Текст книги "Леди, которая любила лошадей (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Порой она просто невозможна, – Ефимии Гавриловне определенно было неудобно.

– Невозможна ты со своими приличиями. Господи, да я знаю, что у тебя кто-то есть. Не знаю, правда, кто… ты думаешь, что Нюся дура? А я вовсе не дура. Я, может, вижу, когда ты счастлива. И радая даже. А если он не хочет жениться, то пускай себе идет лесом, мы тебе другого мужа найдем, достойного…

Нюся подхватила матушку за руку.

– Не слушайте ее, – взмолилась Ефимия Гавриловна, покрасневши столь густо, что того и гляди удар хватит.

– Не слушайте, – согласилась Нюся. – Только… вот скажи, зачем ты в том году пять пудов динамита купила?

– Нюся!

– Для хозяйственных нужд, – Нюся явно передразнила матушку. – А привезли их к нам на подворье. И еще никому-то не велено было в ящики заглядывать, но Манька все равно заглянула, потому как…

– Господи, дай мне силы…

– И сказала, что там что-то не понятное. Но Манька – дура необразованная, она динамит в жизни не видела. А я видела. И узнала. И куда, спрашивается, они подевались?

– Меня попросили!

– Кто?

– Не твое дело!

– Может, не мое, а может, как раз мое-то… не тот ли усатый тип, который потом заполночь приехал и ты сама его встречать вышла. И даже платье новое надела, а еще волосы завила. Мне Манька сказала, что как этот тип приходит, то ты наряжаешься и волосы завиваешь, а еще велишь готовить гусиную печенку с артишоками.

Краснота становилась гуще.

– Все знают, что артишоки нужны для мужской силы. Только этот, усатый, страшный, что смерть… мне он совсем вот не понравился. Но это я раньше думала, что нужно, чтобы мне нравился. А теперь я поумнела. И так говорю, пусть он по-приличному приходит и про намерения свои говорит прямо.

Ефимия Гавриловна прижала руки к груди.

– Простите, – пролепетала она.

– А то ишь… – Нюся не заметила, что матушка остановилась. – Ходить ходит, артишоки ест, динамит берет, а как жениться, так сразу в кусты…

Купчиха покачнулась.

И мешком осела на пол. Демьян и подхватить не успел. Нюся же, нахмурившись, посмотрела на матушку.

– Вот… а я ей говорила, что в старости надо пилюли принимать.

– Какие? – Демьян присел и приложил пальцы к шее, желая убедиться, что несчастная просто чувств лишилась. Пульс наличествовал.

– Какие-нибудь. Чтоб для нервов. И что вы над ней сидите! – Нюся топнула ножкой. – Берите и несите!

Демьян подхватил женщину на руки и огляделся, но Никанора Бальтазаровича, который совершенно точно в зале присутствовал, рядом не наблюдалось.

– Куда?

– Куда-нибудь… может, вы ее поцелуете?

– Зачем?

– Чтобы в чувство привести.

– Знаете, я, пожалуй, другой способ выберу, – Демьян вышел на улицу. Утро выдалось на удивление прохладным. – Она и сама придет.

– Все-таки скучно быть старым, – заключила Нюся. – Ничего-то вам не нужно, ничего-то не интересно…

– Отчего же…

Уложив Ефимию Гавриловну на лавочку, Демьян огляделся в поисках хоть кого-то, кого можно было бы отправить за целителем. Нет, может статься, что обморок этот исключительно нервический и особого вреда от него здоровью не будет, но вдруг и вправду несчастная больна.

– Скажите, вы не думали, что будете делать, если вашей матушки вдруг не станет?

Нюся нахмурилась.

– Почему не станет?

– Не знаю…

– Она старая, конечно, но не настолько, чтобы просто взять и помереть.

– А если замуж выйдет? – Демьян перехватил запястье. Сердце билось ровно и сильно, да и краснота отступила и ныне женщина казалась спящей.

– И что?

– И, допустим, супруг ее скажет, что вы достаточно взрослая девица, которая в материнской опеке не нуждается. В лучшем случае, определит вам содержание. Или же выдаст замуж…

– А в худшем? – в глазах Нюси появилось что-то странное, недоброе.

– В худшем… сложно сказать, случалось, что люди становились сиротами при живых-то родителях.

