Текст книги "Гиностемма (СИ)"
Автор книги: Катерина Крутова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Она не возражает, принимая меня, как данность нового времени, грядущей войны, которую мы так долго исподволь ведем с Графом. Сама того не сознавая, юная Повилика вызывает нас на бой, сталкивает в прямом противостоянии тех, кто давно научился скрываться и действовать исподтишка. Потому все дальнейшее вызывает у меня стойкое дежавю – и наша прогулка через лес, похожая на бег с препятствиями, и косые взгляды Клематиса, обвиняющие меня во всех смертных грехах и одновременно требующие ускорить шаг, и звонок Лунной Ипомеи с историей о краже и похищении. Мы одновременно узнаем в преступной старушке Роуз – экономку Графа и одинаково удивляемся природной силе парнишки, вырастившему вербу на схватившей его руке. Видения Клематис чертовски подробны и реалистичны, словно залезаешь в чужую шкуру, пропуская через себя эмоции, ощущения и опыт. Неудивительно, что юную Повилику трясет, даже я, проживший полтора века, не готов к яркому взрыву материнской ярости. Потому не сразу отпускаю из объятий ту, кто хлюпая носом, использует мою рубашку вместо носового платка.
«Спасибо», – шепчет девчонка без слов, подключаясь к нашей волне, а я в ответ неуловимо целую русую макушку, пытаясь унять безудержный круговорот хаотичных мыслей.
Разговоры в машине больше предназначены для Стэнли. В общении с Клематисом речь не требуется – попытка похищения ее брата точно сломала между нами последнюю преграду недоверия. Что бы ни было сокрыто в моем прошлом, какие бы преступления и тайны я ни пытался утаить, мисс Эрлих больше не видит во мне вселенское зло, скорее защитника. Теперь, данное ее теткой определение «воин» сквозит в девичьем сознании не тревогой, а надеждой на помощь. Она верит, что я смогу уберечь ее семью. Хотел бы я и себе толику этой детской наивности, но прожитая жизнь не оставляет места для гибельных заблуждений.
– Свяжись со своими, организуйте круглосуточное наблюдение за особняком. Отправь команду к Башне, пусть изучат активность. Узнай, кому поручили вести ограбление, проверь надежность и связи с Орденом, – пояснять не требуется, с лица О’Донелли исчезла привычная дурковатая ухмылка, Стэнли собран и сосредоточен. Перемежает ирландскую речь смачными ругательствами всех мировых языков, изредка задает уточняющие вопросы, не отвлекается от экрана планшета и просит высадить его на подъезде к Генту. В респектабельный пригород, где среди старинных вилл и поместий расположился бывший профессорский особняк, мы приезжаем незадолго до заката.
Повилика выпрыгивает из автомобиля, не дожидаясь, пока я открою ей дверь, и стремглав несется по гравийной дорожке через палисадник к увитому вечнозеленым плющом крыльцу. Входные двери открываются, стоит девичьей ступне коснуться первой ступени, и невысокая белокурая женщина выбегает навстречу дочери.
Я, неприглашенный, стою опершись о горячий капот и наблюдаю издалека. Бесконечно разные внешне, единые по своей природе, две женщины, перебивая друг друга, захлебываются потоком новостей. Наконец младшая машет мне, прежде чем скрыться в доме, и я иду под изучающим взглядом синих, бездонных, как летнее небо, глаз. Про таких итальянцы говорят «Bella Donna». Ипомея белая, Лунный цветок, Лика – Повилика, снявшая проклятие, воплощение мягкой женственности, от легкой томности движений до притягательной округлости форм, в отличие от порывистой, резкой дочери, еще не переросшей юношескую угловатость и не осознавшей в полной мере свою красоту и ее власть.
Я чувствую ее силу, незримыми путами тянущуюся ко мне, вижу едва заметное перламутровое свечение под кожей, ловлю отголоски эмоций. Не дойдя пары метров, останавливаюсь, оставляя выбор за хозяйкой дома. Одно слово или жест, и я развернусь, присоединюсь к Стэнли, стану незримым стражем покоя «оплетающих сестер», но Ипомея сама спускается, протягивает мне руки, а синие глаза внезапно вспыхивают фейерверком огней. В них зелень лета сливается с золотом осени, лучится лазурь небес и чернеют угли костров.
