. Как спала? Хорошо. Как погода? Душно. Голова не болит, спасибо. Спокойной ночи.

У вас есть дети? Нет.

– Есть. Сын, – неожиданно сказал Госс, и Мари подняла голову. Она не рассчитывала на такой ответ, и это от него не ускользнуло. – Ты удивилась? Почему?

– Вы каждый день сидите у меня под дверью. Живёте в тюрьме. Я не думала, что у вас есть семья, – заметила она, а сама подумала в этот момент, что своего отца тоже не видит по несколько месяцев. Где-то он сейчас, Ремко Клингер? Наверное, продолжает самоотверженно зарабатывать на кусок пирога для них в Алилуте. А может, Кассандра разыскала его. Господи, хоть бы они были вместе!

Госс смотрел на Мари и тоже, казалось, о чём-то напряжённо думал.

– Знаешь, Мари, – начал он, – тебе не приходило в голову, что если ты – принцесса Флориендейла, как ты утверждаешь, то твои родители – вовсе не твои? Ты выросла в чужой семье.

Мари было холодно и больно в груди. Да, конечно, ей приходило это в голову. Вот только она выросла в своей семье…

– Зачем вы это говорите? – как можно спокойнее спросила она. Госс обычно не пытался её задеть, она уже довольно хорошо изучила его повадки.

Госс опустился обратно на стул и посмотрел ей в глаза.

– Интересно, что чувствует ребёнок в такой момент. Мой сын – он приёмный. Мы никогда ему не говорили.

Мари медленно кивнула и не стала перебивать.

– Тоби бы не понял, стал задавать вопросы, а что я могу ему сказать? Что мать его бросила? Оставила в таверне за столиком с незнакомцем? Мы ждали, ждали… Но она так и не вернулась. Он начал хныкать, и я забрал его с собой! – Госс хлопнул ладонью по столу и откинулся на спинку стула.

Впервые Мари видела этого апатичного человека таким взбудораженным, расстроенным. Ей невольно захотелось хоть чем-то его порадовать, и, подняв чашку трясущейся рукой, она глотнула холодный кофе. Госс едва заметно кивнул.

– Знаете, – сказала Мари, – я, может, и выросла в чужой семье, но это моя семья от первого и до последнего дня, и другой мне не нужно.

И хотя он ничего на это не ответил, но с тех пор, встречаясь взглядами, Мари и Госс знали, что понимают друг друга.

* * *

Вилмор Госс потерял счёт времени. В отличие от Мари, у него был календарь, три раза в неделю доставляли почту, регулярно звонили из Роттербурга, но ему всё равно казалось, что время движется по кругу, виток за витком, и один и тот же кошмарный сон повторяется изо дня в день без всякого шанса на избавление. В самом деле, на что он надеялся? Он сможет вернуться домой только после казни девочки, а это не принесёт ему ни капли облегчения. И потому он всё тянул, откладывал процедуру: как мог вставлял палки в колёса бюрократическому аппарату Роттера и не торопился их вынимать. Как трудно, наверное, было коллеге, который отправил на казнь ту женщину в алилутской тюрьме несколько лет назад!.. И у неё ведь осталось двое маленьких детей – где-то они сейчас? Вдруг стало невыразимо стыдно, что он не отыскал их тогда и не взял к себе; у Тоби могли бы быть сестра и брат. О, если бы Госс мог повернуть время вспять! Он был спас их всех, он бы сжёг письмо Эстель Амейн, он бы, он бы… Но глупо мечтать о несбыточном.

Мари была бесполезна для расследования – она понятия не имела, где находится Кассандра. В то же время она была неглупа и, похоже, начинала о чём-то догадываться, так странно изменилось её лицо – оно превратилось в застывшую маску. Девочка внутренне собралась и выгорела, словно готовилась умирать. «Она знает», – думал Госс.

– Вам нравится ваша… работа? – спросила однажды Мари через дверь, зная, что Госс сидит по другую сторону. На прошлой неделе он перенёс в этот коридор стул и стол с лампой и организовал себе новое рабочее место. Тут было холодно, но он пил много кофе и старательно грел пальцы о горячую чашку.

– Почему ты спрашиваешь?