– То есть, – Нюся топнула ножкой, – полагаете, она со мною так поступит?

– Надеюсь, что нет… но однажды вы так или иначе, однако останетесь одна. И что вы будете делать?

Ответом стало легкое пожатие плечами.

– Что-нибудь… а вы бы не стояли, но позвали целителя, что ли?

– Не надо, – подала голос Ефимия Гавриловна. – Извините, ради Бога… за мной прежде не водилось такого, а тут… духота… и Нюсенька, будь добра, принеси водички.

– А почему я? – возмутилась Нюся. – Пусть вот он бегает…

– Принеси воды, – голос прозвучал необычайно жестко. – Кажется, я слишком уж много воли тебе дала. Ничего… исправим.

Нюся фыркнула.

И отвернулась.

– Кстати, – небрежно бросила она. – У него с физией что-то неправильное…

– Это… последствия лечения, – Демьян мысленно отругал, что все ж не придумал причины, которая хоть как-то бы да объясняла произошедшие в нем перемены.

– Ага, – ответила Нюся. – Конечно… скажите только, у кого лечились, чтоб я ненароком не попала, а то еще вот также перекривит…

– Нюся!

Ушла она, двигаясь нарочито медленно, всем видом своим показывая, что никуда-то не спешит. А если маменьке водицы восхотелось, то пускай кого из прислуги пошлет.

Сама Нюся, чай, не прислуга.

– Извините, – Ефимия Гавриловна села и принялась поправлять прическу. Всем видом своим она показывала, что, если с ней и случилась минутная слабость, то осталась она позади, и ныне Ефимия Гавриловна чувствует себя вполне даже неплохо. – Мне жаль, что вам пришлось выслушать все это… и до крайности неудобно… и… поверьте, тот динамит нужен был и вправду для хозяйственных нужд. И я понимаю, что, возможно, получила его не совсем, чтобы законно, однако…

Она тяжко вздохнула.

– А любовник… женат он. И хороший человек, и вместе нам неплохо, однако… даже если бы холостым был, я бы замуж за него не пошла. Уже один раз побывала и хватит. Да… а динамит… строюсь я. Камень нужен. И каменоломни имеются, вот только… старые и выгоды от них никакой. Нанимать же людишек, чтоб вручную… или вот мага… динамитом оно дешевше. Если, конечно, с разрешениями… оно-то, я понимаю… но Ганс обещал, что сам все сделает. И сделал. Вот… это вовсе давно было, кто ж знал, что запомнит? Глазастая она. Бестолковая. Но ведь родная же дочь.

Ефимия Гавриловна вздохнула тяжко.

– Идите…

– А вы?

– Нюся вернется. Она, конечно, хвостом крутит, но понимает, что если уж чересчур крутить станет, то мигом содержание урежу. А ей и без того вечно не хватает… да… замуж ее надо. Вы не передумали?

– Нет.

– Жаль. Но… понимаю.

И Демьян поверил, что и вправду понимает.

А вот взгляд, которым его проводили, Демьяну совсем не понравился.

Глава 17

Великого отъезда, который предрекал Вещерский, не случилось. Несколько особ, чрезмерно нервических, конечно, изволили покинуть виллу, но освободившиеся места тотчас были заняты.

– А что вы хотите, дорогой мой, – сказал Никанор Бальтазарович, сквозь театральный бинокль на ручке разглядывая грузную особу весьма недовольного вида.

Особа только что прибыла в сопровождении пары упитанных девиц и одной тощей разбитного вида горничной, которая ныне и кружилась над горой сумок, баулов и шляпных коробок.

Из последних можно было бы башню выстроить.

– Здесь слишком много людей и мало приличных мест, чтобы позволить такой малости, как бомба, сорвать отдых…

К особе устремились лакеи, которым она указала на багаж.

– И что теперь будет?

– Ничего особенного, – Никанор Бальтазарович стоял, опираясь на парапет. Из нумера его открывался удивительный вид на сад, темная проплешина которого спешно затягивалась зеленою травкой. Сгоревшие дерева уже заменили, арку подправили, и теперь пара магов сосредоточенно восстанавливала былой роскошный вид. Пройдет пара дней, и о несчастье напомнит разве что слегка оплавленный камень в основании лавочки. Да и то, возможно, его тоже заменят. – Наше с вами дело простое – наблюдать.