– Ну здравствуй, мой блудный сын, – звучит в сознании голос не Лики, но Первородной средь всех Повилик.
*
Когда мы все вместе собираемся на просторной кухне семейства Эрлих, я ловлю себя на ощущении дома. Будто знаю их сотню лет: и радушную Лику, больше не говорящую со мной от лица породившей нас повиликовой матери; и молчаливого Влада, настукивающего на столешнице ритм неизвестной мелодии; и неугомонного тезку – четырехлетнего Карела, кажется, решившего мне показать за раз все свои умения – от хождения колесом до ловкого плевка через всю кухню в открытое окно. Моя история, мое прошлое принимаются ими без вопросов, как должное. Лишь изредка Лика касается моей руки, считывая намерения, точно детектор лжи. Она заваривает чай на воде из Халлербоса, смешивает росу с каким-то ароматическим маслом, поясняя: «Лучший рецепт моей матери», и практически насильно натирает им виски и запястья дочери, а после берется за сына. Долго крутит в пальцах капсулы с первым снегом.
– Мгновенное, но краткосрочное усиление наших способностей, после наступает упадок сил. Для полного восстановления потребуется несколько суток. Используйте в крайнем случае, – поясняю, мимолетом бросая взгляд на Клематис. Девчонка подозрительно тиха, залипла в смартфоне и даже краешком мысли не участвует в беседе взрослых. Изредка прикусывает губу и хитро щурится. Не иначе, что-то замышляет.
Изъявляю желание увидеть легендарную библиотеку месье Либара и помочь с наведением порядка, чем вызываю благодарную улыбку старшей Повилики. В просторной комнате форменный разгром, полиция отбыла недавно, обойдясь фотографиями и беглым осмотром места преступления. Первая же поднятая мною с пола книга оказывается редчайшим изданием «Заметок о Шерлоке Холмсе». В разоренных графом парижских апартаментах остался подаренный мне Артуром* (имеется ввиду Артур Конан Дойл) экземпляр с авторской подписью. Бережно раскрываю тканый переплет, ловлю знакомые слова и мысленно отправляюсь в воспоминания, где в клубе дымят трубки с вишневых табаком из Кавендиша, в хрустальном бокале тягучий портвейн, а сэр Артур Конан Дойл подкручивает усы, негодуя о плебейских вкусах публики, требующей еще приключений полюбившегося сыщика.
«Я должна убедиться сама», – получаю по внутренней связи и только после этого подмечаю – Клематиса рядом нет. Воспользовавшись суматохой, девчонка слиняла. Стараясь не поднимать панику, пытаюсь настроиться на ее волну, но в ответ тишина. То ли неугомонная уже отдалилась на недоступное для нашего радио расстояние, то ли наконец-то научилась блокировать мои обращения. Минут через десять неладное чует и старшая Повилика – бросается к стеклянным дверям, ведущим в сад, но останавливается, принимая звонок на смартфоне.
– Мам, не волнуйся, мне надо кое-что уладить. Скоро вернусь, – тараторит динамик и отключается прежде, чем Лика успевает возразить в ответ.
Заверяю встревоженных родителей в безопасности дочери, мысленно проклиная свою беспечную расслабленность, накрывшую в этом уютном доме и молодую горячую глупость, не поддающуюся логике и здравому смыслу. Стэнли отвечает мгновенно, вызываясь проследить за непоседливым цветком, ищущим приключений на свой бутон.
И мы продолжаем прибираться в библиотеке, постоянно прислушиваясь внутренним чутьем, не грозит ли опасность одной из нас.
*
На ночь мне выделили гостевую спальню, но вместо этого я задремал на кушетке в библиотеке. Под ворохом старых газет обнаружился пропущенный грабителями дневник Виктории Ларус – несистематизированное обрывочное исследование о природе повиликового рода, которое моя несостоявшаяся возлюбленная вела всю жизнь. Чтиво это путаное и странное, имеющее для меня единственную ценность – почерк Тори подобен стеблям барвинка, а фиолетовые чернила напоминают цветы на изгибе тонкой шеи. Я привычно тону в сладострастных фантазиях, где сыплются на пол жемчужные пуговицы, обнажая ключицы и мягкую грудь в плену корсета. Только в этот раз в моих грезах тело моложе и тоньше, а на более смуглой коже красным абрисом пламенеет клематис. Черт!