Из камеры послышался смех, слабый и слегка безумный.

– Я просто представила, как ребёнка спрашивают, кем он хочет стать, а он говорит, что тюремщиком…

– Я не тюремщик, а сотрудник службы внутренней безопасности, – возразил Госс.

– Ну ясно.

Госс не выдержал – поднялся с места и подошёл к двери.

– Что тебе ясно?

– Всё ясно, кроме одного.

– Кроме чего?

«Как на допросе», – пронеслось у него в голове.

– Ведь вы же ненавидите эту работу. Вы!..

Голос был взволнованным, даже разгневанным. Госс поспешно отпер дверь – Мари стояла посреди камеры с опущенными руками, и лицо её, несмотря на интонацию, по-прежнему не выражало никаких эмоций.

– Запри меня обратно, – тихо сказала Мари, внезапно переходя на «ты». – Пошло всё… Ты же знаешь, что я умру в этой клетке, а ты ничего не сделаешь. Вернёшься к Роттеру, да? Служить ему, пресмыкаться? Почему? Ну почему?!

Госс смотрел на неё и знал, что уже видел этот взгляд. Мари боролась с собой, притворяясь кем-то, кем она не являлась, но через броню упрямства и жёсткости, которым она неизвестно где научилась, сквозили отчаяние, беспомощность и страх. На него смотрели глаза Вероники, у которой отняли злосчастное письмо Эстель.

– Потому что анархии я боюсь больше, чем тирании, Мари, – так же тихо ответил Вилмор Госс.

ε

– Я не выйду из дома в таком виде, – в очередной раз повторила Вероника с нотками зарождающейся истерики в голосе. Алишер покачал головой.

– Слушай, ну что за чушь? Ты столько лет вообще не выходила из дома, а теперь не можешь «в таком виде»? Твои портреты на каждом углу – прикажешь тебя как экспонат по улицам вести? Прямой дорогой в участок, да?

– Нет, – голос Вероники дрожал, в глазах стояли слёзы. – Но ты посмотри, какой я урод!

Вид у неё и правда был несуразный. Длинные мужские штаны пришлось подвернуть; многочисленные слои футболок должны были сделать её толще, и это действительно удалось на славу. Что пошло не так – это макияж. Кенжел, уходя на работу, поручил Алишеру накрасить девушку, чтобы её лицо нельзя было даже рядом поставить с тем, что на плакатах. Алишер был весьма далёк от женского мира с их непонятными пудрами, тенями и прочими красками, а к кисточкам он не притрагивался со средней школы. Лицо, которое вышло из-под руки художника, действительно стало неузнаваемым – вот только, раз увидев, забыть его было невозможно.

– Да я себе в кошмарах буду сниться, – в отчаянии пробормотала Вероника.

– Для меня этот кошмар уже реальность, – ехидно заметил Алишер. – Ну… давай я сотру вот это вокруг глаз, и мы пойдём? А то опоздаем.

Вероника нервно кивнула.

– Ты, главное, не дёргайся и не привлекай внимания, – напомнил Алишер, стирая тени с висков. – На вот, ещё кепку надень, боже ж ты мой.

– Ангел, помилуй! – выдохнула Вероника, пристраивая головной убор на сползающий парик.

На улице было почти двадцать градусов – непривычно тепло для Роттербурга в середине мая. Веронике, наверное, было жарко; она возмущённо покосилась на Алишера, но ничего не сказала.

– Не глазей по сторонам, лучше под ноги смотри, – заметил он.

Но Вероника не могла оторвать глаз от улиц и зданий Роттербурга. Каждую минуту она замирала, чтобы рассмотреть что-то новое – с равным интересом, неважно, тротуар это, пешеходный переход, кафе или урна. Алишер сначала торопил её, но быстро сдался. Удивительно было наблюдать за ней. Человек всю жизнь провёл в четырёх стенах – что она должна сейчас чувствовать?

– Здесь всё не так, как рассказывала мне мама, – поделилась с ним Вероника.

– Ну ты сравнила Роттербург с вашим королевством! Роттербург был построен из ничего, на ровном месте, – отозвался Алишер. – Поэтому он больше всего похож на земные города, наши родители так говорят. Смотри, мы сейчас на трамвае поедем.