Он подал бинокль Демьяну.

– И приглядывать за известной вам особой.

– Мне это не по душе.

– Особа? Мне казалось напротив… – и глянул этак, с насмешечкой. – Симпатию вашу, уж простите, и без бинокля видать. А что до прочего, надеюсь, вы в полной мере осознаете, что давешнее покушение, пусть и было совершеннейшей случайностью, даже глупостью, но нельзя допустить, чтобы оно повторилось.

Бинокль был отличнейшим, верно, не обошлось и без крупицы силы, если все-то в нем видно было ясно и четко.

Сад.

И Нюся, которая устроилась на лавочке. Забралась на оную с ногами, причем одну вытянула, а вторую согнула, отчего поза получилась до крайности вызывающей. А может, не в позе дело, но в этом вот наряде с чересчур короткою юбкой, которая съехала, позволяя разглядеть и подвязку с камушками, даже край чулка.

Демьян понял, что краснеет и поспешно отвел бинокль от девицы.

Правда… подумал и вернулся.

Она явно кого-то ждала.

Аполлона?

Или тот, после случая в ресторации, полностью лишился Нюсиного доверия, а с ним и симпатий? Как бы то ни было, это не голое любопытство. Если Ефимия Гавриловна и вправду нездорова, а Демьян склонен был думать, что так оно и есть, то дочь ее и наследница вполне подходящая цель, ежели кто легких денег ищет. Нюся легкомысленна.

И не особо умна.

А еще падка на яркое, и голову подобной особе вскружить при должном умении несложно.

– Вещерский не простит, если с его своячницей беда приключится…

– Я сам себе не прощу.

Нюся была одна.

И все-таки… она явно кого-то ждала, кого-то столь важного, ради кого и маялась красивыми позами, ибо подозревал Демьян, что сидеть вот так, выгнув спину, опираясь лишь на руку и вторую прислонивши к голове, до крайности неудобно.

– И это тоже, – согласился Никанор Бальтазарович, доставши второй бинокль. Отчего-то Демьян совсем не удивился. – Оно-то, конечно, охрана поставлена, но сами понимаете…

Понимает.

И все же… было что-то подленькое в этой затее, сколь Демьян себя не убеждал, а все одно не способен был отделаться от мысли, что поступает дурно.

И надобно рассказать Василисе, как оно есть.

И…

Меж тем рядом с Нюсей возникла особа, которую Демьян не то, чтобы вовсе не ожидал увидеть, скорее уж удивился, увидев в этакой компании.

Белла Игнатьевна, одетая куда как проще, Нюсиному присутствию явно не обрадовалась. Как и Нюся не обрадовалась этакой гостье. Она мигом убрала ноги с лавочки и подол юбки одернула.

Сказала что-то, видать, резкое, ибо щеки Беллы Игнатьевны полыхнули румянцем. Она даже отступила на шаг, но после на лице появилось преупрямое выражение.

И Белла ответила.

Нюся… уперла руки в боки.

– Думаете, подерутся? – с интересом спросил Никанор Бальтазарович.

– Нет.

Нюся топнула ножкой, а вот Белла… вдруг усмехнулась этак спокойно и, наклонившись к Нюсе, что-то произнесла. И что-то такое, заставившее Нюсю разом растерять прежний пыл.

Она отпрянула даже.

Тряхнула куделькастой головой. И скривилась. Показалось, что Нюся вот-вот или расплачется, или вцепится Белле в волосы. Но нет, развернувшись, она удалилась быстрым военным шагом.

– Интересно, – произнес Никанор Бальтазарович и подбородок потер. – Действительно интересно… и кого это они не поделили?

– Место? – предположил Демьян.

Место и вправду было удобным. Лавочка стояла у самой ограды, отделенная от нее лишь живой изгородью. Рядом поднималась по шпалере плетущаяся роза, а с другой стороны лавочку отделяла от тропы зеленая стена кустов.

– Склонен с вами согласиться.

Меж тем Белла Игнатьевна прошлась вдоль ограды и, привстав на цыпочки, попыталась заглянуть за изгородь, которую давно следовало бы постричь.