Слышу и чувствую ее раньше, чем вижу: бледным дрожащим призраком мисс Эрлих стоит за стеклом в саду. Она не в себе – вместо мыслей истерический плач, бессвязные обрывки эмоций отбивают набат нервного срыва. Распахиваю двери и практически спасаю ее от падения. Юная Повилика повисает на мне, цепляясь скрюченными пальцами за плечи, впиваясь ногтями в кожу, не щадя тонкий батист рубашки. Бледные губы пытаются бормотать слова, но вместо них исторгают только кашляющий хрип, будто связки надорвались от долгого крика. Приходится подхватить ее на руки и отнести на кушетку. Клематис льнет к груди, трясется в бесконтрольном припадке и не отпускает, приходится оставить ее у себя на коленях. Глажу по волосам, шепчу успокаивающие глупости, исподволь разглядывая – джинсы разодраны на коленях, на грязной блузке не хватает пуговиц и ворот распахивается, открывая аккуратную грудь в черном кружеве белья. В волосах застряла листва и иголки хвои, под ногтями грязь, часть обломана до крови. На нижней губе ранка – тонкая кожа разорвана, а на щеках отметины синяков. Такие бывают от жесткой хватки, когда силой вырывают поцелуй.
– Тебя нужно обмыть и осмотреть, – порываюсь встать и отнести беглянку в ванную, но она отрицательно мотает головой и жмется сильнее. В отрывочных образах вспыхивает графский наследник с темными от похоти глазами.
Как я мог отпустить ее одну?!
– Он тебя…? – сам не понимаю, говорю вслух или мысленно транслирую вопрос. Кажется, девичья истерика передается и мне. Хочется сорваться в ночь и выбить из смазливого доктора искусств весь дух, сравняв внешний облик с внутренней сутью.
Клематис ожесточенно качает головой.
– Нет-нет-нет! – отбивается отрицанием, пока кулачки колотят по моей груди.
– За что?! – вопрошает, поднимая на меня заплаканные глаза. А я, не сумевший защитить, теперь не нахожу слов, только укачиваю в объятиях, стараясь спрятать от всего мира. Девочка затихает, только шмыгает носом и продолжает цепляться за ворот рубашки, того и гляди оторвет. А затем, предпринимает самую странную из возможных попыток вернуть себе контроль над происходящим – стремительно обвивает за шею и впивается мне в губы.
Это не ласка, не проявление страсти, а жест отчаяния. Повилике хочется самой решать с кем и как быть, ей, только-только избежавшей насилия, нужен выход, приложение накопившихся страстей, иллюзия верности принятого шага. В ее мыслях бездна, куда нас обоих увлекает этот негаданный поцелуй. Ее губы солоны на вкус, а ранка кровоточит тягучим соком, но она терзает себя, наказывая за обманутое доверие, оплакивая утраченные надежды и растоптанные мечты. Клематис рвется глубже, настойчиво вымогает ласку, но испуганно замирает, когда я отвечаю. Робеет, ощутив касание кончика языка, пытается отстраниться на вдохе, но я ловлю ее дыхание, облизываю капельку проступившей на ранке крови, а затем увлекаю за собой, откидываясь на кушетку, продолжая покрывать поцелуями синяки и ссадины, губы, щеки, шею и выемку ключиц. Позволяю лишь на миг отстраниться, чтобы заглянуть в удивленные глаза и постигнуть глубину нашего падения.
Полина улыбается – грустно и слишком взросло – не разрывая взгляда упирается лбом в мой лоб и погружает в свой самый страшный сон – кошмар, который недавно пережила наяву.
Верба
Без господина нет жизни и Повилике. Как человек не может без воды больше нескольких дней, так и мы вянем от долгой разлуки. И только тот, в чьем сердце пустим корни, тот, кто поддерживает в нас жизнь, сможет эту жизнь зародить. Наши дочери рождаются не от любви – они дар, уникальный росток, продолженье своих отцов и преемницы материнского проклятия. Ни один мужчина не позарится на Повилику, чужое семя не прорастет в лоне, и не падет от наших чар другое сердце, покуда жив Господин.