Вероника изумлённо исследовала остановку с нанесённой на стекло картой города, пока Алишер покупал билеты. Был ясный день, и люди на остановке терпеливо ждали, когда подъедет следующий трамвай. Алишер видел, что Вероника расслабилась – в этом мире всё было непривычным, но он её не пугал.

– Алишер, трамвай – это вот та штука? – смущённо прошептала она, кивая в сторону стремительно приближающегося вагона. Тот был увенчан белым флагом Соединённой Федерации с синими звёздами в чёрном круге.

– Именно. Держи свой билет. Смотри, сейчас откроются двери… Не как обычные двери – эти разъедутся в стороны. Следуй за мной.

Он прошёл в конец вагона и сел на широкое кресло.

– Довольно комфортно, – заметила Вероника, осторожно присаживаясь и стараясь не разрушить с таким трудом сконструированный костюм.

Алишер рассмеялся, когда они тронулись и Вероника в панике схватилась за поручни.

– Ты ведь уже ездила на машине, – заметил он.

– Ага, – воскликнула Вероника, – целых два раза! В первый раз я слишком волновалась, а во второй… ну ты помнишь. Хотя погоди… Я же ещё в этой, в тюремной машине была, когда встретила другую девочку.

Сидящая перед ними женщина дёрнула головой. Алишер многозначительно кивнул в её сторону.

– Небольшое приключение, ничего страшного, – наигранно весело сказал он. – А то, что ты трамвай первый раз в жизни видишь, – я так и думал. У вас ведь их нет в Набреге.

Вероника уставилась на него во все глаза.

– Я слышал, у вас даже электричества нет, – продолжил Алишер, не давая ей вставить слово.

– М-м, – промычала она. – У нас в Набреге… вообще не очень.

* * *

– Ты мог бы сказать, что я из Флоры, – раздражённо заметила она, когда они вышли из трамвая. Вероника первая выпрыгнула из вагона, не давая ему протянуть ей руку. – Почему именно Набрега? Из всего Флориендейла!

Алишер догнал её и придержал за плечо.

– Послушай, – прошептал он. – Нет никакого Фло… вот этого вот. Не произноси здесь это слово. Флоры тоже нет – она разрушена, отравлена, никто там не живёт. Понимаешь? Все это знают, только ты… Хватит жить в сказке, Ника! Принцессы, короли и королевы – этого больше не существует. Ты либо пытаешься сохранить жизнь себе и своей матери, либо тебя так и схватят при свете дня на улице, потому что ты не умеешь держать язык за зубами!

– Я поняла, – после паузы ответила Вероника, и было видно, что новость о Флоре задела её. – Ты говоришь, разрушена? А другие города? Набрега же существует и Алилут…

– Только столица была разрушена, – угрюмо сказал Алишер. – Пойдём, Джоан нас заждалась, небось.

* * *

«Колыбель Афродиты» была типичным салоном красоты, которые, как грибы после дождя, появляются на окраинах города и загадочным образом существуют там годами, вечно полупустые, обшарпанные, балансирующие на грани банкротства. В Роттербурге их было особенно много. Алишер никогда бы не пошёл стричься в такое место, но Джоан имела определённое влияние в нужных кругах, а Кенжел имел влияние на Джоан. Алишер не знал каким образом, но его брат договорился с ней о кардинальном и, главное, конфиденциальном изменении внешности Вероники, не вызвав у бывшей подруги ни единого вопроса.

Они ожидали Джоан в небольшой прихожей, сидя на шатких пластиковых стульях. Вероника заполняла форму, выданную администратором.

– Я не думаю, что тебе это нужно, – заметил Алишер.

– Ну а вдруг. – Вероника напряжённо водила ручкой по строчкам и наконец радостно воскликнула: – Так, ну хотя бы один пункт я могу заполнить – дата рождения!

– И когда?

– Второе мая тысяча восемьсот…

– О нет-нет, только не это! – заволновался Алишер. – Не вздумай писать такое! Сейчас земное летоисчисление.

– Но хотя бы второе мая у вас есть? – неуверенно спросила Вероника.

Алишер кивнул.