Нахмурилась.

Топнула ножкой и извлекла из ридикюля луковицу часов.

Огляделась.

Постучала по циферблату. Лицо ее скривилась в болезненной гримасе, и Белла Игнатьевна, добравшись до лавочки, опустилась на нее. Она, в отличие от Нюси, не стала принимать красивых поз, но скорее сжалась в комок, обняла себя руками. И почудилось, что того и гляди, Белла заплачет.

– Может, ей дурно стало? – тихо поинтересовался Демьян, испытывая преогромное желание отложить бинокль и спуститься в сад.

– Может, – согласился Никанор Бальтазарович, – что будет вовсе неудивительно… с учетом того, какое лекарство она имела неосторожность принимать…

– Простите?

– Погодите. А вот и…

Белла заметила этого человека первой, вскочила, бросилась навстречу, но остановилась столь резко, будто наскочила на стену.

Сказала что-то.

И замерла, нервно кусая губы. Бледная. Растрепанная, она гляделась почти безумицей в отличие от Аполлона. Он выглядел… пожалуй именно так, как должен выглядеть состоятельный молодой человек, жизнь которого складывается наилучшим образом.

Приподняв шляпу, он поприветствовал Беллу Игнатьевну, как почудилось, с немалой насмешкой. И тросточку перевесил с одной руки на другую.

Указал на лавку.

И Белла, опустив голову, разом как-то поникнув, к этой лавке подошла. Присела она на самом краю, явно желая оказаться в каком-нибудь другом месте, но не имея сил для этого.

– Вот стервец… – то ли удивился, то ли восхитился Никанор Бальтазарович. Аполлон тем временем поставил на лавку аккуратного вида несессер.

На него-то Белла Игнатьевна и уставилась, словно завороженная.

Происходящее все менее и менее нравилось Демьяну, но стоило ему шелохнуться, как Никанор Бальтазарович тихо произнес:

– Стоять.

– Но…

– Что бы ни происходило, девушке помогут, а его нельзя спугнуть. Слишком все… нехорошо.

И вправду нехорошо.

Вот откинулась крышка несессера, правда, даже с биноклем разглядеть толком содержимое не удалось. Поблескивало стекло… какие-то то ли склянки, то ли банки.

Шприц.

Он появился в руках Аполлона, и было видно, что держат его с немалою сноровкой.

Белла замотала головой и указала на чемодан.

– Он что…

Аполлон возразил.

И постучал пальцем по стеклу. Спор продолжался недолго, но закончился победой Беллы Игнатьевны: шприц вернулся на место, а из несессера извлекли склянку с белыми пилюлями.

Белла задала вопрос.

– Редкостная пакость… – Никанор Бальтазарович поморщился. – Но похоже, что девушка сохранила еще разум… впрочем, посмотрим.

– Она…

– Морфинистка. Вернее, много хуже…

Смотреть, как нервно, содрогаясь всем телом то ли от отвращения, то ли от предвкушения, Белла Игнатьевна пытается справиться с пробкой, было до крайности неприятно.

Она вытащила эту пробку зубами.

Вытряхнула на ладонь таблетку.

Сунула в рот и замерла, закрыв глаза. Меж тем Аполлон закрыл несессер и что-то тихо произнес. Вот только был ли услышан?

– Эта зараза появилась недавно, – произнес Никанор Бальтазарович, откладывая бинокль. – Сперва-то никто внимания не обращал… сами понимаете, опий – такая вещь, без которой порой никак не обойтись. Кому от нервов, кому от подагры, кому от иных каких болей. И помогает ведь, не хуже целительской магии помогает. А главное, в любой аптеке за рубль вам бутыль отменнейшей настойки нацедят, да…

Аполлон удалился.

Демьян проводил его взглядом, сколько получалось. А после вернулся к Белле Игнатьевне, которая так и осталась на лавке. Правда, теперь она лежала, скрестивши руки на груди, ну точно покойница, разве что глаза были открыты, смотрели в небеса, а сама женщина улыбалась.

И от улыбки этой Демьяну становилось тревожно.