Из дневника Виктории Ларус. Сохо. Лондон. 325ый год от первого ростка, падающие листья в первую ночь стареющей Луны.
Смартфон разрывался сообщениями от Рейнара – фото из библиотеки Святой Женевьевы, той самой где работала мадам Барвинок, витражи особняка Клюни* (государственный музей Средневековья в Париже), дурачащийся Рей с гигантским сэндвичем из целого багета на фоне старинной карусели и видео, где доктор искусств с озорной улыбкой интересуется, какой шарф идет ему больше – в стиле Модильяни или Дега? Фотографии перемежались неотвеченными: «Как твои дела?», «Раскрой лепестки восходящему солнцу», «Не могу перестать думать о нашей ночи». Постепенно возрастал уровень тревожности. В то время, когда Полина засыпала в лесной хижине в бывшей мастерской Гиностеммы, доктор Гарнье несколько раз звонил, а в полночь записал обращение: «Ты в порядке? Прости, если я сказал или сделал что-то не так».
Она скучала – по этим ямочкам на щеках и непослушной, лезущей в глаза челке, по озорному блеску голубых глаз и вечной едва уловимой улыбке губ, по мягкости прикосновений и нежности голоса, шепчущего ее имя. Но больше прочего – по простоте мира в день их встречи и легкости чувств в объятиях на полу у выходящего на море окна. Два дня в обществе Карела перевернули привычный мир с ног на голову, превратив злодеев в соратников, а респектабельных господ в преступников и подлецов. Но если виновность графа и приторной двуличной Роуз вопросов у Полины не вызывала, то в причастность Гарнье верилось с трудом. Ее наивное сердце позволило прорасти чувствам к смазливому искусствоведу, ее повиликовая натура тянулась назвать Рейнара своим господином, поколенья зависимых женщина в ее родовой памяти призывали закрыть глаза на сомнения и отдаться своей природе.
«Была не в себе. Голова раскалывалась, проспала почти сутки, телефон разрядился. Извини, что заставила волноваться», – половина правды далась на удивление легко. Истинную историю приключений девушка решила приберечь для личной встречи, если, конечно, Рейнар пройдет придуманный ею тест на причастность к мировому злу.
«Хочу тебя видеть. Где ты?» – мгновенно отозвался телефон.
«У родителей в Генте».
«Ок. Буду через два часа».
«А как же Сорбонна?!» – Полина прикусила губу и воровато обвела взглядом беседующих на кухне. Родители и Гиностемма были увлечены друг другом, не обращая внимания на девушку, с опрометчивостью юности ввязывающуюся в опасную авантюру.
«На сегодня закончил, следующая лекция завтра вечером. То тебя час лета и минут двадцать такси. Иногда удобно иметь в родственниках миллиардера. Собирайся, пришлю за тобой uber».
Ни у кого не вызвало вопросов ее желание переодеться и освежиться после дороги, только Лика взъерошила влажные после душа волосы дочери и щедро распылила на них росу Халлербоса. Не давая поводов для подозрения, Полина позволила натереть себя бабкиными духами и согласно отправила в карман пиджака баллончик с противоядием от садоводческих пестицидов. Вместе со всеми она покинула кухню и даже сделала пару шагов в сторону библиотеки, а затем, подхватив сумку и стараясь не шуметь, прошмыгнула в дверь, выходящую на задний двор. Обернулась, виновато маякнув Карелу: «Я должна убедиться сама» и скользнула на заднее сидение уже ожидавшего авто.
В парке на берегу реки Лис зажглись вечерние огни. Рейнар ждал у старинного горбатого моста в окружении наглых жирных уток, вымогающих остатки зажатого в руке мужчины багета.
– Вез для тебя из Парижа, но это не птицы, а местная мафия, – при виде девушки мужчина радостно улыбнулся, а самый упитанный селезень с возмущенным кряканьем требовательно ущипнул его за штанину.