– Второе мая есть… Постой-ка… – он бросил на неё растерянный взгляд. – Чёрт… это было в начале прошлой недели… Мы встретили тебя второго мая, Ника.

– Что?..

Она медленно положила ручку на листок бумаги и откинулась на спинку стула: плечи поникли, на глазах мгновенно выступили слёзы. Как у девчонок это получается так быстро? Алишер хотел утешить её, но, пока искал подходящие слова, к ним подошла Джоан.

– Кенжел вроде сказал, что это большой секрет, а вы тут форму заполняете? – усмехнулась она и протянула Веронике руку.

С трудом оторвав глаза от засохшей пальмы в углу прихожей, Вероника посмотрела на девушку.

Джоан была высокая, с острыми локтями и коленями и длинным носом, и впечатление производила скорее неприятное. Раньше, когда она встречалась с Кенжелом, Алишер её откровенно недолюбливал, и теперь ему было за это стыдно.

Джоан увела их в отдельную комнату, прикрыла дверь и попросила снять верхний слой костюма.

– Что за чудовище ты сотворил? – она покачала головой, стягивая парик и стирая макияж, который и без того уже потёк, оставив тёмные бороздки на щеках и шее девушки.

Вероника молча делала, что ей говорили, и, казалось, всё ещё думала о потерянном дне рождения.

Алишер вышел позвонить, а когда вернулся, Вероника уже сидела в кресле – в накидке, с собранными волосами. Джоан стояла у нее за спиной и что-то разглядывала.

– …Больше не болит? – услышал он обрывок разговора.

– Что не болит? – Алишер подошёл ближе. На шее у девушки алело расплывчатое пятно, кожа вокруг покраснела и шелушилась. – Блин, что это?!

Вероника не отвечала.

– Тюремная метка, – сказала Джоан. – Вот здесь, видишь, «Р» как «Роттербург», вот эта четвёрка – апрель, ноль и три – политзаключённый, а дальше я не помню.

– Ты откуда это знаешь? – поразился Алишер.

Она пожала плечами.

– Скажем так, это не первый человек в моём салоне, который побывал в тюрьме. Ты откуда?

Алишер в отражении зеркала видел, как взгляд Вероники метнулся от Джоан к нему и обратно.

– Из Алилута, – сипло сказала она.

– С юга! – воскликнула Джоан. – Ну тогда понятно. Хотя я бы на твоём месте не высовывалась. Тебе сколько, лет четырнадцать? Политзаключённая, тоже мне. Но я понимаю, сама из Ориенталя…

– Откуда? – не понял Алишер.

– И как там? – взволнованно спросила Вероника.

Алишер видел, как засветились её глаза, но длилось это всего один миг. Джоан пожала плечами и принялась за работу – распустила часть волос Вероники и вооружилась острыми ножницами.

– Да ничего нового. С тех пор как нас выгнали, там никто не живёт. И я, наверное, никогда больше не вернусь… Но жалко, особенно родителям моим жалко. Там вся жизнь их прошла.

– Я даже не знал, что ты не из Поверхностного мира, – заметил Алишер.

– Ты многого обо мне не знаешь, Алишер, – флегматично отозвалась Джоан. – По умолчанию все выходцы из Флоры и Ориенталя считаются неблагонадёжными. За ними ведётся особый контроль, не знаю, сколько ещё это будет продолжаться… До абсурда доводят, считают рейтинг по баллам.

– Что такое Ориенталь? – опять спросил Алишер.

– Да столица же, вторая, – нетерпеливо бросила Вероника. – Как ты можешь этого не знать?

– На карте его нет, – огрызнулся он и увидел, как девушка снова печально опустила глаза. – Извини.

– Хоть бы книгу какую прочитал, учебник или атлас… – пробормотала Вероника так тихо, что Алишер едва разобрал.

Джоан ответила, не переставая ловко щёлкать ножницами:

– Какие книги, ты чего? Всё это ликвидировали сразу после смены власти. Наверное, в каких-нибудь секретных архивах спрятано, а так ничего не найдёшь.

– Ты искала? – поинтересовался Алишер.

– Я? Зачем? Я и так всё знаю.