– То, что опий вызывает привыкание, тоже известно, однако никого-то особо не смущает, хотя, конечно, мы подавали петицию Его императорскому Величеству… – Никанор Бальтазарович вздохнул. – Третий год уже обсуждают… Но не так давно случился неприятный инцидент с одним магом… скажем так, утратившим контроль над собственною силой, что едва не привело к большому несчастью. Мага удалось вовремя изолировать. Хороший молодой человек, весьма старательный, неглупый. Из известной семьи, с хорошими перспективами, которые он, к слову, неплохо осознавал… и вот этакая беда.

– Опий?

Маги и пили-то редко.

Дар не выносил небрежения.

– Не совсем. Опий он как раз принимать не стал бы, но случилось ему давече приболеть. Кашель подцепил и такой поганый… нет, не чахоточный, но почти. А произошло сие, скажем так, в месте отдаленном, где целителя отыскать не так-то просто. Вот и присоветовали ему новое лекарство от кашля, да… «Героин»^[9] называется. Слышали, нет?

– Нет.

– И я вот не слышал. И рад был бы не слышать далее. К слову, кашель и вправду лечит неплохо, но заодно уж вызывает мощнейшую эмоциональную реакцию, этакое героическое вдохновение. И маги к оному оказались весьма чувствительны.

Белла Игнатьевна пошевелилась.

Вяло нащупав край скамьи, она поднялась, села, обвела пространство каким-то мутным взглядом.

– Хуже всего, что это лекарство, возможно, неплохое само по себе, вызывает привыкание куда более сильное, нежели опий и морфин.

Она оправила платье.

– И вновь же для магов хватает и малости… при том, что заменить «Героин» не выходит. Мы пробовали морфий и даже концентрат опия, но их прием не вызывает должного эмоционального отклика, в связи с чем больные все одно мучительно ищут именно героин.

Девушка брела, медленно, то и дело останавливаясь, но странно, она больше не выглядела больной. Исчезла прежняя мертвенная бледность, на щеках появился румянец, а к губам приклеилась улыбка, правда, казавшаяся Демьяну несколько странною.

– Что же касается людей одаренных, то здесь все сложнее. В первое время они кажутся нормальными, однако дар… сперва возрастает, причем многократно. А затем наступает момент, когда возросший, почти стихийный, он перестает подчиняться. Кроме молодого человека я имел дело с пятью иными несчастными. Четверых пришлось запечатать. Дар их представлял опасность не только для них. А разум… эти несчастные пребывали в уверенности, что проблема контроля – исключительно временная, что они справятся, что дело не в даре, а лишь в той силе, которой прибавилось.

Никанор Бальтазарович сложил бинокль в бархатную коробочку.

А ее отложил в сторону.

– К сожалению, стоит прервать прием препарата, и дар стремительно ослабевает… у первого моего пациента, некогда подававшего особые надежды, силы осталось на донышке. И вряд ли когда-нибудь он сможет вернуться к службе. Дело даже не в отсутствии дара, дело в его пристрастии, которое он, к счастью, осознает. Единственный, пожалуй, кто осознает, да…

– Это лекарство…

– К счастью, редкость в наших краях. Австрийцы производят. Говорят, в тамошних аптеках оно продается свободно и столь популярно, что его просто-напросто не хватает на то, чтобы продавать и нам. И это радует, да… радовало, – поправился Никанор Бальтазарович. – Князь Вещерский обмолвился, что в последнее время в свете появились люди, которые полагают, будто естественный дар можно увеличить с помощью лекарств.

Все это было… нехорошо.

Очень нехорошо.

Настолько нехорошо, что и думать-то не хотелось, что будет, если этакая пакость заграничная в имперские аптеки попадет.

– А там что…

– Там все интересно… с одной стороны, конечно, мои коллеги не могли не отметить этот пренепреятнейший эффект, с другой… корпорация, производящая «Героин» утверждает, что пользы от него всяко больше, нежели вреда. И многие врачи, прости Господи, – Никанор Бальтазарович широко перекрестился. – Вторят ей. А потому… пока существуют лишь рекомендации. Скажем, не выписывать «Героин» людям одаренным и детям, во избежание, так сказать…

Плохо.

Выписать-то можно кому угодно, хоть камердинеру, хоть конюху.

– Там весьма популярно мнение, что эффект привыкания вовсе не так и значителен, что возникает он лишь при злоупотреблении, да и любой-то человек, коль имеет он волю и твердость духа, способен этот эффект превозмочь.