Полина рассмеялась. Если в дороге ее еще мучили сомнения, то вид доктора искусств, отбивающегося багетом от пернатых попрошаек, отбросил прочь все переживания. Рейнар не мог быть частью древа зла, его непосредственная искренность была настоящей. В этом юная Повилика могла поклясться на родовом знаке. Отбросив мрачные мысли, она, не церемонясь, распинала хлопающих крыльями приставал и запечатлела звонкий поцелуй на гладко выбритой щеке.
– Мне столько надо тебе рассказать! – затараторила, едва вдохнув знакомый парфюм, но Рей с коротким смешком приложил указательный палец к ее губам:
– Сначала мой сюрприз. Обещаешь не подглядывать? – не дожидаясь ответа, ловким движением фокусника извлек из кармана пиджака невесомый шелковый шарф. – «Гвоздики и клематисы» Эдуарда Мане, выбрал на свой вкус. Нравится?
– Очень! – честно призналась Полина, разглядывая картину, перенесенную на тонкий шелк и с удовольствием ощущая прикосновение прохладной ткани. Рей сложил шарф в широкую повязку и аккуратно завязал девушке глаза.
– Ты мне доверяешь? – шепнул, оставляя на русых волосах тепло своего дыхания. Полина кивнула, позволяя взять себя за руки и вести в неизвестном направлении.
По ощущениям, прогулка заняла около десяти минут. Мелодичный голос Рея одобряюще направлял девушку всю дорогу, узкой ладони было уютно и спокойно в теплой мужской руке, а сердце билось в радостном предвкушении. Полина запретила себе думать о Графе, воскресшей тетке и странно притягательном мужчине, обвитом черной завядшей лианой. Просто девушка на свидании с парнем, по которому многие сходят с ума.
– Чудесные духи, – заметил Рей, развязывая шарф.
– Спасибо! – внутренне ликуя, Полина отметила: «Парфюм против Садовников на него не действует! Первый тест пройден успешно».
Небольшая поляна одной стороной выходила к реке, спускаясь в воду крутым каменистым склоном, а по центру в обрамлении лоз вечнозеленого плюща светилась огоньками десятков свечей ажурная деревянная беседка.
– Как…? – восторженно выдохнув, Полина замерла на опушке. Довольный собой Рей вынул из кармана пульт дистанционного управления – одно нажатие кнопки заставило пламя мерцать, как под порывами ветра, другое сменить мягкий белый свет на радужные всполохи, третье выключило иллюминацию, погрузив поляну в густые сумерки надвигающейся ночи.
– Красиво. Когда ты успел это организовать?
Рейнар неопределенно пожал плечами и с выражением торжественной загадочности поклонился, подавая руку:
– Мадемуазель Эрлих, соблаговолите ли вы составить мне компанию за скромным ужином на берегу Лис?
– Это будет мне в удовольствие, доктор Гарнье, – с трудом подавляя смех, Полина присела в чопорном реверансе.
Пол беседки был устелен пушистым ковром, на котором лежал целый ворох разноцветных подушек. На низком столике среди свечей стояла пузатая бутылка вина и два бокала. Повинуясь порыву, Полина скинула туфли и с наслаждением погрузила босые ступни в длинный мягкий ворс. Ноги утонули по щиколотки, внезапно захотелось упасть в гору подушек, растянуться, закрыть глаза и отпустить бесконечно долгий день, полный событий и переживаний.
Пока девушка осматривалась, мужчина открыл вино и подал ей бокал. Густая, насыщенная, почти непрозрачная на просвет жидкость дразнила ароматом красных ягод и скошенных пахотных полей.
– За волшебство и искусство! – эхом на звон хрусталя отозвался вечерний парк. Зашелестели листья, зашептала, припадая к земле трава. Но юная Повилика не обратила внимание на тихий голос природы – ее вниманием всецело завладел Рейнар Гарнье.
– Странный вкус, – чуть пригубив вино, Полина задумчиво качала бокал в руке. Что-то неуловимо знакомое сквозило в нотках напитка, что-то узнаваемое и простое, но никак не поддающееся определению.
– Это ваниль от долгой выдержки в дубовой бочке, – Рей с видимым удовольствием смаковал вино и разглядывал девушку. – Из погребов дяди, у него отличная коллекция. Некоторые экземпляры насчитывают пятьсот лет.