Вероника согласно кивнула. Конечно, ей-то всё рассказала мать… Алишеру вдруг стало неуютно от того, что в их сознании существует целый мир, в который ему нет доступа. Неужели режим Роттера и вправду смог полностью вытравить старое королевство – со страниц книг, с карт, из памяти обычных граждан, – и всё это менее чем за двадцать лет? Честно говоря, Алишер даже не знал, какой процент населения Соединённой Федерации – эмигранты с Поверхности. Не знал, кто из его одноклассников пережил то же, что и Джоан. Он даже примерно не представлял, где находится Ориенталь. Но в одном он был уверен точно: незнание никого не оправдывает.

Когда Кенжел вернулся, Алишер заваривал чай. Этот механизм был отлажен до автоматизма, выверен до минуты: они могли несколько дней не пересекаться и не разговаривать друг с другом, но чай по четвергам, если оба были дома, пили вместе.

– Торт, как заказывали, – сказал Кенжел и водрузил на стол круглую коробку, перевязанную ленточкой. – И вот… – он помахал букетом.

Алишер заметил розы, ромашки и ещё какие-то миленькие цветы.

– Симпатично, – похвалил он. – Только что-то ты долго.

– Трудно выбрать. Я же Джоан никогда цветы не дарил, она всё это не любит… А там миллион вариантов! И ничего себе они стоят, я тебе скажу. Разве у нас нет каких-то цветочных плантаций на юге? Такие цены, будто их с Земли импортируют.

– С них станется, – пожал плечами Алишер, доставая пакетики с чаем.

– Поставь в воду.

– Сам поставь, – Алишер указал на кипящий чайник, – я же не могу всё делать одновременно.

Кенжел покачал головой, положил букет и полез на стул доставать вазу с верхней полки.

– Привет, – услышал Алишер за спиной тихий голос Вероники.

Он обернулся ровно в тот момент, когда Кенжел уронил злополучную вазу и та разбилась на тысячу сверкающих осколков.

– Ну, лучше бы я сам достал! – простонал Алишер.

Кенжел даже не смотрел на вазу. Он во все глаза уставился на Веронику – или на человека, который ещё сегодня утром был Вероникой. Теперь в дверях кухни стояла совершенно другая девушка: загорелая, с тёмно-рыжими волнистыми волосами до плеч, с веснушками, одетая в цветные джинсы и блузку, купленные на обратном пути из салона.

– Хорошая была ваза, дорогая, – вздохнул Алишер. – Кенжел, это Ника. Ника, это Кенжел.

– Приятно познакомиться, – улыбнулась Ника.

После своего перевоплощения, больше не опасаясь быть узнанной и в то же время освободившись от сомнительного маскарада, она почувствовала себя гораздо спокойнее. Её новая внешность явно нравилась ей больше, чем настоящая.

– Давай я помогу убрать?

– Да ну что ты, я сам. – Всё ещё заворожённо поглядывая на Веронику, Кенжел достал веник.

– Я тоже могу подмести, – настаивала девушка.

– Вот, держи совок. Уберём вместе.

Стоя в стороне, Алишер наблюдал, как они неумело собирают осколки. Не то чтобы он сам был профессионалом по подметанию полов, но у этих двоих получалось как-то особенно неловко. Обычно самодовольный, Кенжел казался смущённым, а Вероника так покраснела, что было видно даже сквозь фальшивый загар.

– Я бы тебя ни в жизнь не узнал на улице, – между делом заметил Кенжел.

– Спасибо, – она улыбнулась.

«Спасибо»? Разве это был комплимент? Алишер усмехнулся и снова занялся чаем. Но даже отвернувшись, он всё равно слышал каждое их слово. И чувствовал себя – внезапно – третьим лишним.

– Я не знаю, есть ли у нас ещё одна большая ваза…

– А зачем цветы? – спросила вдруг Вероника, и братья поняли, что забыли ей объяснить.

Кенжел замялся и посмотрел на Алишера, но тот только головой покачал. Он своё дело сделал – и умывает руки!