– На деле не так?

– Мой подопечный бросался на стены, кричал безумным голосом, требуя новой дозы, при том, повторюсь, что был он человеком весьма разумным, осознающим проблему. Но во время приступа ничего-то не мог с собой поделать. Несколько раз мне приходилось погружать его в сон. Тогда-то и выяснилась еще одна… неприятная особенность. Больные вместе с даром теряют и способность к восприятию целительской силы. Стандартные методы лечения, скажем так, совершенно не помогали.

Белла Игнатьевна окончательно скрылась из поля зрения.

– Теперь вы понимаете, отчего князь Вещерский весьма озабочен появлением этого, с позволения сказать, лекарства, в Империи. Более того, ныне речь зашла, сколь я слышал, о строительстве завода, который производил бы «Героин» для нужд империи. По лицензии, которую нам с радостью продадут. И люди, желающие получить выгоду, не хотят и слышать о возможной опасности. Князь Вещерский намерен не допустить подобного, но… и его противники чрезвычайно сильны.

– А вы?

– А мое дело за малым. Смотреть. Думать. Писать доклады. Вы же, как полагаю, отмечены Господом, ибо не может человек обыкновенный обладать этаким отвратительным умением самолично находить себе и другим проблемы. Во всяком случае, то лекарство, которое, как вы утверждаете, попало в ваши руки случайно…

– Содержало «Героин»?

– Именно. И в весьма высокой концентрации… я взял на себя смелость проверить остальные флаконы, и обнаружил, что их нет.

– Нет?

– Думаю, Белла Игнатьевна, если не знала точно, что это лекарство опасно, то всяко догадывалась. И со свойственной ею решительностью избавилась от него. Зря.

– Отчего же?

– Она не маг, – Никанор Бальтазарович опустился на скамью. – И опасности для иных людей не представляет. Зависимость же преодолеть не так и просто… с учетом того, что ныне далеко не всякий целитель возьмется за ее лечение, ибо, как я говорил, у «Героина» есть до крайности неприятное свойство менять организм. Ей лучше бы принимать его и дальше… оно во всяком случае избавит от болей и кашля, возможно даже поспособствует физическому укреплению тела^[10].

Демьян покачал головой.

Что-то ему не верилось.

– Этот препарат и пытаются продать, как средство, во многом способное облегчить страдания больных чахоткой. Оно, в отличие от услуг целителя, обещает быть дешевым и доступным каждому.

И оттого во много раз более опасным.

– Откуда он… узнал?

Этот вопрос чем дальше, тем сильнее занимал Демьяна.

– Не представляю… вполне возможно, что есть амулет, позволяющий распознать изменения. Говорю же, в Австрии «Героин» используют не первый год, а потому знают о нем не в пример больше. Главное, что наш общий друг определенно знал о проблеме. И ее решении.

– Его следует задержать.

– Помилуйте? За что? Препарат вполне легален и разрешен. Конечно, тот факт, что у него нет лицензии аптекаря может, стать каким-никаким поводом, но доволи жалким, согласитесь.

Демьян согласился.

И все же…

– Вы видели, какой она была?

– Видел, мой дорогой друг. Видел. И поверьте, это зрелище лишь уверило меня, что опасности от «Героина» куда больше, нежели пользы… однако пока мы можем лишь наблюдать.

– За тем, как людей травят?

– И за этим тоже… но пока интересно, откуда он берет лекарство. И кому продает. Если Белла Игнатьевна с ее упрямством была готова на многое, полагаю, даже на то, чтобы пасть в своих глазах, то коль скоро она решится запустить руки в капиталы мужа? И на что пойдут другие люди, желая получить свое лекарство?

Вопрос прозвучал.

И повис.

А Никанор Бальтазарович тихо добавил:

– А еще это деньги… те самые большие деньги, которых вечно не хватает нашим друзьям… и которые, заметьте, можно получить легко, законно и с небывалыми преференциями в виде благодарных пациентов. И потому, дорогой мой Демьян Еремеевич, нам с вами остается лишь следить… и записывать имена. А там уж пусть решают, что со всем этим делать. И не кривитесь так, мне это нравится ничуть не больше чем вам.

Демьяну все это не нравилось совершенно.