Упоминание графа подействовало на Полину подобно отрезвляющему уколу интуиции:
– Вы близки с ним? Где-то читала, что он назвал тебя наследником своего дела… – вернув бокал на столик, она внимательно следила за реакцией собеседника. Рейнар залпом допил вино и, приблизившись вплотную, нежно взял ладони девушки в свои:
– Мне нет никакого дела до графского наследия. Я всегда хотел заниматься именно тем, чем занимаюсь сейчас – историей искусств. Но наша семья жила довольно бедно и вряд ли смогла бы позволить для меня дорогое образование. Когда пятнадцать лет назад на похоронах моего деда появился богатый господин – это было как благословение и невероятная удача. Он оказался двоюродным братом отца, помог родителям с работой, взял на себя расходы по моему обучению. Детей у графа нет, что делает меня возможным наследником и завидным женихом, но сейчас я не хочу обсуждать дела дяди, корпорации, Ордена и даже свои изыскания. – Рей принялся целовать прохладные пальцы Полины, – В моих мыслях только ты, мадемуазель Эрлих. Я хочу ласкать тебя, обладать тобой, и чтобы это мгновение длилось вечно.
– Подожди, – упоминание Ордена Садовников отозвалось тревогой в сердце Полины.
«Пришла пора для второго теста», – подумала девушка и заглянула в стремительно темнеющие голубые глаза. Бездонная чернота зрачка разрослась, занимая всю радужку, дыхание мужчины участилось, а к аромату парфюма добавились тяжелые древесные ноты.
– Пустишь в свою память? – Полина начала сомневаться в удачности плана, когда пальцы Рея сжались в ответ с силой чрезмерной для согласного рукопожатия. Но отступать было поздно и некуда. Облизнувшись с хищным прищуром, мужчина кивнул. Нехорошее предчувствие заскребло ноготками по девичьему сердцу. Юная Повилика выдохнула, прикрыла глаза, настраиваясь, и отправила тонкие лозы с цепкими усиками по незримому родовому древу в поисках следа, оставленного ветвью Рейнара Гарнье. «С Гином ведь работает?» – убеждая саму себя, тянулась в безответную пустоту, но не чувствовала зацепки и не различала света в кромешной тьме. «Ничего? – удивленно спрашивала и с ужасом подтверждала, – Ничего!» Пусто, как если бы перед ней был обычный человек. С Карелом Полина ощущала то непробиваемую стену упрямства, то давящую отталкивающую мглу отчуждения, то колкий, издевательски пронизывающий холод насмешки, но сейчас она проваливалась в небытие, где никогда не было и следа чьего-либо присутствия.
«Он не один из нас!» – осознала, резко распахивая глаза и в то же мгновение, притянув девушку к себе, Гарнье накрыл ее губы своими, властно подминая, настойчиво проникая языком внутрь и требуя ответа.
– Ты сказал «Ордена»? – с трудом ухватив глоток воздуха, прошептала Полина, ощущая, как вместо страсти тело наливается тяжелым свинцом тревоги.
– Вольных садовников, – кивнул Рей, переместив внимание на девичью шею, перемежая слова покусываниями и поцелуями, – элитный кружок то ли ландшафтных дизайнеров, то ли флористов.
– Ты один из них?! – чувствуя, как пальцы немеют от подкатывающего ужаса, Повилика попыталась отстраниться, но мужчина вскинул на нее прожигающий взгляд. Небесную лазурь глаз Рейнара поглотила ночная мгла – и в черной бездне зрачков горело пламя бесконтрольной похоти. Полина охнула, неготовая к таким изменениям, отталкивая, отступила на шаг, но споткнулась об одну из подушек и повалилась в их кучу. Плотоядно усмехнувшись, не удосуживаясь расстегиванием, Гарнье рванул рубашку на своей груди, обнажая знак в виде мирового древа. В свете свечей на расстоянии вытянутой руки четкие линии татуировки контрастировали со светлой кожей.
– Она обычная, – ахнула Полина. Убеждаясь в догадке, протянула руку коснуться рисунка но отдернула, как от ожога. Родовые знаки Повилик, как и лоза на теле Гиностеммы, прорастали из глубины, продолжая натуру, отражая суть волшебства. А под сердцем Рейнара накололи тату с помощью иглы и красок. Эти линии вышли из-под руки умелого мастера, и никак не могли быть порождением природной магии.