– Кхм, мы слышали, что у тебя было… был день рождения, ну и вот, Ника… хотим вручить тебе этот замечательный букет, чтобы и ты так же цвела, и улыбалась, и знала, что… есть и другие люди, кроме тебя и твоей мамы, которые теперь всегда будут помнить о твоём дне рождения. Мне жаль, что в этом году ты празднуешь с опозданием, но ведь лучше поздно, чем никогда! – Закончив свою маленькую речь, Кенжел сделал шаг навстречу Веронике и неловко вручил букет.

– А здесь – торт, – добавил Алишер, указывая на коробку с ленточкой.

Вероника смотрела на братьев, и глаза ее опять были на мокром месте. Она попыталась что-то сказать, всхлипнула и поспешно вскинула руку, чтобы смахнуть слёзы со щёк. Нежно прижимая к себе букет, девушка благодарно кивнула и выскочила из комнаты. Кенжел задумчиво глядел ей вслед.

– Ты какой-то странный сегодня, – заметил Алишер. – А знаешь, Нике, наверное, ещё никогда не дарили цветов.

Кенжел кивнул.

– Да, я, когда их покупал, сразу почувствовал: это так странно – о ком-то заботиться. Я, конечно, думал, что она обрадуется, но совсем не ожидал… Ты видел её лицо? С Джоан никогда такого не бывало.

Алишер усмехнулся.

– Ну, Джоан абсолютно другой человек. Кстати, о Джоан: она кое-что обнаружила…

Он рассказал Кенжелу о метке на шее, и брат не просто возмутился – он пришёл в ярость. Алишер его понимал. Увечья, пытки и полицейский произвол казались обоим варварским пережитком давнего прошлого, в худшем случае – начала века. Что ж, они заблуждались.

Кенжел, однако, не удивился, что Джоан разбиралась в таких вещах. Не глядя на Алишера, методично ссыпая осколки вазы в мусорную корзину, он коротко рассказал брату, как когда-то признался Джоан, что мечтает стать пилотом. Она тогда перестала с ним общаться – спокойно, без истерик, просто взяла и перестала. Кенжел не понял, в чём дело, и ей пришлось растолковать: дорога в лётную школу закрыта для тех, кто дружит с «неблагонадёжными». Неписаное правило. Кенжел ответил Джоан, что отношения с ней для него важнее, чем карьера, и тот счастливый вечер они провели вместе. Но он стал последним – начиная со следующего дня она больше не открывала ему дверь и не отвечала на звонки и письма. И Кенжел стал пилотом, а Джоан, после того как её не приняли ни в один колледж, – парикмахером. Об этом случайно узнал Алишер, столкнувшись с ней на улице полгода назад.

В душе ругая себя за то, что он не догадался обо всём раньше, Алишер мрачно резал торт. В этот момент в кухню вернулась Вероника. Она уже пришла в себя и старательно улыбалась, делая вид, что вовсе не плакала.

– Я нашла одну подходящую вазу в гостиной, – сказала она братьям. – Правда, она немного необычной формы…

Кенжел вскинул брови и посмотрел на Алишера.

– Э-э… вполне возможно, что за вазу ты приняла один из отцовских призов, – пробормотал Алишер. – Пойду посмотрю.

Миновав два просторных коридора и комнату отдыха – в этой квартире легко бы заблудился любой неподготовленный посетитель, не умеющий отличать юг от севера по рисунку на обоях, – Алишер добрался до гостиной и действительно обнаружил там симпатичную, совершенно незнакомую ему вазу. Он пожал плечами. В этом не было ничего странного – вещи появлялись и исчезали в их доме без какого-либо участия с его стороны.

На кухне он застал брата и Веронику за разговором о работе. Девушка при этом держала широкую ладонь Кенжела и разглядывала длинный шрам. Это означало, что уже рассказана история о том, как юные и бесстрашные Кенжел и Ирка решили стать кровными братьями и вместе покорять небеса Соединённой Федерации, уже упомянута суровая лётная школа с ежедневными тренировками и изнурительными экзаменами, и теперь Кенжел описывает красоты предрассветного неба. Ника смотрела на него, затаив дыхание и позабыв, что сжимает его ладонь. И в этом тоже не было ничего странного. Даже принцесса – прежде всего девушка.

Не обращая на них внимания, Алишер сунул цветы в вазу и сел за стол.

– А что делает ваше подразделение? – спросила Вероника. Появление Алишера спугнуло её, и она выпустила руку Кенжела.