– Со своей же стороны постарайтесь не допустить сего молодчика к Василисе Александровне…

Вот тут уж можно было и не говорить.

Глава 18

Он все же решился навестить Беллу Игнатьевну, однако дверь в ее нумер оказалась заперта. И пусть Демьян отчетливо ощущал присутствие человека за этой дверью, но по всему выходило: Белла Игнатьевна вовсе не желала беседовать с ним. И потоптавшись, чувствуя себя преотвратно, – видать, прав Никанор Бальтазарович в том, что для подобной работы нужны люди совершенно особого складу, – Демьян отступился.

Он вернется.

Позже.

Правда… сумеет ли он что-то изменить, Демьян не знал. Но это же не повод вовсе ничего не делать?

…и к вечеру дверь оказалась заперта.

А женщина за нею явно пребывала в замешательстве. Она подходила к этой двери и тут же отступала, словно боясь открыть. И вновь подходила.

Вновь отступала.

Пряталась где-то в глубине нумера, и Демьяну приходилось отступать. А на следующий день стало как-то вовсе не до Беллы Игнатьевны, хотя совесть и нашептывала, что человек порядочный сыскал бы время, подобрал бы правильные слова, сумел бы…

…выходило, что он, Демьян, не настолько порядочный, ибо время вдруг исчезло.

Оно, это время, уходило вместе с силами в землю старой конюшни, которая сама-то вся проросла туманом.

За одну ночь.

– Вот же ж погань, – сказал Ладислав, разглядывая пышные серые поля, если, конечно, он видел также, как Демьян.

Не туман.

Пыль.

Та легкая, что имеет обыкновение зарождаться под кроватью, сбиваясь в клубки, а те уже, сцепляясь друг с другом, образуют легчайшее сизое покрывало.

Нынешнее еще и шевелилось.

– Не ты ли, друг мой, – Вещерский тоже смотрел, но было очевидно, что ничего-то он не видел, вон, головой крутит, взгляд скользит поверху, ни за что-то не цепляясь, – Не ты ли говорил, будто огонь вычистит это место.

– Значит, слабый огонь был.

Некромант поглядел на Демьяна, которого вызвали спозаранку, толком ничего-то не объяснивши. И вот стоял он теперь, разглядывая нынешние пыльные россыпи с немалым сомнением и с преогромным желанием вновь пустить очищающее пламя. Правда, что-то подсказывало, что не поможет.

Меж тем некромант, что-то для себя решив, ступил-таки на ковер. И замер.

Ничего не произошло. Разве что туман зашевелился, но как-то вяло, будто через силу. Клочья его зацепились за чересчур уж узкие клетчатые брюки, но не удержались.

И вернулись к исходной куче.

– И как оно? – Вещерский к туману не приближался.

Вот ведь странно, видеть его не видит, однако ощущает, и ощущения эти, похоже, ему совершенно не по душе. Вон как кривится, будто от зубной боли. А стоит туману шелохнуться – к слову, Вещерский его беспокоит куда больше некроманта, – и княжич отступает.

– Не знаю пока… как на старом капище, там, где землю кровью заговаривали…

– Думаешь…

– Нет, убивать здесь никого не убивали. Нарочно. Смерти были, но слабые… животные, – Горецкий закрыл глаза и раскинул руки. Пальцы его паучьи зашевелились, и на легчайшее это движение туман отозвался.

Все еще нехотя.

Тяжело.

Он сползался к некроманту, явно откликаясь на безмолвный зов его. И вот уже серые клочья накрыли штиблеты, коснулись ткани, поползли по ней.

Ладислав поморщился.

И сказал:

– Говори.

– Что говорить? – уточнил Демьян.

– А что видишь… все…

– Туман. Серый. Как пыль. Был по всему полу, а теперь к тебе ползет. Только как-то… не знаю, будто мешает ему что-то.

Некромант кивнул:

– Вот и мне кажется, что мешает. Но понять не могу, что именно. А главное почему…

На этот вопрос Демьян совершенно точно ответить не мог. Зато подал голос Вещерский.

– Оцепление выставим, только… чтобы оно дальше не пошло.