– Ты обманул меня! Знак появляется, когда вы встречаете любовь! А это простая татуировка! – Полина постаралась отползти от нависающего над ней мужчины. Рейнар криво усмехнулся, не сводя с девушки пугающих темных глаз:
– Вот как? Удивительные подробности. Интересно откуда?
Полина испуганно поджала губы – особенности возникновения родовой метки ей рассказал Карел, и только что она выдала их возможному врагу. В том, что Гиностемма был прав насчет графского наследника с каждой секундой девушка сомневалась всю меньше. В мужчине, чьи руки уже крепко сжимали ее бедра, двигаясь все выше, чье прерывистое шумное дыхание вызывало мурашки не страсти, но испуга, нежный внимательный искусствовед угадывался с трудом.
– Может ты и права, и я не такой, как ты. Просто однажды проснулся, а на груди это дерево, опухшее, кровоточащее, выросшее за ночь. Граф сказал это знак, мое предназначение, и в тот же день я нашел тебя в Сети, – Рей навалился на девушку, вдавливая в ковер, вжимая в бархат подушек и принялся бесстыдно шарить по телу, сдавливая грудь, подсовывая ладони под напряженные ягодицы, стараясь раздвинуть коленом сжатые ноги.
– Перестань! – выкрикнула Полина, и тут же была заглушена властным грубым поцелуем. Пытаясь вывернуться, принялась елозить под тяжелым телом, отворачивая голову, сжимаясь в комок. Но руки Гарнье, еще недавно такие мягкие и добрые, зло схватили ее, пальцы вонзились в щетки болезненной хваткой, заставляя смотреть в жуткие черные глаза, где похоть победила все чувства.
– Я же тебе нравлюсь, Полина-Повилика. И ты нравишься мне. Так сильно, что я готов бросить все лишь бы быть с тобой. Зачем нам усложнять? Зачем ждать и откладывать? Ты же хочешь меня!
Рука мужчины накрыла и сжала сквозь джинсы девичий пах. Скулящий стон сорвался с искусанных губ Полины, и Рейнар тут же трактовал его как одобрение:
– Видишь? Горячая, сладкая, сводишь меня с ума…. – Гарнье припал к ее шее, болезненно прикусил кожу, провел языком от подбородка до виска.
Полин зажмурилась от отвращения, пытаясь отвернуться, но пальцы Рея лишь сильнее впились в щеки.
– Пусти меня! – взмолилась отчаянно, пытаясь спихнуть мужчину, но силы были не равны. Ее сопротивление только сильнее раззадорило, рванув за ворот шелковую блузу, он ухмыльнулся, увидев в пройме вьющийся стебель клематиса, скрывающийся под тонким кружевным бельем.
– Я желал тебя с первой встречи, бредил тобой еще толком и не узнав. А сегодня ты станешь моей! – оторванные пуговицы утонули в ворсе ковра. Продолжая стискивать одной рукой рот Полины, другой мужчина оттянул черное кружево, освобождая грудь, припадая к ней долгим кусающим поцелуем.
Девушка пыталась кричать, отбиваться, но все без толку.
«Он же садовник! Почему не действуют духи и вода?!» – вспыхнуло в паникующем мозгу, когда вниз скользнула молния джинсов.
Капсулы с волшебным снегом остались на кухонном столе в доме родителей, но в кармане пиджака лежал баллончик с росой из Халлербоса. Извернувшись, Полина ухитрилась вытащить аэрозоль, изо всех сил оттолкнула Рейнара и распылила ему в лицо все содержимое.
Мужчина опешил. Секундного замешательства хватило, чтобы девушка подскочила, кидая в него подушки, пустой флакон из-под росы, бутылку с недопитым вином и несколько светодиодных свечей.
– Помогите! – заорала во все горло, перелезая через перила беседки.
– Полина, постой! – почувствовала, как Рейнар схватил ее за край пиджака, увернулась, освобождаясь из рукавов, оставляя одежду в руках преследователя и ловя стойкое чувство дежавю. Так же выбегала она из спальни Гиностеммы, кажется, вечность назад. Только тогда ей не было и в половину так страшно, как сейчас. Жуткие черные глаза Рейнара, его действия, не человеческие и даже не звериные, одержимые страстью, не принимающие «нет», отрицающие ее чувства – это был кошмар наяву.