Тот привычно начал объяснять:

– Существует несколько так называемых пространственных переходов, соединяющих Федерацию с Землёй, и мы отвечаем за обеспечение безопасности на маршруте между двумя измерениями, двумя мирами. Есть штаб – он следит за проходом воздушных судов, выдаёт разрешения, – а мы контролируем, чтобы маршруты были свободны, сопровождаем важные грузы, патрулируем города с воздуха и так далее.

Алишер сделал глоток, думая о своём. Вероника опустила глаза и заворожённо водила ложкой по блюдцу.

– Что-то не так? – спросил Кенжел.

– Да нет, – она пожала плечами. – Просто сложно представить, как можно построить такие коридоры между мирами. Моя мама никогда не могла мне этого объяснить. Она говорила, Линчев создал устройство, которое поддерживает эту связь. Но что значит устройство? Как может какая-то штука соединить два мира?

– Линчев был гениальный биофизик и инженер, – заметил Кенжел. – Его генератор работает, используя потоковое взаимодействие частиц. Линчев же не прорубил эти переходы, как окно, – они уже были, а он просто научился сохранять энергию и расширил коридоры настолько, чтобы они могли пропускать воздушные суда. Я не знаю, как это точно работает, понятное дело. Это секретная информация, и нам всё равно не понять. Тут надо в науках разбираться.

Алишер отставил чашку и внимательно посмотрел на Нику, потом на Кенжела.

– Ты хочешь сказать, что связь Федерации с Землёй обеспечивает один-единственный генератор? И ты знаешь, где он?

– Конечно не знаю, – усмехнулся Кенжел. – Хотя есть догадки. У нас, кстати…

– А что будет, – перебил Алишер, – если он выйдет из строя?

– Ну, это не так просто.

– Что, если кто-то ему в этом поможет? – настаивал Алишер.

Кенжел явно растерялся.

– Но… кому это нужно?

– Даже не знаю… – протянул Алишер и многозначительно покосился на Веронику.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, на что он намекает. А потом девушка просияла, распрямила плечи. Подалась вперёд и накрыла своей маленькой ладонью бледный тонкий шрам на руке Кенжела.

– У тебя свои мечты, а у меня – свои, – тихо сказала она.

ϝ

– До-о-оброе утро! Подъём! Просыпайтесь, сони! – каждое слово сопровождалось оглушительным ударом деревянной ложки по алюминиевой кастрюле. Раскрасневшаяся, с растрёпанными кудрями, Гиория забралась на пень в самом сердце лагеря ливьер и звонила подъём. – Кассандра, ты чего за мерла? Ты же только два круга сделала!

– Три… круга… – Кассандра выползла из-за ближайшей палатки. Она держалась за бока и тяжело дышала, в висках ломило. Гиория издевалась над ней, не иначе! – Я не могу… больше!

Не переставая греметь кастрюлей, Гиория крикнула в ответ что-то неразборчивое. Кассандра, не обращая на неё внимания, осела на землю. Её мутило. Всю неделю она плохо спала – часами ворочалась на тонком матрасике и пыталась плотнее завернуться в плед, не в силах согреться в промозглой палатке; плохо ела, медленно привыкая ко вкусу трав, которые ливьеры выращивали на своих огородах; и плохо, очень плохо находила общий язык с Гиорией. Пару дней назад Кассандра захотела присоединиться к программе подготовки ливьер, и сегодня ей нужно было сдать норму по бегу. Но Гиория нарочно заставляла её повторять круги при малейшей оплошности: «Кто так машет руками?», «Не скачи, беги ровно»… «Какая разница? – возмущалась Кассандра. – Главное, чтобы я делала это быстро, разве нет?»

– Хватит уже. Иди на завтрак, – сказала Ляля Бимбикен, останавливаясь перед согнувшейся в три погибели Кассандрой. Она-то, конечно, была свежа, как утренняя роза, облачена в безупречно чистую форму, волосы собраны в тугой высокий хвост.

Кассандра уже усвоила, что оправдываться перед Лялей бесполезно. Игнорируя покалывание под рёбрами, она выпрямилась и направилась в душ. Она знала, что Гиория смотрит ей вслед, но не обернулась.