– Не пойдет, – Демьян теперь видел границу, столь явную, что странно было, как он прежде ее не заметил. Она пролегла по земле, эту землю изменив, серым порохом, призраком пепла. – За пределы конюшни не выйдет. Тут его держат.

Помолчал и добавил:

– Или ее…

– В каком смысле? – Ладислав присел и коснулся пыли.

Или земли?

– Не знаю, – вынужден был признать Демьян. – Ощущения… и не надо трогать.

Не то, чтобы пыль эта представляла опасность для некроманта. Нет, опасности Демьян как раз не ощущал. Но недовольство – всей кожей. И недовольство это было… женским.

Определенно.

– Выйди, – жестко сказал Вещерский.

И Ладислав не стал возражать.

Отступал он осторожно, пятясь и щурясь, вглядываясь в серое полотнище, которое за прошедший час изменилось мало. Пыль вновь расползлась по конюшне, обжила камни, доела остатки пепла.

– И что делать будем? – Вещерский вытянул шею. Вопрос отчего-то прозвучал жалко. – Марья не даст здание ломать…

– И правильно. Вот что вы, стихийники, за люди такие? Вам бы все ломать… Зачем, спрашивается? Со временем развалится само, – Ладислав стоял на пороге и пялился в темноту. – Но сперва понять бы, с чем дело имеем…

Он обернулся и уставился на Демьяна.

И Вещерский тоже уставился.

И от взглядов этих стало как-то вот неловко, а спина мерзенько зазудела, будто намекая, что без эксперименту не обойтись, и в этом эксперименте Демьян будет самым что ни на есть главным экспериментатором.

Или правильнее будет сказать экспериментуемым?

– Оцепить, – выдал решение Вещерский. – И щит поставить.

Демьян покачал головой:

– Не надо. Ей магия не нравится.

– Тогда просто оцепить, – спорить Вещерский не собирался, и та готовность, с которой он просто принял слова Демьяна на веру, несколько смущала.

– Может… – Ладислав обернулся на леваду, где уныло бродили лошади. – Убрать куда? И людей тоже…

– Нет, – Демьян точно знал, что людям, если внутрь не полезут, вреда не будет.

И это вот знание, взявшееся из ниоткуда, откровенно пугало.

– Понятно… что ничего-то не понятно, – проворчал некромант. – Что ж… будем работать.

Следующие несколько дней прошли столь спокойно, что Василиса поневоле начала подозревать неладное. Нет, спокойствие это не было вовсе уж бесхлопотным.

Дом наполнился жизнью.

Появились слуги и служанки.

Рабочие.

Мастера.

Каталоги с образцами обоев и шелковых обивок, а то и вовсе новой мебели, выбор который, кажется, всецело захватил Марью. И на шляпки-то новые времени едва-едва оставалось.

– И все-таки пюсовый^[11] – это совсем не то, – она снимала лоскуток ткани и совала Василисе. – Сама посмотри. Как по мне, пюсовый – чересчур уж бледно, клёкло даже.

И Василиса соглашалась.

– В моде, конечно, английская зелень или еще слышала, что появилась саксонская зелень, но как по мне зеленый слишком уж тяжел. А тебе не кажется?

– Не знаю, – признавалась Василиса тихо, ибо меньше всего ей хотелось листать бесконечные эти альбомы, сравнивая все оттенки зелени и размышляя, чем же один столь уж отличен от другого.

И олива ей милее или осиновый лист.

– А может если только обивку… или лучше кармелитовая^[12], с золотым узором? – на старый диван ложились новые клочки, и Марья задумчиво склоняла голову.

Взгляд ее затуманивался.

И Василиса получала шанс ускользнуть. Нет, конечно, вечером Марья всенепременно выскажется… в очередной раз, а Василиса повинится и даже ткнет в пару клочков пальцем, и конечно, неудачно, ибо выяснится, что аккурат эти вот именно лоскутки были положены просто так, выбирать же надлежит из иных.

Из тех, что в альбомах.

Ибо Марья не знает, как Василиса хочет обставить оживающий дом. И она не желает верить, что Василиса сама этого не знает, что она бы сказала всенепременно, если бы имела хоть малейшее о том представление. Она бы вовсе оставила все, как прежде, но вот беда, и сама-то Василиса понимала, что дом пришел в полное запустение, что сам он требовал перемен. Вот только каких?