Лист плюща оцарапал щеку, иголка хвои впилась в босую ступню – жуткий сон, воспоминания первой Повилики воплощался, разжигая первобытный ужас жертвы. Ветви цеплялись за одежду, кряжистые вековые корни усложняли бег. Знакомый парк в темноте стал враждебным, пугающим, чужим. Она не чувствовала ног, ссадины жгло и мучительно кололо в боку, но, спотыкаясь и падая, она вновь поднималась, чтобы бежать вперед, не разбирая дороги, чувствуя за спиной шум погони.
– Полли!
– Отстань! – крикнула через плечо, убеждаясь, что Рейнар пустился за ней следом.
– Погоди! – мужчина был явно в хорошей физической форме.
– Спасите! – заорала во весь голос, сбивая дыхание, надрываясь до раздирающего кашля, споткнулась в темноте и рухнула коленями в землю.
Все было точь-в-точь, как пятьсот лет назад, только теперь не первородная Повилика искала спасения от барона Замена, а Полина Эрлих, отмеченная клематисом, пыталась спастись от человека, еще минувшим днем считавшегося господином ее сердца.
– Защити меня, – взмолилась Первородной, царапая ногтями дерн, шепча ту же молитву или заклинание, что давным-давно до нее другая невинная душа.
– Полина! – раздалось так близко, что воздух прогрелся жаром чужого тела.
– Нет! – выкрикнула, оборачиваясь, скалясь как загнанный в ловушку дикий зверь, вырывая из сердца ростки любви к смазливому искусствоведу, швыряя в него комья влажной апрельской земли и поражаясь, как они прямо на глазах твердеют, ощериваясь мгновенно сохнущей травой, в полете теряющей молодую сочность и зелень.
Гарнье едва успел прикрыться, останавливая импровизированные снаряды, недоуменно стряхнул с одежды грязь, шагнул, протягивая к ней руку и внезапно замер, удивленно глядя под ноги.
Побеги темно-зеленого растения стелились по земле, норовя опутать, забраться под штанины, пытаясь остановить.
– Это ты делаешь?! – Рейнар уставился на отползающую прочь девушку. Лицо его вновь стало обычным, маска одержимости спала, вернув глазам небесную лазурь. – Полина, что происходит?
– Ты такой же, как твой дядя! Монстр, как те, кто пытал нас, сжигал на кострах, не считал за людей! – она выплевывала слова, с наслаждением видя, что каждое попадает в цель, болью отпечатываясь на красивом лице.
Осознав, что мужчина больше не пытается ее преследовать, остановленный то ли внезапно разросшимся плющом, то ли муками совести, Полина вскочила и припустила прочь, то и дело спотыкаясь и падая, натыкаясь на деревья и кустарники, придя в себя только на освещенной аллее и запрыгнув в первое попавшееся такси.
Истерика накрыла ее уже на подъезде к дому. Сил едва хватило дойти до дверей библиотеки и рухнуть в объятия Гиностеммы.
*
В янтарно-карих глазах стоят слезы. Она кусает губу и смотрит на меня, не решаясь даже дышать. Доверяя выбор и свою жизнь тому, кто не то, чтобы хорошо умеет распоряжаться вечностью. Сажусь, все еще держа в объятиях, гоню возбуждение, так некстати тянущее в паху, оправляю блузку, сползшую на плечо, обнажившую бесстыдно алеющий клематис, медленно вынимаю из растрёпанных волос веточки, листья, хвою и все это время не отвожу взгляд, не выпуская Повилику ни из поля зрения, ни из мыслей. Дерзкая, своевольная девчонка сейчас растерянна и тиха. Облизывает губы, а затем тянется ко мне, зажмурившись, точно боится смотреть. Я для нее возможность забыться, сбежать из пугающей темноты парка, стереть память о грубости одних рук нежностью других. Обрываю порыв, отстраняясь, и Клематис жалобно скулит от обиды. Надувается по-детски демонстративно, но бросает на меня полные любопытства взгляды – ждет, что скажу и сделаю в ответ на увиденное.