* * *

– Ненавижу бегать, – пробормотала Кассандра, размазывая зелёную кашу по тарелке. Аппетита не было. – Когда будет что-то интересное? Я же могу быть полезна.

– Формально ты не часть отряда, – заметила Эльсона, искоса разглядывая растрёпанную девушку. Кассандра могла догадаться, о чём она думает: следует причесаться, прежде чем она пойдёт к Бимбикен. Строгая дисциплина в лагере ливьер сводила с ума сводом бессмысленных правил.

– Ты намекаешь, что я так и останусь на уровне «физкультура с утра до ночи», и ничего важного?

– Что значит «ничего важного»? – Эльсона покачала головой. – У нас есть общая цель, а твоя цель – она другая. И я не уверена, что у тебя получится… соответствовать.

– Соответствовать чему?! – не выдержала Кассандра. – Я же не знаю, что у вас за цель. Ваша следующая операция? Или предыдущая? Вы ничего мне не говорите, только гоняете по лагерю.

– Мы не можем, – сдержанно сказала Нириаль, присаживаясь за стол и стягивая с головы платок: она только что вернулась с огорода. Кассандра хотела помочь им хотя бы в этом – в конце концов, она ведь из Цветочного округа! Но ей не позволили. – Пока Ляля Бимбикен не даст добро, ты наш гость, а не член команды.

– Я и не хочу им быть, – едко заметила Кассандра. – Это уже слишком. Я просто хочу лекарство для мамы. И отыскать Мари.

– Может быть, в этом и проблема? – Нириаль вскинула брови. – Ты подумай, поищи в себе. Что ты там видишь?

Нириаль была милая, заботливая девушка. Она чем-то напоминала Кассандре Мари. Но некоторые её советы…

– Что я должна увидеть? – спросила Кассандра.

– Это так не работает, – усмехнулась Эльсона. – Ты ничего не должна. Ни нам, ни твоей сестре. Только себе.

– Я не понимаю… – Кассандра закрыла глаза и положила в рот полную ложку густой зелёной каши.

* * *

Альфа Камила вышла к реке и остановилась у крупного валуна. Потрогала его рукой – нагревшийся за день камень поделился с ней своим теплом – и осторожно присела на край. Старые кости, хрупкие кости. Ангел, как же тут, в лучах закатного солнца, хорошо и спокойно… В лагере даже ночью так спокойно не бывает. Ох уж эти девчушки, юные и резвые. Когда-то и она была одной из них. Но юность проходит, и её сменяют мудрость, стойкость, воля… Впрочем, нет. Воля должна быть всегда. Альфа вскинула голову и посмотрела на солнце, не прищуривая глаз. Как ослепительно прекрасно жить и как невероятно больно, что она не может вдохнуть этот воздух полной грудью, как раньше.

Альфа обернулась, услышав за спиной лёгкие шаги. Не останавливаясь, мимо неё пронеслась Ляля Бимбикен, на ходу стягивая с себя одежду.

– Я в воду, – бросила она.

Рыжие волосы разметались по голым плечам и спине. Ляля подняла руки, потянулась к небу, постояла так с минуту и резко нырнула.

– Не будешь слышать под водой меня, – сказала ей Альфа, когда мокрая голова появилась на поверхности.

– Говори сейчас, – отозвалась та.

Альфа вздохнула. Она мысленно готовилась к волне сопротивления, к огненной вспышке – тому, что ей самой было так чуждо. Может быть, и хорошо, что Бимбикен не стоит рядом на берегу.

– Что скажешь о ней? О Кассандре?

– Упрямая. Слишком упрямая. Мы не можем помочь ей сейчас, и она нам тоже не помощница. Я не знаю, что с ней делать. А ты как думаешь?

– Полагаю, научить её покрову надо. И всему, что знают девочки.

Бимбикен всплеснула руками по воде.

– У неё не получится! Ты же знаешь, покров развернуть – для этого нужно чувствовать. Для этого нужно прийти в лагерь, искать, хотеть быть частью нашего движения…

– Пришла и ищет она, – заметила Альфа Камила. – Но не знает о «движении». Конечно, будет чуждо ей всё.